Сестра Сохатого: Faded Life

"Я буду самым отвратительным Ангелом-хранителем

Меня саму хоть кто-то защитил бы

Но в моей обители нет места для жителей

Я как лакрица, конечно, на любителя"

Девон, Рождество, 1975 год. Ноги тяжело волочились по густо падающему снегу, второпях завязанные ботинки скрипели по холодному, мертвому одеялу, пока, наконец, на остановились на щербатой садовой тропинке перед крыльцом дома Пруэттов, знакомого до боли с его стенами, затянутыми высушенным на морозе диким хмелем, чернеющем на фоне белого снега, с его покатыми крышами и желтыми окнами. Кира стояла на пороге, не в силах пошевелиться, сжимая ручку рюкзака до побеления костяшек. Из трубы дома поднималась упругая струйка дыма, пахнущая елью и печеными яблоками — запах, от которого щемило в груди так сильно, что перехватывало дыхание. Это был запах ее детства, запах дома, которого у нее больше не было. Дверь распахнулась, ослепив ее ядреным, желтым светом очага, опалив онемевшие от холода щеки душным теплом, и на пороге возникла миссис Пруэтт, тонкая, пожилая женщина в ситцевой мантии в старомодный цветочек. Ее огненно-рыжие волосы, собранные в аккуратный пучок на затылке, немного растормошенные рождественской суетой, в ярком свете прихожей напоминали нимб. Ее лицо, обычно оживленное улыбкой, сейчас было мягким и печальным. Она все знала. Конечно, она все знала. С минуту она глядела на нее, во взгляде темно-карих глаз не капли удивления, как будто она ожидала увидеть ее на своем пороге. — Кирочка, родная моя! — ее голос, густой и теплый, как мед, разбил ледяную тишину. Она не стала говорить ничего лишнего — ни соболезнований, ни пустых утешений. Она просто раскрыла объятия. Болезненно поджав губы, Кира шагнула через порог, оставляя на милом светло-желтом половике мокрые следы от грязных ботинок, и тепло дома ошпарило ее закоченевшие щеки. Внутри пахло корицей, воском и чем-то неуловимо уютным, чего никогда не было в огромном, выстуженном горем особняке Поттеров. — Иди, иди, грейся, — засуетилась миссис Пруэтт, снимая с нее мокрую мантию своими мягкими, добрыми руками. — Мы тебя ждали. Фаб, забери сумку у девочки! Из гостиной, щурясь от света, вышел Фабиан. В старом, растянутом свитере, и он улыбался своей обычной, немного нахальной ухмылкой, но в его глазах читалась неподдельная тревога. — Ну что, Поттер, совсем замерзла? — его голос прозвучал нарочито бодро, пытаясь разрядить обстановку. Он легко подхватил ее рюкзак, на секунду их взгляды встретились. Кира смотрела на него немного рассеянно, отстранено, не понимая, чего конкретно от нее хотят. Ее рука упрямо вжалась в лямку рюкзака... и наконец отпустила. — Не бойся, мама накормит тебя до отвала, ты у нас не захочешь уходить. Его слова должны были утешить, но они лишь вогнали в нее новую порцию ледяного ужаса. Не уходить. А куда ей идти? Теперь ей некуда было идти. Она позволила себя раздеть и проводить в гостиную, где в камине весело потрескивали поленья, а на столе уже дымился огромный кувшин с глинтвейном. Мистер Пруэтт сидел в обшарпанном кресле, лениво читая газету. Взгляд его удивленно взметнулся на сгорбленную фигуру на пороге гостиной, пока теплые руки миссис Пруэтт стягивали с ее плеч дорожную мантию. Все было таким правильным, таким нормальным. Таким, каким должно быть Рождество. И от этого контраста — между этим теплом, этим светом, этими живыми, дышащими людьми — и той бездонной, черной пустотой, что зияла у нее внутри, ее сердце сжалось еще больнее. Она улыбнулась миссис Пруэтт, сказала что-то благодарное Гидеону, кивнула Фабиану. Она делала все, что от нее ожидали — грелась у огня, пила горячий, пряный напиток, который обжигал горло. Но внутри она чувствовала себя не спасенной, а запертой. Запертой в этой картине идеальной семьи, в этом уюте, который ей не принадлежал. Запертой с своей болью, которая была здесь инородным телом, темным пятном на светлом ковре. Она смотрела на огонь в камине и думала, что это пламя — единственное, что отражает то, что творится у нее в груди. А все вокруг — этот желтый свет, эти улыбки, этот запах яблок в карамели — было всего лишь красивой, хрупкой оберткой, скрывающей ее личную, неминуемую катастрофу. Она была дома. Но это больше не было ее домом. Она пришла сюда за спасением, а нашла лишь временное пристанище перед тем, как окончательно разбиться. И самое страшное было то, что никто за этим праздничным столом, даже добросердечная миссис Пруэтт, не видел трещины, проходившей прямо через ее сердце. Она сидела, застывшая, в глубоком, продавленном кресле, с кружкой глинтвейна в руках, который уже успел остыть. Ее пальцы не чувствовали ни тепла посуды, ни жара камина. Она была куском льда, затесавшимся в самую сердцевину этого теплого, живого мира. — Кирочка, дорогая, ты почти не ела, — голос миссис Пруэтт прозвучал тихо и заботливо. Она подсела к ней на подлокотник кресла, положив свою легкую, почти невесомую костлявую руку на ее плечо. Прикосновение было добрым, материнским, и от этого захотелось закричать. Кира еле заметно дернулась, вдыхая через ноздри. — Хочешь, я приготовлю тебе молока с медом? Как в старые времена? Кира заставила себя поднять голову и встретиться с ее взглядом. В темно-карих глазах миссис Пруэтт она увидела не просто вежливую жалость, а настоящее, глубокое понимание. И еще — тихую, твердую печаль. Это понимание было почти невыносимым. Оно требовало ответного чувства, а у нее внутри была только выжженная пустота. — Спасибо, миссис Пруэтт, все было прекрасно, — ее собственный голос прозвучал хрипло, словно чужой, будто доносясь из-под толщи льда. — Я просто... я просто устала. Пробормотала она слабо, изможденный разум пытался подобрать нужное слово, и это было единственным, что она смогла произнести. И оно не обхватывало даже толики того, что она чувствовала в данный момент - все, и одновременно ничего. — Конечно, родная, конечно, — со вздохом женщина погладила ее по спине, и этот жест был таким простым и таким правильным, что у Киры в горле встал ком. — Гидеон, помоги Фабу приготовить комнату наверху. Братья молча, без обычных подначек и шуток, обменялись взглядами и поднялись по скрипучей лестнице. Мистер Пруэтт отложил газету и внимательно посмотрел на нее поверх очков. — Они были прекрасными людьми, твои родители, — сказал он просто, без пафоса. Грубые, мужские слова утешения. — И очень тебя любили. Помни это. Всегда. Кира кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Эти слова были правдой, но сейчас они были похожи на раскаленные угли, которые бросали в ее ледяную пустоту, и от этого шипело и трескалось все внутри. Комната была готова. Та самая, гостевая, с окном во двор, где она ночевала много раз до этого, приезжая на каникулы. Все было так же: кружевное покрывало, потертый коврик, запах старого дерева и лаванды. — Если что — мы все рядом, — сказал Фабиан, оставляя ее на пороге. Его нахальная ухмылка полностью исчезла, осталась только серьезная, непривычная напряженность. — Спи спокойно, Поттер. Дверь закрылась. Кира осталась одна. Тишина комнаты обрушилась на нее, и вот сейчас, наконец, когда не нужно было никому улыбаться, никого благодарить, делать вид, что она — часть этого уюта, лед внутри нее дал трещину. Она подошла к окну и посмотрела на заснеженный сад. Здесь, в Девоне, снег был мягким, домашним. Не таким, как в Годриковой Впадине, холодным и безразличным. Она видела свое отражение в темном стекле — бледное лицо, огромные карие глаза, в которых плескалась тьма. Ее пальцы сжали подоконник. Сжались так, что побелели костяшки. Глухая, немая ярость, которую она сдерживала все эти дни, с похорон, с пустого особняка, с этой дурацкой, правильной гостиной, начала подниматься из самой глубины, сжигая лед и оставляя после себя только пепел. Она стиснула зубы, пытаясь сдержать рыдание, которое рвалось наружу. Оно вырвалось болезненно, сжимая надорванное горло тихим, надрывным стоном. Она рухнула на кровать, зарывшись лицом в подушку, которая пахла лавандой и солнцем — запахом абсолютно нормальной жизни. И она разрешила себе это. Наконец-то. Не плакать тихими, приличными слезами сиротки, а рыдать — бешено, беззвучно, исступленно, царапая пальцами кружевное покрывало, в бессильной злости на всех, на все, на несправедливость мира, который позволил этому случиться. Звук тихих шагов за дверью заставил ее резко оторвать голову от кружевного покрывало, злобно утереть слезы запястьем и резко вдохнуть воздух. В ушах гудело мелким, стальным шумом, отбивающим куда-то в виски. Она тяжело дышала, в ярости глядя на закрытую дверь гостевой спальни, глаза остро следили за длинной тенью у порога. — Фабиан, — наконец, пробурчала она сипло, как побитая собака. — Иди нахрен. Со мной все нормально. Тень за дверью зашевелилась нервно, но не ушла. Послышалось короткое, тихое присвистывание. — Ага, а я вот сомневаюсь, — его голос прозвучал приглушенно, без обычной дерзости, но с той самой настойчивой ноткой, которую Кира знала с детства. — Открывай, Поттер. Я эту заглушку с закрытыми глазами взломаю. Кира вцепилась зубами в нижнюю губу. Ярость, жгучая и живая, на мгновение затмила собой ледяную пустоту красной пеленой, пальцы сжали кружевное полотно покрывала. Это было почти облегчением. — Я сказала, отвали! — она размашисто швырнула в дверь подушку. Та глухо шлепнулась о паркет. За дверью послышался сухой, удивленный смешок. — Не отвалю, — послышалось в ответ. — Я тут играю в спасателя. Открывай, а то позову маму. Она придет с молоком и медом, и тебе будет еще хуже. Угроза была настолько блефовой и настолько Фабиановской, что Киру чуть не вывернуло от смеси злости и чего-то похожего на признательность. Она хрипло фыркнула, взмахнула лохматыми вихрами. Он не лез с ужасной, душащей жалостью. Он лез с своим дурацким, нахальным упрямством. И это было единственное, что она, возможно, могла вынести. Что за идиот. — Ты невыносимый, — просипела она, с силой проводя ладонями по лицу, стирая следы слез. Тяжело встала, с грохотом отодвинула задвижку и рывком распахнула дверь, глядя на его прямую, худощавую фигуру. Фабиан стоял на пороге, прислонившись к косяку. В руках он держал не одеяло, а две огромные кружки с дымящимся какао, щедро увенчанные взбитыми сливками. В его рыжих волосах застряла хвоинка, а в зеленых глазах не было ни капли насмешки — только твердая, упрямая решимость. — Ну вот и славно, — буркнул он и, не дожидаясь приглашения, сделал широкий шаг внутрь. Прошел к окну, поставил кружки на подоконник и уселся на него, развалившись, как хозяин. — Какао бери. Горячее. Мама добавляла туда какую-то свою адскую смесь специй, но вроде пить можно. Кира, все еще дрожа от ярости и недавних рыданий, стояла посреди комнаты, сжав кулаки. — Че тебе надо, Пруэтт? — ее голос дрогнул, выдавая ее вопреки всем усилиям. — Пришел посмотреть на циркового уродца? Убедиться, что я не разнесу твой дом к хренам? Фабиан взял свою кружку и сделал большой глоток. — Во-первых, до циркового уродца тебе далеко, — поправил он, облизнув сливки с верхней губы. — Во-вторых, если бы ты собиралась что-то разносить, ты бы уже это сделала. Ты же у нас сильная. Истеришь, конечно, громко, стены трясутся, но в целом держишься. Так что нет. Я пришел потому, что мне скучно. Гидеон храпит, как тролль, родители шепчутся внизу, как заговорщики. Решил к самой веселой компании пристать. Самой веселой?.. Он это сейчас серьезно? Кира не сдержала фырканья. Он говорил глупости. Наглые, бессмысленные, откровенные глупости. И они действовали лучше любого молока с медом. Потому что они не требовали от нее быть несчастной сироткой. Они позволяли ей быть просто Кирой. Злой, несчастной, с разбитым сердцем, но Кирой. Она медленно подошла к окну, взяла свою кружку. — Ты все еще невыносимый, — повторила она, но уже без прежней силы, вцепившись в фарфоровую ручку с небольшой трещиной. — Знаю, — беззастенчиво согласился Фабиан. — Зато я тут. И я не уйду, даже если ты снова начнешь кидаться подушками. Так что делай выводы. Он уперся взглядом в лунный снег за окном, давая ей время просто постоять и попить какао. Давая ей побыть сломанной, не заставляя это обсуждать. Просто будучи рядом. Таким же упрямым и надежным, как скала. И Кира поняла, что это, наверное, и есть самая странная и самая действенная форма защиты — когда кто-то врывается в твою боль, садится в ней, как в крепости, и отказывается уходить, болтая при этом всякую чушь про какао и скуку. Она, наконец, решилась сделать глоток. Горечь внутри понемногу отступала, смываемая сладким, острым, обжигающим напитком и наглым, молчаливым упрямством Пруэтта. Внезапно закашлялась и глянула на него округлиушимися глазами, пытаясь отдышаться. - Блять, там что, огневиски?! Фабиан рассмеялся раскатисто: - Ага. Из заначки отца спер. Круто, правда? Кира вытерла слезы, выступившие от кашля, и с новым уважением посмотрела на кружку. — Твои родители... они точно убьют тебя, если узнают, — хрипло выдохнула она, но сделала еще один, уже более осторожный глоток. Теперь огневиски грело не только горло, но и распространялась по жилам приятным, согревающим жаром, отгоняя ледяную оцепененность. — Пусть пытаются, — Фабиан беззаботно махнул рукой, но в его глазах мелькнула искорка настоящего азарта. — Старик думает, я не знаю, где он бутылку в кладовке припрятал. Они уже лет пять ее на Рождество достают, по стопочке наливают и думают, что мы с Гидеоном не в курсе. Детский сад. Кира рассмеялась хрипло и покачала лохматой головой, глядя в свою кружку. Растаявшие сливки расплывались по светло-коричневой поверхности какое. Фабиан отпил из своей кружки, и по его довольной ухмылке было видно, что «заначка отца» была действительно качественной. — Так что считай, ты приобщаешься к священной семейной традиции Пруэттов — воровству элитного алкоголя у главы семейства, — он поднял кружку в тосте. — За твоих родителей, Кира. Они были чертовски крутыми. И за тебя. Выживешь. Потому что иначе я своего какао с огневиском зря потратил. Это был тост без пафоса, без тяжелого взгляда и натянутой жалости взрослых, которую ей пришлось вытерпеть на холодной кухне родительского дома после похорон. Грубый, немножко вороватый и по-мальчишески простой. И именно поэтому он прозвучал искренне. Кира молча чокнулась с ним своей кружкой. Горячий, пряный напиток обжигал губы, а алкоголь делал голову чуть более легкой, притупляя самые острые грани боли. — Они бы тебя точно прибили за это, — повторила она, но в ее голосе уже проскальзывала тень чего-то, отдаленно напоминающего слабую улыбку. — Еще бы, — согласился Фабиан. — Но им придется сначала поймать меня. А я, между прочим, будущий грозный мракоборец, меня не так-то просто взять. Так что пей давай, хорошей вещи пропадать не дадим. Он говорил, и Кира слушала, прислонившись к прохладному стеклу окна. Жар камина, жар какао и жар огневиски внутри наконец-то начали оттаивать ее ледяное оцепенение. Снаружи все так же лежал мягкий девонский снег, а в доме пахло хвоей и печеными яблоками. Все было таким же правильным и таким же чужим. Но сейчас, с дурацкой кружкой в руках и с нахальным Пруэттом на подоконнике, это чужое тепло стало хоть на дуйм, но ближе. Оно не заполняло пустоту, нет. Пустота оставалась огромной и черной. Но теперь у ее края стоял кто-то еще, готовый болтать всякий вздор и подливать в ее кружку ворованного огня. И это было хоть что-то. Маленькая, кривая, но опора. - У тебя ещё есть? - пробормотала она, шмыгая носом, взгляд при этом все также рассеянно уперся в почти допитую кружку. Фабиан растекся в улыбке, наклонился картинно и достал из носка маленькую стеклянную бутылку трофейного алкоголя с ревущей хвосторогой на этикетке. - Обижаешь. Кира фыркнула, наблюдая за тем, как он ловко орудует бутылкой. Слезы окончательно высохли, оставив после лишь легкую соленость на щеках и ощущение опустошенной, но чистой усталости. — В носке? — у нее вырвалось с неподдельным, хоть и хриплым, отвращением. — Это же… гигиенически сомнительно. — Во-первых, носки чистые, мама только из сушки, — с важным видом заявил Фабиан, откручивая пробку. — Во-вторых, отчаяние времена требуют отчаянных мер. В-третьих… — Он ловко плеснул ей в почти допитую кружку изрядную порцию огненной жидкости. — …тебе же лучше стало, да? Так что не ворчи. Аромат специй и крепкого алкогола ударил в нос, смешиваясь со сладким запахом какао. Кира посмотрела на него, на его растрепанные рыжие волосы, на хвоинку, все еще торчащую за ухом, на эту дурацкую бутылку, вынутую из носка. И внезапно ее снова пронзила та самая смесь — ярости, горя, и дикой, нелепой благодарности. Она сжала кружку, чувствуя, как жар распространяется от пальцев по всему телу. — Ты конченый, Пруэтт, — сказала она, и на этот раз в ее голосе явственно прозвучала усталая ухмылка. — Ага, — без тени раскаяния согласился он, подливая и себе. — Но твой конченый. Так что давай, за нас. За конченных. Он снова чокнулся с ней. На этот раз звон керамики прозвучал громче и увереннее. Кира залпом допила свое «какао». Оно жгло, согревало и притупляло остроту боли, оставляя лишь глубокую, ноющую усталость. Она поставила пустую кружку на подоконник и снова шмыгнула носом. — Ладно, — тихо сказала она, отворачиваясь к кровати. — Ты свое дело сделал. Можешь идти. Я... я попробую поспать. Фабиан спрыгнул с подоконника, спрятал бутылку обратно в свое «тайное отделение» и кивнул. — Правильно. А я пойду, пока мама не начала нюхать воздух в поисках пропажи. — Он хмыкнул своей собственной шутке, дошел до двери, но на пороге обернулся. — Эй, Поттер. Она посмотрела на него. — Если ночью станет хреново... — он сделал паузу, выбирая слова. — ...кинь в стену чем-нибудь. Я услышу. Приду. С заначкой. И не дожидаясь ответа, он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Кира осталась одна. Но тишина теперь была не такой гнетущей, а одиночество — не таким абсолютным. Она скинула ботинки, повалилась на кровать и натянула одеяло до подбородка. Запах лаванды, дерева и слабый, едва уловимый шлейф огневиски от кружки на столе. Она закрыла глаза. Перед внутренним взором снова проплывали образы похорон, пустого дома, желтых окон Пруэттов... и нахальной ухмылки Фабиана с бутылкой из носка. Спустя вечность она сморщила нос и ударила кулаком об стену. - Эй, Пру-Пру! - крикнула она, зная, что услышит через тонкую стенку. И судя по возне с другой стороны, услышал. - Давай нажремся. За стеной послышался грохот, ругань и голос Гидеона: — Фаб, ты чего, ночью шумишь? Спи уже! Но через секунду в ответ грянул приглушенный, но оживленный голос Фабиана: — Поттер, ты гений! Через пару минут его силуэт уже маячил в дверном проеме. Он держал в одной руке ту самую бутылку с хвосторогой, а в другой — пакет с чем-то хрустящим. — Привет соседям, — он шепотом, но с полным торжеством, плюхнулся на край ее кровати. Кира подвинулась, поджала коленки к груди под колючим покрывалом. — От родителей пришлось по-тихому красться. Гидеон вроде опять заснул. Ну что, принимаемся за лечение горя из носочного сейфа? Кира села, подтянув колени к подбородку. В глазах все еще стояла влажная пелена, но сейчас в ней отражался не только лунный свет, но и азартная искорка Фабиана. — Только если ты сначала вымоешь эту бутылку, — буркнула она, но уже протягивала руку за пакетом. — Что это? — Не из трусов же... А это соленые крендельки, — объявил Фабиан, деловито оттирая горлышко бутылки об край своей футболки. — Для закуски. Чтобы не свалиться раньше времени. Держи. Он сунул ей бутылку и насыпал в ладонь крендельков. Кира взяла один, надломила его с тихим хрустом. — За что пьем? — спросила она, глядя на бутылку. Голос все еще был сиплым, но уже без прежней надрыва. Фабиан налил ей прямо в пробку, ловко поймав струю. — И за то, чтобы было не так хреново. Хотя бы на время. Он чокнулся с ней горлышком бутылки. Кира кивнула, не в силах вымолвить слова, и сделала глоток. Огневиски обожгло горло, но на этот раз боль была почти приятной — ясной и очищающей. Они сидели в темноте, передавая бутылку туда-обратно, хрустя крендельками и изредка перебрасываясь короткими фразами. Говорили ни о чем — о дурацких школьных историях, о надоедливых соседях Пруэттов, о том, как Фабиан однажды чуть не поджег кухню, пытаясь приготовить тост. Кира поняла, что нажралась, резко, неожиданно лёгкость алкоголя сменилась расплывающейся комнатой и тяжелыми конечностями. Они сидели на помятой кровати плечом к плечу, окоселые, пьяные и грустные. - Пошли на крышу, - сказал Фабиан и дёрнул её за руку, пошатнувшись. Кира покачнулась, мир поплыл перед глазами. Мысль о том, чтобы куда-то идти, казалась абсурдной и гениальной одновременно. — Ты спятил, — просипела она, но ее рука уже сама потянулась за его, ища опоры в качающейся комнате. — Свалимся и... и нас прибьют по-настоящему. — Не свалимся, — Фабиан, шатаясь, подтянул ее за собой к узкой двери в конце коридора, ведущей на чердак. — Я в детстве там как сыч жил. Знаю каждый... каждый гребаный гвоздь. Он толкнул дверь, и на них пахнуло запахом старого дерева, пыли и сушеных трав. Узкая, почти вертикальная лестница уходила в темноту. Фабиан, не раздумывая, полез первым, все еще сжимая ее руку. — Только не смотри вниз, Поттер, а то... а то стошнит. Кира, цепляясь за скрипучие ступеньки, поплелась за ним. Сердце колотилось то ли от страха, то ли от алкоголя, то ли от этой безумной авантюры. Голова кружилась, и мир состоял теперь только из запаха пыли, теплой руки Фабиана и темноты над головой. И вот он, люк. Фабиан с силой толкнул его плечом, и на лестничный пролет хлынул поток ледяного, чистого ночного воздуха. Он вытянул ее за собой на крутую, заснеженную скатную крышу. Мир перевернулся. Из тесного, душного чердака они вырвались в бескрайнее, усыпанное звездами черное небо. Снег блестел под луной, как рассыпанные бриллианты. Было тихо, безлюдно и нереально красиво. — Видала? — Фабиан, тяжело дыша, плюхнулся на черепицу, растянувшись лениво. — Лучше, чем в духоте, а? Кира осторожно присела рядом, обхватив колени. Головокружение от высоты и алкоголя смешалось в странное, почти мистическое ощущение полета. Ее давний страх высоты, теперь притупленный алкоголем, маячил где-то там на задворках сознания. Холодный воздух обжигал щеки, протрезвляя и опьяняя одновременно. — Да, — прошептала она. — Лучше. Они сидели молча, глядя на спящий Девон, на темные силуэты далеких холмов. Горе, спиртное и безумная усталость слились в одно большое, тихое, почти космическое чувство. — Жизнь — это пиздец, — вдруг громко и четко произнес Фабиан, глядя в небо. — Ага, — согласилась Кира. И почему-то именно сейчас, на краю крыши, в пьяном угаре, это прозвучало не как приговор, а как простая, неоспоримая констатация факта. Не хорошо и не плохо. Просто есть. Она сидела на холоде, обняв свои острые коленки, делала глоток за глотком, до блевотной тяжести в желудке, уже толком и не соображая, где находится и что делает. Внезапно бутылка выскользнула из онемевших пальцев и покатилась по скату крыши, звякнув о водосток. Но Киру уже не волновало это. Внутри будто прорвалась скважина — тихие всхлипы перешли в настоящие рыдания, похожие на вой раненного животного. Она вся сжалась в комок, трясясь от неконтролируемых спазмов, соль слез смешиваясь с остатками алкоголя на губах. Фабиан замер на секунду, его пьяный мозг медленно соображал. Затем он двинулся к ней, неловко, как огненный краб попятился боком в ее сторону, черепица скользила под его сапогами. — Эй... эй, Поттер, — его голос потерял всю браваду, стал тихим и растерянным. — Все... все нормуль... Он попытался обнять ее за плечи, но она резко дернулась, чуть не потеряв равновесие. — Осторожно! — он инстинктивно вцепился в край ее свитера, стабилизируя ее. Ужас протрезвил его на секунду. Он видел, как она буквально разваливается на части, прямо здесь, на обледеневшей крыше, и это было в тысячу раз страшнее, чем любая пьяная драка или родительский гнев. — Прости... — он выдохнул, уже не зная, что говорить. Все его дурацкие шутки, все его нахальное бахвальство испарилось, оставив лишь голую, беспомощную человеческую боль. Он просто сидел рядом, его плечо прижалось к ее дрожащему плечу, и он не отпускал край ее свитера, словно боясь, что ее сейчас унесет ветром. — Я их больше не увижу... — вырвалось у нее сквозь рыдания, слова, спрессованные болью, которые она не могла произнести трезвой. — Никогда... Фабиан молча кивнул, сжав челюсти. Он не стал говорить, что все будет хорошо. Он просто сидел и держался за нее, пока ее тело разрывали судороги горя, а звезды холодно и равнодушно сверкали над ними обоими. Их маленькая, пьяная вселенная на крыше состояла теперь только из этого — из ледяного ветра, из жутких, душераздирающих звуков, вырывающихся из ее горла, и из его немой, отчаянной готовности просидеть так до самого утра, пока у нее не кончатся слезы. - У мамы в последнюю неделю волосы совсем выпали... Валились клочками, - бормотала она, задыхаясь. Его рука на ее плече сжалась судорожно. «У мамы в последнюю неделю волосы совсем выпали... Валились клочками» Слова падали, как камни, в ледяную тишину между ними. Не абстрактное «они умерли», а вот это — ужасающе простое, бытовое, физическое свидетельство распада. Фабиан задышал глубже, резко, пытаясь прогнать тошнотворную волну горя и ярости, подступившую к горлу. Он представил это. Ярко, болезненно. Элегантную миссис Поттер, всегда пахнущую лавандой и чаем. Ее прекрасные темные волосы. И эти волосы — клочьями на подушке. — Блять, — вырвалось у него хрипло, не как ругательство, а как стон, отзвук ее боли. Он не нашел других слов. Все утешения, вся ложь о «лучшем мире» рассыпались в прах перед этим жутким, болезненным образом. Он потянул ее к себе, уже не опасаясь, что она оттолкнет. Прижал ее закоченевшую, трясущуюся спину к своей груди, позволяя ей истекать слезами в его растянутый свитер. Его пальцы вцепились в толстую шерсть на ее плече, будто он пытался удержать ее от падения в бездну этого воспоминания. — Просто дыши, — прошептал он ей в волосы, и его голос сорвался. — Просто дыши, Кира. Я тут. Он больше ничего не говорил. Он просто держал ее, пока она бормотала в его грудь об этих выпавших волосах, о тишине в огромном доме, о том, как пахло лекарствами, которые уже не помогали. Он принимал все это, каждую ужасную деталь, становясь живым щитом между ней и холодом ночи, между ее, незажившей раной и всем остальным миром. И они сидели так — два силуэта на краю крыши, залитые лунным светом: он, застывший в немой ярости за нее, и она, наконец-то позволившая своей боли выйти наружу без остатка. Не ясно, кто начал первым. Но Кира помнила остро, отчётливо сухие губы Фабиана, вдавливающиеся в её рот, собственное бессилие и отчаяние, шершавую ткань его свитера под своими пальцами, холодный металлический привкус его губ, пахнущих огневиски. Его поцелуй был не нежным, а отчаянным, почти злым — попыткой заглушить боль, которая разрывала их обоих изнутри. Она не ответила. Не оттолкнула. Просто застыла, позволив ему вдавливать свои сухие губы в ее рот, в ее онемение. Он оторвался так же внезапно, как и начал. Отпрянул, тяжело дыша, с глазами, полными не растерянности, а почти ужаса — от осознания того, что только что произошло. От этой пропасти, в которую они чуть не рухнули вместе. Они молча смотрели друг на друга в лунном свете — два изломанных силуэта на краю крыши. Никто не произнес ни слова. Не нужно было. Этот пьяный, горький поцелуй был криком, мольбой и прощанием одновременно — со всем, что было до, и со всем, что могло бы быть, но никогда уже не случится. Фабиан резко вытер рот тыльной стороной ладони, отвернулся. Его плечи были напряжены до предела. Кира медленно подняла дрожащие пальцы к своим губам, как будто пытаясь стереть и ощущение, и боль, что стояла за ним. И тишина между ними стала густой, тяжелой и окончательной. Они перешли какую-то черту, из которой не было пути назад к простому дружескому плечу и дурацким шуткам. Теперь между ними всегда будет это — горькое знание того, до чего может довести боль. - Блять, - он тихо выругался, развернулся резко, вдавливая её в ребристую поверхность крыши лопатками, нависая сверху. Его вес выбил у неё весь воздух из груди. Она уже едва соображала, что происходит - пьяная, раздавленная и обессиленная.

***

Кира просыпается от странного веса в конечностях и гуле в голове. Первое, что она осознает — это чужой запах. Не запах дома Пруэттов, знакомый и уютный, а его запах. Мысли плывут медленно, тяжело, как сквозь патоку. Потом обрывки. Плач. Тепло огня. Горечь огневиски на языке. Его руки. Его дыхание. Ее собственное онемение. Внутри все сжимается в ледяной, тяжелый ком. Она не дышит, застыв, глаза широко распахнуты, уставясь в потолок с трещинкой в форме молнии. Что я наделала? Что он сделал? Дверь скрипит. В дверном проеме — Фабиан. Он уже одет, волосы мокрые, будто только из ванной. На его лице — привычная, чуть сонная ухмылка. Он выглядит... довольным. Спокойным. — Ну что, спала хорошо? — его голос звучит громко, обыденно, будто ничего и не произошло. Он подходит к кровати и тычет пальцем в ее плечо, как делал это тысячу раз, дразня ее. — А то ты вчера вырубилась, как сурок. Пришлось чуть ли не на руках тащить. Ее горло болезненно сжимается. Она не может издать ни звука. Ее разум кричит, а тело парализовано. "Вырубилась? Ты тащил меня?.." — Мама блины жарит, с черникой, твои любимые. Давай, вставай, а то Гидеон все сожрет. — Он говорит это так, словно это самое обычное утро после самой обычной ночи. В его глазах нет ни капли стыда, замешательства или осознания того, что он переступил какую-то грань. Есть лишь легкая, братская фамильярность, приправленная чем-то новым, собственническим, от чего у нее внутри все обрывается. Он не ждет ответа, разворачивается и выходит, насвистывая какой-то дурацкий мотивчик из "Странных Сестер". Кира лежит неподвижно. Чувство стыда накатывает такой горячей, тошнотворной волной, что она чуть не задыхается. Она должна злиться. Должна кричать, бить его, что-то сказать. Но он вел себя так... нормально. Так буднично. А ее собственная память — обрывочна, смазана. Может, она что-то не так поняла? Может, это была ее вина? Она же пила. Она же плакала у него на плече... Она поднимается механически. Одевается. Чувствует, как трясутся руки, не смотрит на смятую постель. На кухне пахнет кофе и жареным тостом. Миссис Пруэтт что-то весело напевает у плиты. Гидеон уже сидит за столом, уплетая стопку блинов, и заливает их патокой. — А, Кира, садись, дорогая! — миссис Пруэтт оборачивается, ее лицо сияет материнской заботой. — Как спалось? Фаб говорил, ты вчера совсем вымоталась. Фабиан уже сидит на своем месте. Он поднимает на нее взгляд, подмигивает и откусывает кусок бекона. — Да, она аж храпела, как заправский тролль. Все смеются. Кира сидит. Она чувствует, как улыбка натягивается на ее лицо сама собой, деревянная и чужая. Она берет вилку. Отвечает что-то миссис Пруэтт о том, что спала хорошо. Ее голос звучит издалека. Внутри нее — кромешная тьма и паника. Она смотрит на их счастливые, нормальные лица и понимает, что она теперь другая. Что-то сломалось. Что-то у нее отняли. А они все не видят. А самый страшный человек за этим столом — тот, кто улыбается ей сейчас и кидает ей салфетку, — ведет себя так, будто подарил ей что-то хорошее. А не отнял последние остатки себя.

***

Она наконец запирается в ванной. Сквозь дверь доносятся обрывки смеха Гидеона и голос миссис Пруэтт, предлагающей еще чаю. Этот обыденный, уютный шум теперь звучит как издевательство. Она стоит перед зеркалом, боязливо не смотрит, упираясь руками в края раковины. Дышит часто и поверхностно. Внутри все сжато в тугой, болезненный комок. Пытается убедить себя, что все привиделось, что это был просто странный, пьяный кошмар. И тогда она решается. Она медленно поднимает голову. В зеркале на нее смотрит чужая девушка. С бледным, осунувшимся лицом и синяками под глазами. Но это не то, что останавливает дыхание. Она механически стягивает с плеча мягкий халат, данный миссис Пруэтт. И видит их. Следы. Фиолетовые отпечатки пальцев на бледной коже бедер. Синяк на запястье, точная форма большого и указательного пальца. Небольшую ссадину на шее, прикрытую воротником пижамы. Мир замирает. Звук с кухни превращается в глухой, подводный гул Все его утренние слова, его улыбки, его «все в порядке» — рассыпаются в прах перед этим неопровержимым вещественным доказательством. Ее мозг, пытавшийся защитить ее отрицанием, окончательно ломается под тяжестью этого зрелища. Она не помнила всех деталей. Но ее тело помнило. Тихий, сдавленный звук вырывается из ее горла — не плач, а скорее хрип. Она отшатывается от зеркала, прижимая ладони ко рту, чтобы не закричать. Ее глаза бешено бегают по синякам, останавливаясь на каждом, как на клейме, а затем медленно сползает на холодный кафельный пол, обхватывает себя руками и наконец начинает тихо плакать — беззвучно.

***

В поезде «Хогвартс-экспресс» она садится не в купе с братом и Пруэттами, а с какой-то однокурсницей из Когтеврана, притворяясь, что обсуждает летнее задание. Она физически не может вынести вида его улыбки, его расслабленной, панибратской позы, его присутствия. В школе её тактика проста: полное избегание. Она становится тенью. Она знает его расписание лучше своего и выстраивает свои маршруты так, чтобы не пересекаться. Если он заходит в гостиную Гриффиндора, она немедленно уходит. Если он обращается к ней с каким-то дурацким вопросом («Поттер, ты не видела мою домашнюю работу по Зельям?»), она делает вид, что не слышит, или бросает односложное «нет» через плечо, не встречаясь с ним взглядом. Сначала все думают, что они поссорились. Такое бывает. Джеймс даже пытается их помирить в своей грубой манере: «Эй, что ты к нему прицепилась? Фаб, извинись уже за что-нибудь, а то она меня тоже неделю не замечает!» Гостиная Гриффиндора гудела от предвечернего оживления. Кира вжалась в старый бархатный диван, пытаясь уткнуться в учебник по трансфигурации, но буквы расплывались перед глазами. Она выучила его расписание наизусть. В это время он обычно возвращался с тренировки по квиддичу. Дверь распахнулась, впустив порцию холодного осеннего воздуха и громкий, знакомый хохот. Сердце Киры бешено заколотилось, нутро свело от животного спазма. Она не подняла головы, но кожей чувствовала его приближение. Весь ее мир сузился до периферийного зрения, улавливающего его движение. — Эй, Поттер-младшая! — его голос прозвучал слишком громко и фамильярно, прямо над ней. От него пахло ночным воздухом и потом. — Ты что, ослепла? Я тебя уже третий раз зову. Джим просил передать, что… Она вскочила, как ошпаренная. Книга с грохотом полетела на пол. — Не трогай меня! — ее собственный голос прозвучал хрипо, резко, почти истерично. В гостиной на секунду воцарилась тишина. Пара старшекурсников подняла глаза от игры в шахматы. Фабиан замер с глупой, недоуменной ухмылкой на лице. Затем она сменилась на раздражение. — Вампиров что ли каких напугалась? — фыркнул он, но в его глазах мелькнула тень того самого утра — растерянность и неподдельное непонимание. Он искренне не понимает, что происходит. Кира не стала поднимать книгу. Она развернулась и почти побежала к выходу из гостиной, чувствуя, как жжет на себе его взгляд — смесь обиды и злости. Она слышала, как он громко, для всех, пробурчал: — С ума сошла, что ли? Ни с того ни с сего… Ее сердце бешено стучало где-то в горле. «Ни с того ни с сего. Ни с того ни с сего». Эти слова звенели в ушах, смешиваясь со стуком ее каблуков по каменным ступеням. Она добежала до укромной ниши на втором этаже, прислонилась к холодному стеклу окна и, наконец, позволила себе задрожать. Он не просто не понимал. Он искренне считал ее поведение беспричинным сюром. Его реальность и ее реальность больше не пересекались. Они говорили на разных языках, разделенные пропастью одного вечера. Каждый раз, глядя на свое бледное, испуганное отражение в зеркале и не видела себя. Она видела девочку, которая потеряла все, а теперь потеряла и это. Последнюю невинность. Последнюю веру в то, что в этом мире еще может быть что-то чистое и простое. И именно с этим чувством — всепоглощающей грязи и стыда — она встретила то злополучное утро. И все последующие дни. И Римуса Люпина с его тихими глазами и собственными, не менее глубокими ранами.

***

Полгода. Полгода звенящего молчания в коридорах, отведенных взглядов, ядовитых уколов стыда, заставлявших ее выдергивать клочья волос перед зеркалом в ванной, лишь бы заглушить внутреннее урчание грязи. И вот он здесь. Стоит к ней спиной в пустом классе, сгорбившись над корзиной для мусора. Угрюмо, механически сгребает в нее обрывки пергамента и смятые записки, заметенные из-под парт. Ненавистная сгорбленная спина, этот рыжий вихрастый затылок. Кира не думала. Не планировала. Тело двинулось само, повинуясь глухому, звериному импульсу, копившемуся все эти месяцы. Удар кулаком в спину был неумелым, слабым, больше похожим на жалкий толчок. Это не был удар Джеймса, отточенный на тренировках по квиддичу. Это был удар той самой пятнадцатилетней девочки, потерявшей все, — отчаянный и беспомощный. Фабиан ахнул больше от неожиданности, чем от боли, и сделал шаг вперед, роняя корзину. Мусор рассыпался по полу. Он резко обернулся, и в его зеленых глазах мелькнуло не столько возмущение, сколько мгновенный, животный испуг и — гнетущее понимание. Они замерли, тяжело дыша. Воздух между ними зарядился напряжением, густым и едким, как дым. — Доволен? — ее голос прозвучал хрипло, срываясь на визгливую ноту. Она не плакала. Слез не было. Была только сухая, пожирающая ярость. — Доволен тем, что сделал? Тем, какая я теперь? Фабиан не ответил. Он просто смотрел на нее, и на его лице не было ни тени былой наглости. Только усталая, выжженная пустота и тот самый стыд, который она знала так же хорошо, как и свой собственный. Ее кулаки разжались. Рука повисла плетью. Внезапная слабость подкосила ноги. Все ее мужество, вся ярость вышли в том одном, жалком ударе. — Я ненавижу тебя, — прошептала она, но это прозвучало как признание собственного бессилия. — Я ненавижу тебя за то, что ты отнял у меня и это. Даже здесь, в Хогвартсе, мне от тебя не спрятаться. Он наконец пошевелился. Не чтобы наброситься или оправдаться. Он медленно поднял руку и провел ладонью по лицу. — Я знаю, — его голос был тихим и хриплым, почти неслышным. — Я... я не ожидал, что ты... заговоришь со мной. Это было так нелепо, так далеко от сути того, что произошло между ними, что у Киры перехватило дыхание. Он думал о разговоре. О том, чтобы заговорить. Как будто между ними была какая-то ссора, а не пропасть, которую он вырыл своими же руками. Она покачала головой, отступая назад, к двери. Внезапно стало физически плохо от этой встречи, от этого непонимания, от всей этой невысказанной, отравляющей правды, витавшей в воздухе между ними. — Никогда не подходи ко мне снова, — сказала она уже спокойнее, с ледяной окончательностью. — Никогда. Слышишь? Он не ответил. Просто смотрел ей вслед, пока она выходила из класса, оставляя его одного среди рассыпанного мусора — такого же хаотичного и бесполезного, как и их попытка хоть что-то сказать друг другу.

***

Они не говорили об этом. Никогда. Слова были бы слишком грубыми, слишком окончательными. Они могли бы убить и без того хрупкое перемирие, к которому их вынудила общая компания — Джеймс, Сириус, Питер, Лили. Они научились существовать в одном пространстве. Слово «научились» было ключевым — это был тяжелый, вымученный навык, далекий от естественности. Кира могла передать ему масло за завтраком, не глядя. Фабиан мог бросить ей короткое «держи», подкидывая свиток с домашним заданием, которое она забыла на парте. Их взаимодействие свелось к таким вот микротранзакциям: коротким, функциональным, лишенным всякого подтекста. Со стороны, возможно, это выглядело как обычная холодность. Но те, кто знал их раньше, чувствовали разницу. Раньше между ними пробегали искры — дразнящие, полные общего понимания и какой-то своей, особой связи. Теперь между ними лежала мертвая зона. Непрозрачное, молчаливое поле, которое никто не решался пересечь. Они знали друг друга от и до. Именно поэтому дистанция между ними была больше, чем между незнакомцами. Незнакомцы не знают, куда бить, чтобы было больнее всего. А они знали. И это знание висело между ними тяжелым, невысказанным грузом.