Кое-что о Чаке...

Чак думает, что смирился со всем, что происходит в его жизни. И к одиночеству привык, и к чувству постоянной жажды большего. Каждая их с отцом миссия заканчивается одинаково - он весь в синяках и ссадинах, которые, впрочем, быстро сходят. Но его никогда не покидает долбаное чувство - ничего хорошего в будущем его не ждет. Это такое странное осознание, когда и волноваться-то, вроде бы не о чем, но воздух вокруг звенит, словно предупреждает, что очень скоро будет очень плохо. Очень-очень плохо. Чак в своих обычных измышлениях умудряется не впилиться носом в Райли - он ведь элита, пилот бравого Страйкера "Эврика". Чего уж там, он и не в таких передрягах бывал, куда там какому-то работяге с его грацией до Кайдзю, вышедших из портала на прошлой неделе... - Помнишь, как заводить Егеря? - Главное, чтобы ты помнил. - Райли кивает Герку Хансену и уходит прочь. Чак скрипит зубами и дышит с тихим свистом, не отрывая глаз от широкой спины в поношенном свитере, бурчит под нос что-то неразборчивое и толкает дверь в свою комнату. Он знает, что в следующем дрифте отец обязательно увидит очередное идолопоклонство Райли Беккету. Он знает. Знает-знает-знает. Но сделать с собой ничего не может - каждый раз подсознательно ждет их случайной стычки с каким-то внезапным сквозняком под ребрами. Чак действительно старается не думать о том, что его самая большая слабость, его тайна, его заветный секрет, его стыдное желание - Райли Беккет - в шаговой доступности. Чаку хочется касаний - любого тактильного контакта. Но Чак слишком горд, чтобы просить ласку у отца, которого ненавидит - недолюбленный, несчастливый ребенок. У Райли о таком он просить не смеет даже в мыслях - только и остается, что провоцировать словами, выкручивая из Беккета эмоции, как воду из подсушенного белья. А получив по ушам, зализывать раны и лелеять каждое болючее прикосновение, каждый синяк, каждую отметину - маршал Хансен увидит это в их очередном совместном дрифте. Это какое-то сумасшествие, буйство гормонов, что ли... Чак не может найти определения своей грусти, когда Райли берется защищать японскую девчонку. Это до безобразия смешно и до вывихнутого плечевого сустава больно. - Чак, прекрати. Чак! - Мы еще не закончили. - Он рвется к Райли, как пес к хозяину, ему хочется касаний, пусть даже таких, ему хочется, чтобы Беккет вот так смотрел только на него одного. И чтобы самому близко-близко видеть перед глазами искаженное ненавистью лицо. Чаку совсем не хочется боли, точнее ему хочется совсем не этого. Его религия, выросшая из рассказов и слухов о невероятном Райли Беккете, который в одиночку вел бой с Кайдзю, со временем оформилась в нечто, совершенно иное. - Это не правильно, - думает он. - Совсем не правильно. Это... Мужчины не страдают от неразделенной любви, не плачут, не кусают губы. Такие мужчины как Чак, любимцы женщин, баловни судьбы, заносчивые сопляки, эгоистичные выродки с кучей комплексов, влюбленные в жизнь тщеславные ублюдки, вообще ничего не чувствуют. Чак хватает поводок и идет гулять с бульдогом по верхним ярусам, чтобы заглушить идиотское желание лезть на стену. Он готов пойти на что угодно, что угодно - лишь бы не думать, что беспросветно и окончательно опоздал с не нужным, дурацким признанием. Чак проходит мимо комнаты Райли прямо к выходу, разрешая псу поссать на дверь Мако Мори. Он уже знает, что после очередного дрифта прочитает в глазах отца неодобрение, поэтому сейчас готовит саркастическую язвительную речь о своей неправильной, извращенной любви к пилоту Бродяги... Чак, конечно, помнит свои вопли, и как стыдно ревел в подушку от счастья той ночью, когда узнал, что Райли нашелся - вернулся в ряды пилотов Егерей. И как думал, что любовь всей его глупой никчемной жизни - его личный идол на постаменте, Райли, - кончилась, так и не успев начаться. Скажи кому, что бравый Чак Хансен влюблен в живую легенду - засмеют. А потом еще и выпотрошат как индейку, узнав подробности... Но на деле Чака шархало от Беккета, Чак его...боялся. Чак и себя боялся, скрывая постыдное нездоровое чувство идиотской бравадой. Он думал, что нет крепости надежнее, чем собственное сознание. Что ж, он ошибся - его жизнь превратилась в полный отстой. Командор Хансен в каждом дрифте читает отца как открытую книгу: Геркулес, забираясь в Егеря, всякий раз говорит себе: "Сегодня я сделаю это. Скажу, что он - молодец, что мне нет дела до его идолопоклонства Райли, что Чак итак дохрена совершил для страны и для человечества в целом - пускай уже прекратит загонять себя". Но отец почему-то молчит, а Чак не хочет лишний раз проявлять слабость - ни перед ним, ни перед кем-то еще. И каждая их синхронизация начинается с того, что старший Хансен пропускает через себя вину и стыд младшего, его эгоистическую жажду быть первым во всем, быть замеченным. Маршал Геркулес Хансен знает - это потому что он его ценил слишком мало, недостаточно хвалил, не говорил, какой у него Чак молодец. И Геркулес знает, что Чак тоже это знает. Чак лежит в ладони Страйкера "Эврика" вниз головой, до тех пор, пока с носа не начинает капать кровь. Над заливом занимается утро. В очередную, девятую годовщину, Герк Хансен думает, что ему в пору начать писать книги для тех, кому больше незачем жить - эдакое пособие для самоубийц - ненавязчивый толчок к рубежу: "Как потерять все в борьбе за других", "Пособие для тех, кто заботится о бульдоге погибшего сына"... Ну или например вариант для особенно безнадежных, тех, кто рад и счастлив свободе: "Ты во всем виноват". Можно будет раздарить человечеству, которое забыло, чьей ценой эта свобода досталась. "Стакер, помни, это мой сын. Мой сын!" Мой, мать вашу, сын. Моя кровь и плоть, мои надежды, мои горести, мои седины. Мой мальчик. Мой...Чак. И Райли подарить. Одну. Хотя, незачем, не стоит. Чак бы не хотел, наверное. Райли с Мако сейчас в Новом Токио - тренируют молодые резервы вдали от Кайдзю, от побережья и от прошлого. Они заслуживают спокойной жизни - столько сделали... Чак тоже сделал дохрена и тоже заслужил. Но получил только голубую ленточку на мемориале. Геркулес закуривает, трет ноющее плечо и думает, что, пожалуй, план - дерьмо. Он не умеет писать книги, да и кто их сейчас станет читать. Жизнь только-только начала входить в прежнее русло - сейчас людям не до чтения. Герк ловит себя на мысли, что есть возможность встретить в Чака в бесконечном дрифте. Тогда будет целая вечность, чтобы сказать ему то, что не успел. И плевать что Чак все знает, плевать, что читал его мысли. Иногда "знать" - не достаточно. Бывают моменты, когда нужно услышать, чтобы можно было идти умирать за гребаное человечество с легким сердцем, а не с воспаленными красными глазами - мужчины не плачут. Пилоты - элита, не позволяют себе слабостей. - Сын, я..... - Знаю, отец. И всегда знал. Впервые за долгое время "отец". Не "старик", не "командир", не "второй пилот", а "папа", как прежде, когда Герку не нужно было спускаться в дрифт, чтобы узнать, что у Чака творится в мозгах. Когда Чак еще не стыдился себя и не лез из кожи вон, чтобы доказать свою профпригодность. После первой же синхронизации они перестали быть просто отцом и сыном, став, ни больше ни меньше, напарниками. - Вернись и поговорим о твоей проблеме. Командор Хансен, это приказ! - Плевать на приказ! И на тебя плевать! - Чак! - Пошел ты! - Вернись, немедленно, мать твою. Чак?! "Все было бы проще, - думает Герк, - если бы я имел мужество быть хорошим отцом. Если бы я только дал ему понять". В случае с Райли... и маршал это признает как факт и данность, все правильно Чак сделал, когда смалодушничал - Геркулес и сам не хотел бы разбираться во всех возможных последствиях. Райли никогда бы не оценил - он сам был по уши в своих воспоминаниях и в Мако. Райли срать было на тонкую душевную организацию Чака - у него у самого внутри все надрывалось и болталось на честном слове. Даже с Мако - жизнь у Райли - полный отстой. Геркулес думает: "Надо было раньше надавать Чаку по шее, чтобы и думать забыл о Беккете, чтобы выбросил из головы пустое болезненное чувство, которое, за неимением отклика, превращало его сына во что-то ужасное, злобливое, уродливое, совсем не похожее на того Чака, который был до Егерей и Кайдзю". И все же то, мать его, чувство... То самое, что выросло в Чаке... Оно не было уродливым, с какой стороны ни посмотри - ненормальным, неправильным, нездоровым, но не... уродливым. Уродливыми были Кайдзю, а чувство Чака было огромным и тяжелым, словно Страйкер "Эврика". Оно было неотделимо от Чака - выросшее из восхищения и уважения, из безграничного обожания того, о чьем мужестве слагались легенды, оно становилось все больше и больше, заполняя пустоту в сердце недоласканного в детстве ребенка. Для Чака Райли был идолом, религией, стимулом и смыслом. "Он боялся тебе сказать, потому что ты... всегда был как Бог для него". - Отличный будет эпиграф, - думает Герк и тушит сигарету в пепельнице.