Встретимся в саду

Эрик не должен был состариться. По сути, он давно должен был умереть, его должны были убить как и остальных, и когда он… когда он был свободен, имел своего рода свободу, когда он позволил себе представить будущее и попытался построить его, у него отобрали и это, вся его жизнь была похожа на череду украденных снов, и он… он так сильно устал. Он не должен был быть одним из тех, кто выжил, не тогда, когда все его воспоминания связаны с вредом, жестокостью и стопроцентной смертью, не когда он так чертовски сильно старался построить мир, в котором каждый мог бы быть свободным, но терпел неудачу каждый раз. Не тогда, когда казалось, что каждое совершенное действие связано со смертью, страданием и отчаянием, он вообще усомнился в том, что вообще способен творить добро — он должен был умереть ещё очень давно. Если бы все было честно. Но все никогда не бывает честно, не по настоящему, и он снова заметил, что живёт пародией на семейную жизнь, в которой он давно отказывал себе, с тем человеком, которого он и любил и ненавидел в равной мере и который любил и ненавидел его в ответ. Человек который всегда помнил его и иногда не помнил других, который иногда возвращался к его давно уже исцеленным ранам, или если не исцеленным, то по крайней мере, покрытыми струпьями, высохшими в взаимном танце избегания, этот человек, который завёл его слишком далеко, но тот, кого он действительно любил. Человек, которого он действительно любит. Эрик всегда знал, что слово любовь очень опасное. В его понимании, любить что-то означало давать знак о своей слабости, о том месте, где твои враги могут воткнуть нож тебе в спину, пока от тебя ничего не останется, это была бы твоя вина, это была бы полностью твоя вина, почему ты не спас их — но он был стар, и он устал от этого всего. У него осталось того, что он может отдать. В последнее время дни кажутся длиннее, но в то же время время они бегут гораздо быстрее, пока что Эрик не может понять, где заканчивается одно и начинается другое — к ним очень редко приходят гости. Даже любимые ученики Чарльза не навещают его. Те, кто выжил сделали слабые попытки, но так и не вернулись, и Эрик не совсем уверен, потому ли это, что они не могут пережить, когда человек, который является их отцом во всех смыслах, меняет ориентацию, или в том, что они не хотят устраивать чаепития с человеком, которого считали своим врагом большую часть жизни. Эрик никогда не думал что они враги, как он мог так думать, они были мутантами, новыми, молодыми мутантами, совокупностью всего того, за что он боролся на протяжении многих лет, и когда дело дошло до войны, они сражались так же упорно как и все остальные, и им было бы неприятно знать, что он относится к ним надменно, что они были продуктами мира, созданного им и Чарльзом, который сумел внушить им, что они прекрасны, что они заслуживают жить без страха, что они достойны свободы. На Эрике клише злодея для того чтобы сказать мы не такие уж и разные, ты и я и именно поэтому он дарует им собственную ненависть. Теперь ему не нужно было одерживать победы в битвах. Его путешествие почти подошло к концу. Итак, мир Эрика сужается с каждым днем он просыпается в 5:30 — вернее, «просыпается» в 5:30. Потратив предыдущие шесть часов на то, чтобы ворочаться и ловить фрагменты сна, из фрагментов воспоминаний, пытаясь заснуть. Он делает себе тост и решает есть его на кухне, кладёт Чарльзу на завтрак овсянку — Чарльз всегда обожал овсянку, и это к счастью, ведь скоро наступит день, когда глотать станет трудно, а еда станет очередным удовольствием, которое Чарльз отнимет у него к старости. Эрик аккуратно раскладывает одежду Чарльза на кровати, прежде чем разбудить его. Он чувствует себя гораздо лучше по утрам и может одеваться без указаний при условии, что одежда аккуратно разложена возле него, по крайней мере сейчас. Эрик осторожно будит его, надеясь, что телепатические способности Чарльза все ещё достаточно сильны, чтобы он мог почувствовать любовь и заботу, которые исходят от его рук и проникают к Чарльзу. Ксавьер моргает, просыпаясь, и улыбается, когда видит, что Эрик смотрит на него сверху вниз. Это значит только одно, сегодняшний день обещает быть хорошим. Эрик улыбается в ответ, чувствуя, как на его морщинистом лице появляются складки. — Доброе утро, — тихо говорит он. —Что ты хочешь сегодня: кофе или чай? Это хорошая идея, дать ему выбор. Чарльз был когда-то самым умным человеком во вселенной, и остаётся им до сих пор, хотя файлы и затуманены, а толстый слой паутины скрывает каталог его ментальной библиотеки, до сих пор, пока он не будет уверен, что найденная им информация именная, которую он искал. Они завтракают сразу после принятия ванны, Чарльз ест кашу с тростниковым сахаром и сливками, а Эрик жует ещё один тост и курит сигарету с приоткрытым окном. — Ты спал? — спрашивает Чарльз, а через мгновение, его глаза сверкают невероятно острым умом, в который Эрик влюбился и который, кажется, никогда не покидал профессора. — Не очень хорошо, — через мгновение признается Эрик. — Это была плохая ночь. «Плохая ночь» очень полезная фраза, которая охватывает буквально все, начиная беспокойным вечером после долгого дня в саду, когда боль усиливается и кости ужасно скрипят, вплоть до одной из ночей, когда он ловит десять минут сна вспышками разных снов с участием монстров, плотно засевших в его голове, и Эрик не может их изгнать, ему кажется что это невозможно, и к тому же он уже очень стар. У него больше не будет войн. Прошлая ночь была одной из последних, и Чарльз прекрасно знает это, он приподнимает бровь, когда пьёт свой утренний чай. — Знаешь, тебе действительно стоит поговорить с моим врачом. Она могла бы прописать тебе кое что из этого, ну, знаешь, кое-что… — Таблетки, — говорит Эрик. — Ненавижу эти таблетки. Они только усугубляют ситуацию. — Должно же быть что-то, чего ты ещё не пробовал. — Я пробовал их все. Они мне совсем не помогают. Чарльз снова хмурится, отпивая свой чай. — Мы говорили об этом раньше? — Да, каждый раз, когда у меня выдаётся плохая ночь. — признается Эрик с улыбкой, пытаясь смягчить удар. — Всё в порядке. Я знаю, что ты переживаешь за меня. — Я просто хочу помочь. — тихим тоном отзывается Чарльз. — Ты так много для меня делаешь. — Ты здесь. — так же тихо говорит Эрик. — Для меня этого достаточно.

***

Когда они заканчивают завтракать им предстоит убрать все и вымыть посуду, Чарльз всегда был неряхой, но Эрик настоял на том, чтобы все было убрано и вытерто после каждого приёма пищи, только после этого они выходят в сад. Это поистине прекрасное место, оно полно жизни, отовсюду слышится щебет насекомых и птиц. Чарльз припарковал коляску под огромной магнолией, которая цвела ранним летним утром. Жаворонки перекликаются и пикируют, одновременно ловя насекомых на лету, и Чарльз им улыбается. Эрик осторожно наклоняется к одной из грядок и хмурится, смотря на пожелтевшие стебли моркови, которые весело торчат из приподнятой грядки. Он касается рукой земли и закрывает глаза, позволяя всем металлам петь ему, пока они не скажут ему что им точно нужно. Почва была немного песчаной, ведь у них были сильные дожди всю эту неделю. Когда Эрик работает, он ведёт постоянный монолог, тем самым заставляя Чарльза смеяться, когда он в очередной раз произносит особенно злодейский монолог. — Тля, — серьёзно говорит он, — я не думаю что вы были в курсе во что ввязываетесь, когда решили поразить мой участок. Я вас уничтожу, каждого из вас, и вы будете жалеть о том дне, когда решили вторгнуться в наш дом. И спустя мгновение он смеётся вместе с Чарльзом, чувствуя, как какая-то странная тяжесть валится с его груди. В конце концов, это был хороший день. Они идут внутрь, чтобы пообедать, и пока на кухне происходит возня, Чарльз накрывает на стол — есть фотография с полностью накрытым столом, она была приклеена к скатерти, так лучше для Чарльза, так нужно чтобы он чувствовал себя как можно более независимым, но Эрик ел только с двумя вилками и без ножа очень много раз, и Чарльзу было больно осознавать то, что он был близок к правильному решению, но все равно не полностью, это напомнило ему слишком много того, что он потерял когда лишился способности выразить свои мысли словами. В этом и заключалась жестокость этой болезни, она буквально отнимала у Чарльза слова. Сейчас же они сидят перед тарелками свежего томатного супа, с горстями свежего базилика из сада, который был посыпан сверху, и мягким белым хлебом, Эрик чувствует разливающейся тепло внутри себя, окрашенное сожалением. Он не мог поверить что был неправ во всем этом. Тогда он был молод, зол и невероятно вспыльчив, ему очень хотелось, ох как хотелось, все изменить, вернуться к молодому себе и хорошенько встряхнуть его, сказать, чтобы он поговорил с Чарльзом, поговорил, пока ещё может, рассказал о своих страхах, надеждах и мечтах. В течении многих лет он ошибочно полагал, что нет смысла говорить об ужасах, когда твой слушатель не может полностью понять их, но с возрастом тебе даётся возможность видеть некоторые вещи в перспективе, и теперь он точно знает, что, возможно, действительно стоило попробовать. Хотя сомнения, что его стали бы слушать, играют свою роль. Вера в то, что вы на самом деле одиноки, что никто не сможет понять, поэтому не стоит даже пытаться, это очень сильная вера. Особенно, если вы уже приняли точное решение насчёт своей вечной изоляции, потому что всех, кого ты по настоящему любишь, отнимают у тебя, а терзает тебя то, что человек, который отнимает их — это и есть ты. Быть одному — это  ужасно и страшно, но иногда это в сто раз легче, чем постоянно подвергаться унизительному испытанию, будучи известным. — Дело в том, — после обеда говорит Эрик, куря очередную сигарету и смотря в окно. —Что я не ошибся. — он сидит на стойке, пока Чарльз заканчивает обедать — теперь он стал есть медленно. И он в конце концов разрешил Эрику курить внутри дома, если тот откроет окно. (Даже в свои самые лучшие дни Чарльз просто не мог оставаться один. Как однажды обнаружил Эрик, у него хватило ума, чтобы попасть в беду. Как-то Эрик вернулся домой после того, как выкурил сигарету, и увидел, что все горелки горят, несколько кружек разбросаны по всей кухне, а среди всего этого хаоса сидит озадаченный и рассерженный Чарльз.) Чарльз улыбается, он сейчас уставший и очень слабый. Он так много потерял за эти дни: свои книги, некоторых учеников, время, время, проклятое время. Но он отлично помнит их драки, словно они были вчера. Эрик знает что иногда воспоминания о прошлом уходят из памяти в последнюю очередь, его утешает то, что даже если и наступит тот день, когда Чарльз не узнает его в лицо, он будет помнить все его истории почти до конца. — Что ты имеешь в виду? — Китти прислала нам открытку, — резко начинает Эрик. — Хочет пригласить нас в Брис. Чарльз хмурится, его губы раздражённо дёргаются. Прежде чем успевает что-то сказать, Эрик быстро соображает и говорит: — Они с Рейчел беременны, помнишь? Она должна родить через несколько недель. Хотел узнать у тебя, сможем ли мы приехать. Чарльз вновь хмурится, но в этот раз уже не так раздраженно. — Да, конечно, — говорит он, хотя Эрик догадывается, что он имеет в виду совсем не это. — Так значит, мы едем? Чарльз больше не любит вечеринки. Там слишком много людей, которых он должен знать, слишком много обыденных вещей, которые он должен делать, слишком много зрелищ и звуков, которые смущают и огорчают его. Эрик ласково улыбается: — Я не уверен. А ты как считаешь? — Ты ненавидишь вечеринки. — многозначительно проговоривает Чарльз. — Никогда не могу найти правильную точку зрения. Они представляют угрозу безопасности. Ты ведь всегда так говорил. Эрик чувствует, как у него скручивает живот, ведь Чарльз, разумеется, помнит это, помнит его совсем молодым и несговорчивым, он трёт до тех пор, пока каждое движение не раздражало старую рану, о существовании которой он забыл напрочь, когда казалось, что в мире нет ничего хорошего или даже более менее нейтрального — каждое событие просто очередная возможность потерять абсолютно всё. Они все ещё не нравились Эрику, можно научить старого пса новым трюкам, но некоторые вещи остаются в наших душах, даже не осознавая этого, и Леншерр знает, что он будет чувствовать гул адреналина и яркий всплеск кортизола в своих венах каждый день, вплоть до самой смерти, и возможно после неё. Но в этом было что-то болезненно сладкое, что-то, что Чарльз, даже после всего прошедшего времени, осознавал наличие своих ранений. — Да, — откровенно признается Эрик. — Но я думаю что мы должны пойти туда. Только ненадолго, и мы сядем сзади. — Мы всегда можем просто уйти, если это будет слишком, — предлагает Чарльз, и Эрик тихо смеётся, потому что он только что собирался предложить тоже самое, и сейчас до него дошло, что они два сломленных старика, которые заботятся друг о друге, когда это необходимо. Эрик никогда никому не говорил о том, почему он ненавидит вечеринки, не в деталях уж точно, но Чарльз был достаточно умен чтобы наблюдать какие-то совсем непримечательные вещи, и, возможно, это воздействие влюблённости, видеть скрытые больные места своей второй половинки. — Точно, — соглашается Эрик. — Кстати, именно поэтому и так уверен, что победил. — Что ты имеешь в виду? — скептически спрашивает Чарльз, с отсутствием смущения или раздражения, которые обычно окрашивают такого рода фразы, он звучит почти так же, как и прежде, насмешливо, и Эрику показалось, что если он закроет глаза, то он снова увидит их молодыми, и, возможно, на этот раз ему удастся сделать правильный выбор. — Этот мальчик вырастет свободным. Ему не придётся быть беженцем, ему не придётся сражаться. Он будет самим собой, целиком и полностью, он будет гордится тем, кто он есть и откуда он пришёл. Он никогда… — и тут его голос становится хриплым, и, черт подери, в старости он стал таким нежным, что когда-то это казалось ему совершенно чуждым. — он никогда не будет бояться. В этом нет необходимости. — Я уверен, что иногда он будет бояться, — мягко говорит Чарльз. — Осы и все такое. В этой ситуации, подавленный Эрик еле выдавил слабую улыбку. — Ты знаешь, что я имею в виду, дружище. Чарльз положил салфетку и прикатился к кухонному столу. Он кладёт руку на спину Эрика и тихо произносит: — Ты ведь боишься, не так ли? Ты всегда жил в страхе. Будь Эрик молод, он бы пришёл от этого в ярость, начал разглагольствовать о том, что это вовсе не страх, а осторожность, и это было важной частью их жизни, и  единственная причина, по которой Чарльз не почувствовал его страх сразу, заключалась в том, что Ксавье был слишком избалован чтобы понять это. Было что-то жестокое, что-то не настоящее, что заставило ты Чарльза поругаться с Эриком и наброситься на него, что разбудило бы под дома, но сейчас он слишком устал. Устал от вечной борьбы. — Я боялся каждый день своей жизни, с восьми лет, — говорит он спустя мгновение, демонстративно не поворачивая голову, чтобы увидеть Чарльза и его чёртово сострадание. — Это не то, из чего можно вырасти. Когда-то он так и считал. Он не знал как поведёт себя его внутреннее «я», если он скажет ему, что победу можно одержать, но он все равно будет бояться. Скорее всего, он воткнёт в него нож. Его внутреннее «я» было таким же обидчивым как и сам Леншерр. Он прислоняется головой к оконному стеклу и прикрывает глаза. — Я так устал. — спустя секунду признается он низким и грубым голосом. — Я чертовски сильно устал, Чарли. Чарльз что-то тихо промурлыкал в ответ и провёл рукой по спине Эрика. — Я знаю, дорогой. Я знаю. Ты так старательно заботишься обо мне. — Я устал не от этого, — быстро сообразил Эрик. — Никогда не устану. — Но это точно не лёгкая задача. — это действительно очень сложно, но такие моменты, как этот, самые болезненные, потому что Эрик прекрасно знает, что эти мимолетные эпизоды ясности будут заходить все дальше и дальше, пока не придут навсегда, но сейчас они молоды, и это агония. — Ты прав, не всегда. — соглашается Эрик. Нет смысла лгать Чарльзу. Он заслуживает правды. — Но у меня были пациенты и похуже. Мистик, откровенно говоря, была ужасно больна. Чарльз заливисто смеётся: — Рэйвен всегда была такой. Я помню это, больше ничего такого. — он хмурится, снова прогоняя эту мысль в голове и вспоминая о своей потере. — Что ты будешь делать, Эрик? — В каком смысле? — Когда я уйду. Не когда я умру, а когда прежний Чарльз покинет нас, из-за моей болезни. — Ну, — медленно начинает Эрик. — Полагаю, этому Чарльзу все ещё будет нравится сидеть в саду и смотреть, как я работаю. Я думаю, что он все ещё любить классическую музыку и крепкий чай, он так же как и прежде, будет обожать хорошо выглядеть, и он все ещё будет хотеть дополнительную порцию мороженого после ужина. А если он будет не в восторге от всего этого, от чего в восторге ты, то я узнаю тебя заново и постараюсь сделать тебя счастливым, каким бы ты ни был. Эрик счастливо улыбается и наконец отворачивается от оконного стекла, чтобы посмотреть Чарльзу в глаза, он больше всего хочет, чтобы в глазах Чарльза пробился отблеск понимания. — Не каждый в нашем возрасте имеет возможность узнавать что-то новое о человеке, которого любит, Чарльз. Я буду считать эту возможность подарком судьбы. Ксавье умиротворенно улыбается, он неимоверно рад, Эрик наклоняется чтобы нежно поцеловать его, закрывая глаза от колких ощущений в уголках губ. Чарльз целует его в ответ, и на мгновение мир останавливается, все стихает, становится хрупким и утлым, но таким правильным. Резко зазвонивший телефон вырывает их из крепких объятий, и Эрик спешит снять трубку. На следующий день у Чарльза назначена встреча с трудотерапевтом, и звонила как раз таки она. Её зовут Бекки — слишком бодрая мутантка, лет тридцати, она звонила чтобы удостовериться в актуальности их с Ксавье встречи. — Он придёт, — сухо отвечает Леншерр. — Как будто он когда-то не приходил. Возможно, Эрик спросит у Бекки о планах для Чарльза, если поездка в Брис все же состоится. Ему показалось, что это отличная идея. Он подходит к холодильнику и делает пометку в календаре прежде чем повернуться к профессору, который хмуро смотрит на него. «Спросить о путешествии с Чарльзом» — Разве нам не пора пообедать, Эрик? Эрик изо всех сил пытается не придавать своему лицу удивлённый вид. Сегодняшний день хороший, мысленно отмечает он. Это был редкий день, когда Чарльз был здравомыслящим, как и прежде. — Мы уже обедали, — непринуждённо отвечает он. — Как насчёт чая с пирожным? — Сначала нам стоит поесть как следует. — Просто ради удовольствия, — мягко врёт Эрик. — Давай поставим пластинку. Чарльз уснул в кресле, Эрик знал, что ему не стоит спать долго, иначе это может сбить его, — и Эрик умиротворенно сидит, наблюдая как грудь Чарльза поднимается от его ровного дыхания. Он хмурится, когда слышит прерывистый вздох Чарльза, его брови сходятся на переносице и он начинает бормотать себе под нос короткие болезненные фразы. — Нет, прекрати, мой друг, я люблю тебя… Эрик тяжело вздыхает и собирается духом против призраков прошлого, спокойно будя его. — Тебе снится кошмар, Чарльз. Чарльз резко распахивает глаза, с выражением растерянности на лице. — Что? Что происходит? Кто ты? Леншерр чувствует, как в груди разливается острая боль, словно он удара ножом. — Это просто напросто я. Это я, Эрик. — Ты не Эрик. — Хорошо. — отвечает Эрик, поддаваясь ему. День был на грани с вечером, и Чарльз всегда терялся, когда просыпался. — Тогда кто я? — Не знаю, —говорит Чарльз, выглядя так, словно на него вылили банку белой краски. — Я не знаю. Не знаю.Не знаю.Я не. — его дыхание участилось, а слезы были совсем близко. — Кто ты такой? Эрик ласково берёт руку Чарльза и нежно прижимает её к своему лицу. — Прочувствуй меня. Используй свои способности. Ты узнаешь меня. Леншерр чувствует лёгкое покалывание в затылке, которое значит, что телепата снова пытается проникнуть к нему в голову, сквозь возведенные психические стены, Эрик заставляет себя расслабиться. Скоро он почувствует оч очертания и характер этих стен. «Эрик? — слишком громким эхом раздаётся у него в голове. — Это ты, Эрик.» — Да, — он одновременно думает и говорит это вслух. — Это всего лишь я, друг мой. Я никуда не уйду. — И не надо, — отвечает Чарльз. — Я сам не свой, когда тебя нет рядом. — Я знаю, любовь моя. Я знаю. Они провели весь день в саду, и на этот раз Чарльз сел поближе к Эрику, после одного события он всё время жмется к Леншерру, словно боится, что если не уследит за Эриком, то снова останется один. Чарльз осторожно помогает Эрику выкопать траншею в клумбе для лучшего урожая чеснока. Пчелы весело жужжат, цикады начинают свою щебечущую песню, когда лень медленно перетекает в вечер, и если Эрик не рад, то очень близок к этому. Это был хороший день. — Что ты будешь делать, друг мой? — тихо начинает Чарльз. — Что ты будешь делать, когда меня не станет? — Я буду очень скучать. Ужасно сильно. — отвечает Эрик. Ему интересно, почему Чарльз начал говорить об этом? Неужели он действительно хочет потратить хороший день на рассуждения о будущем? — Я подожду тебя, — говорит Чарльз. — Где бы я ни был, я буду ждать тебя. — Нам не впервой умирать, — парирует Эрик. — Я не знаю. Я не помню такого места, где ты мог бы меня ждать. Пожалуйста, не оставляй меня — Эрик говорит эти слова лишь в своей голове. —Это снова разобьёт мне сердце, а его разбивали слишком много раз, пожалуйста, я могу смириться с чем угодно, но не с этим, пожалуйста, не уходи. Леншерр потерял всех, кого он когда-либо любил, и многие из них не были нормально захоронены, у них не было могилы, на которую Эрик мог бы прийти. Ему было негде положить каменную плиту и читать молитвы, а которые он верил наполовину, у него не было возможности скорбить. Сейчас он слишком сильно постарел, чтобы научиться этому снова. — Ты подашь мне знак? — спрашивает Эрик, спустя несколько секунд. — Мы должны согласовать это сейчас. Путь, о котором я буду знать. — Встретимся в саду, — почти шепчет Чарльз. — Я буду там, где зарянка совершенно неуместно разместилась на дереве. Я подам тебе знак, и ты поймёшь что это, ты поймёшь, что я жду тебя. Эрик устало выдохнул и закрыл глаза — Я…я больше не хочу об этом говорить. — Я прекрасно знаю, что у меня не все в порядке с головой, Эрик. Я понимаю, что скоро наступит день, когда я, проснувшись утром, не узнаю тебя, когда я вообще не узнаю себя. Я очень хотел бы.хотел бы избавить тебя от этой боли. — У нас должно было быть больше времени, — раздраженно фыркает Эрик. — Мы спасали мир столько раз, черт возьми! У нас должно быть гораздо больше времени. Мы заслужили… ты заслужил весь мир, Чарльз. Я ненавижу себя за то, что не отдал его тебе, что начал ценить что имею слишком поздно. Я помню что сказал, мол выиграл, но я бы все бросил, ради возможности провести вместе с тобой больше времени. И я сейчас абсолютно серьёзно. — Нет, не знаешь. — говорит Чарльз. — Где-то прямо сейчас рождается мутант. Мутант, который никогда не узнает, что такое быть в розыске. И они подрастут, некоторые из них совершат какие-то ошибки, как и все мы, но их ошибки не обойдутся им в смерти тысяч людей. Пусть им иногда будет больно, но это не страшно. Они будут любить, у них будут дети, которые будут расти, смеяться, но им не будет больно слышать смех своих детей, он не будет напоминать им о их потерях, потому что они никогда ничего не потеряют. Благодаря нам. Потому что мы победили. — Я тоже хочу попробовать насладится своей жизнью. — Мы с тобой старые солдаты, а солдаты никогда не живут такой жизнью, мой друг. Эрик оборачивается и нежно целует Чарльза в макушку, тесно прижимая его к себе, пока Ксавье не уткнулся лицом ему в плечо и Эрик не проронил слез, смочив ими воротник Чарльза. — Ты будешь ждать меня, любовь моя? — спрашивает он. — Пообещай мне, пожалуйста. Ты будешь ждать меня. И может быть. может быть, у нас все-таки получится насладиться жизнью в полной мере. Эрик не верит ни в рай из христианских сказок, ни в ужасный ад из устрашающих рассказов, но он преданно верит в свои мечты, хоть никогда и не мог представить бога в своей голове, но после того он перестал быть злодеем и принял совершенно другую сторону, то его догадки подтвердились в то, что если бог есть, он очень сильно любит свои творения. Чарльз заслужил отдых как никто другой, и Эрик искренне надеется, что Ксавье может замолвить за него словечко перед всевышним. — Конечно, дорогой. Встретимся в саду, когда придёт время.

10 лет спустя

Эрик устал. Усталость, которая пронизывает до самых костей, душевная усталость, от которой он не мог избавиться. В последнее время у него были проблемы с сердцем, стресс и чрезмерное употребление табак дали о себе знать, и, по словам Китти, это можно было вылечить. Когда Чарльз скончался, Китти переехала в Геношу, она кормила и одевала Эрика, пока он не пришёл в себя от глубокой депрессии. Эрик пробовал молится, он даже озвучил кадиш, бормотал он её с запинками, заикаясь когда проговаривал очередную строчку. Эрик совсем не хотел лечится, хотя такая возможность была, но он считал что уже давно отжил свое. Китти была воспитательницей из детского сада, у неё был очень неугомонный сын — Дэнни, но она сама всегда была милой и любопытной особой. Он прошаркал на кухню и увидел, что Дэнни уже там, он старательно намазывал тост маслом, не сразу заметив присутствия Леншерра. — Где твоя мама? — О, доброе утро, дедуля. — Эрик сказал, что будет не против звонков, но будь все проклято, если не именно эти звонки заставляли его сердце подпрыгивать. Хотя, может быть, это все же аритмия. — Она в машине, с кем-то беседует, у Бекки опять неприятности в школе. — Что, снова? — Эрик берет тост из его протянутой руки и садится за стол. — Разве она не чудила на прошлой неделе? — В этот раз она приклеила юбку учительницы к стулу. Эрик удивлённо поднимает брови. — Используя свои способности? — Именно, — ответил Дэнни, не менее пораженно глядя на Леншерра. Дети — мутанты, использующие свою мутацию ради забавы, это и значит расти без страха? Вспомнив старые слова Чарльза, он серьёзно посмотрел на Дэнни. — Дэниел, у меня к тебе вопрос. И мне нужен только честный ответ на него. — Оу, ладно. Конечно, дедушка. — он выглядел озадаченным, но все равно любящим Леншерра, и Эрик снова подумал, он ведь никогда не знал его как Магнето, мастера магнетизма. Для него он «дедуля», сварливый старикан, который смотрит как он играет в бейсбол, и кричит на рефери, когда тот свистит не достаточно хорошо. — Ты… боишься? Дэнни хмурится. — Э-эм, что ты имеешь в виду? В данный момент? Почему я должен бояться, мы просто напросто сидим у тебя на кухне. — Нет, Дэниел, я имею в виду всегда. Ты боишься, когда идёшь по улице? А когда ложишься спать глубокой ночью? — Я больше не боюсь монстров из шкафа, дедушка, они не страшны мне ещё с восьми лет. — Нет, я… просто когда я был в твоём возрасте, я все время боялся. А когда я, вырос, то настолько привык бояться, что забыл, как не бояться. —Оу, — сказал Дэнни, понимая, что этот разговор приближается к тому, о чем не принято говорить с Эриком. — Нет…теперь все по-другому. Ты ведь знаешь это. — Хорошо, — отозвался Эрик. — это хорошо. Извини меня, я уже старый человек. Иногда что-то вылетает из головы. Он доел свой завтрак и проглотил таблетки, отмахнувшись от Китти, когда она ворвалась в дом и начала извиняться: «забирай свою нашкодившую дочь, утром мне станет лучше» — приказал Эрик, перед тем, как устроиться в саду. Руки у него теперь скрючены артритом и это затрудняет работу в огороде, а кости вечно болят, поэтому он садится на скамейку под магнолией, подставляя морщинистое лицо под яркие солнечные лучи.

***

Тихая мелодия птичьего пения разбудила его, и Эрик сонно моргает, прежде чем увидеть его перед собой. Зарянка, далеко не такая яркая и красочная, как её американский сородич. — Оу, — говорит Эрик. — Неужели время пришло? Ему в ответ звучит ещё одна трель. Эрик улыбается и сладко тянется, чувствуя, как напряжение покидает его мышцы. — Минуту. Позволь мне насладиться солнечным светом в последний раз. — У нас ещё будет на это время, — говорит Чарльз, и его голос снова звучит молодо и отчётливо, как и прежде. — О, мой дорогой. У нас сейчас есть очень много времени для всего.