Мёртвое солнце

Где-то под Митрасом, ниже канализационных стоков, где от плесени чернеют камни, в маленькой комнате за стальной дверью стояла гниющая тишина. Она пахла — не жизнью, не смертью — мокрой шерстью, старым потом и отработанным воздухом. Окно здесь не открывалось. Оно было заглушено кирпичом с улицы ещё до рождения Леви. Он сидел на полу, прямо у матраса, на котором лежала Кушель. Точнее — то, что от неё осталось. Когда она только перестала дышать, было тепло. Сейчас — не было ничего. Только запах. Запах, который Леви не пытался победить. Он просто открыл бутылку дешёвого спирта, поставил рядом, как свечу, и молча смотрел в сторону. Кушель — его мать. Она называла себя ею, когда была не слишком пьяна. С ней было тихо, если не злилась. Иногда гладила по голове. Иногда билa, но аккуратно, как будто знала, что потом будет жалеть. И говорила: — Тебя не должно было быть. Но ты есть. Значит, доживёшь дольше меня. Она сгорела быстро. Сначала кашляла ночью — долго, тяжело. Потом началась кровь. Она вытирала её рукавом. Смеялась. На третью ночь просто не встала. Леви пытался дать ей воды. Она не глотала. Потом перестала двигаться. Он не плакал. Он сидел, досиживал. Потому что так надо. Труп разлагался быстро. Сначала он был окоченевшим и застывшим, но со временем покрылся трупными пятнами. Зловоние нарастало постепенно, исходя из приоткрытого чёрного рта. Запавшие скулы мёртвой женщины стали острыми, как лезвия, будто пытались разрезать синеватую, натянутую кожу. Леви смотрел на пустые глазницы, в которых давно не было жизни. Но он не чувствовал ни запаха, ни голода, ни даже капли печали. Глядя на разлагающееся тело своей матери, он был абсолютно пуст. На третий день вонь стала слишком сильной. Даже в подземном городе. Соседи — те, что спят за тонкой фанерой в соседних "квартирах", начали кричать, стучать в дверь. Но Леви не открывал. Он уже не воспринимал голоса. Только мерцание на стенах, которое оставляла керосиновая лампа, и отражение в бутылке — собственного лица, худого, с тенью под глазами. Когда пришли, дверь выбили с одного удара. Мужчины, ввалившиеся в комнату, мгновенно закрыли носы рукавами — запах разлагающегося мяса ударил в лицо с такой силой, что казалось, он проникал прямо в лёгкие, обволакивая желудок липкой мерзостью. То, что они увидели, заставило одного из них согнуться пополам и вырвать прямо на грязную мостовую подземного города. В душной, мрачной комнате гудели мухи — единственный, казалось, признак живого. На старом, промятом матрасе, посреди тесной конуры, лежало тело женщины, раскинув руки в стороны. Голова её была запрокинута назад, и в полумраке казалось, будто она вот-вот откроет глаза. Запах был густым, тяжелым, удушающим. Воздух стоял, как в консервной банке. Дышать было невозможно. Видеть — почти тоже. Им не хотелось заходить внутрь. Всё в телах отказывалось подчиняться. Но они всё же переступили порог. Внутри, в углу комнаты, в полумраке, почти сливаясь с тенями, сидел ребёнок. Тонкий, будто сломанный, он напоминал тень самого себя. Охранник вздрогнул. Серые глаза ребёнка смотрели на них дико, не мигая — взгляд был необузданный, звериный, как у того, кто слишком долго был в одиночестве. Молодой полицейский, вытирая рот от рвоты, грязно выругался и зашагал вперёд, волоча за собой носилки. Первый сразу выругался: — Гниёт, твою мать. Ты с ума сошёл? Леви посмотрел на них. Спокойно. Без слов. — Сколько ей дней? — спросил второй, сжав нос платком. Леви пожал плечами. Карлу вытащили, как мешок. Он не пошёл за ними. Он остался сидеть. Его забрали через час. Не на носилке, не с лаской. Леви вытаскивали из подземного города, словно мешок с мусором, и он не сопротивлялся. Казалось бы, многие там, в темноте, мечтали однажды выбраться наверх — прочь от гнили, крыс и вечной сырости. Но для Леви это не было спасением. Он не мог радоваться. Не при таких обстоятельствах. Молодой полицейский, тяжело выдохнув, уселся рядом с кучером, бросив мальчика на дно телеги, как стог мокрого, ненужного сена. Доски под ним были холодными и липкими, пахли лошадьми, кровью и потом. Колёса загремели, и телега тронулась, подскакивая на каждом ухабе. Леви трясло по кочкам, руки выскальзывали из-под него, тело било в борта, но он не шевелился. Он смотрел назад. На тёмный провал — тот самый спуск, в котором осталась его мать. Его жизнь. Его гниль. Они ехали долго. Или, может, просто время стало вязким, искажённым, как грязное стекло. Ветер щекотал лицо пылью. Под копытами сменялись камни и сор, потом — сухая трава, потом — поля, безжизненные и ровные, как выжженные. И вот, когда вдалеке замелькали первые силуэты покосившихся домиков, телега остановилась. Перед ними стоял старый железный забор, весь в ржавчине, с облупленными табличками. За ним возвышалось серое здание с узкими окнами и глухим фасадом. Оно казалось пустым, как сам воздух в груди Леви. Место, где начиналась его новая жизнь. Или её окончание. Приют при Психиатрической Лечебнице №17. Леви не запомнил, как его провели внутрь. Кажется, его волокли за запястья — грубо, без слов, как бесчувственную вещь. Вокруг были только белые стены. Не чистые, как у врачей наверху, не сверкающие белизной, а мертвенно-белые, потёртые, с тёмными разводами, похожими на следы пальцев. Воздух был плотным, пах хлоркой, прокисшими лекарствами и чем-то железным, будто здесь из стен сочилась кровь. Приёмная была пуста. Треснувший кафель под ногами, одинокая лампа под потолком, мерцавшая тошнотворным светом. И медсёстры. Три женщины в выцветших халатах цвета бывшего однажды белого. Ткань на локтях была протёрта, воротнички заскорузлы. У одной из них подол был в пятнах. Они смотрели на Леви, будто на очередную свалку человеческой плоти. Не как на ребёнка. — Руки. — скомандовала одна. Голос хрипел, как у заядлого курильщика. Леви не пошевелился. — Я сказала — руки. Она потянулась к нему, но он резко ударил её по руке — хлёстко, с точностью. Не крича, не пугаясь. Просто — чтобы не трогали. — Вот мелкий ублюдок, — процедила женщина, отдёргивая ладонь. Вторая попыталась ухватить его за подбородок, чтобы осмотреть, как она сказала, «на предмет педикулёза», но Леви снова ударил. Глаз у неё дёрнулся. Он был тихим, но в этих движениях была угроза. — Этот точно с отклонениями, — буркнула третья, обмотав руку бинтом, словно готовясь к драке. — Посмотрим, как ты будешь выё… выкабениваться после лоразепама. Наконец его поймали. Схватили за плечи, вдавили в металлический стул, поставленный к грязному умывальнику. Под ногами плескалась вода, воняло плесенью. Медсёстры натянули на руки резиновые перчатки, словно имели дело не с человеком, а с гнилым мясом. Потом двери снова открылись, и в комнату вошли двое — санитар и всё та же медсестра с прокуренным голосом. Они говорили между собой, как будто его здесь не было, как будто он — вещь, сломанная, забытая, не способная понимать. — Уж больно воняет, не выдержу смену, если не отмоем, — сказала женщина, прикрывая нос платком. — Вся вонь подземки в нём. Даже кожа, кажется, насквозь пропиталась. Мужчина только хмыкнул. Они подошли к Леви. — Встал, — коротко бросил санитар. Леви не двинулся. — Я сказал: встал. Когда он остался сидеть, санитар схватил его за ворот, дёрнул, поставил на ноги. Леви попытался оттолкнуть руку, но тут же получил тычок в бок. Резкий, болезненный. Его повели по коридору, вниз, по каменным ступеням. С каждой ступенью становилось холоднее, влажнее, воздух тяжелел от затхлости и сырости. Они дошли до помещения без окон — серый пол, чугунные водостоки, облупленные стены и запах плесени, мочи и крови. Это были душевые. Железная дверь закрылась за ними с глухим звуком. Леви застыл, чувствуя, как что-то внутри сжимается — как тогда, когда мать впервые исчезла на несколько дней и в комнате потянуло смертью. — Снимай, — скомандовала медсестра. Леви смотрел на них. Его не трясло, он не плакал. Он просто молчал. — Снимай, живо. Или снимем мы. Он не двигался. Они сорвали одежду — грязную, заскорузлую, прилипшую к телу. Он вырывался. Маленькое тело выгибалось, царапалось, пиналось, как дикое животное. Он бил по рукам, кусался. Но санитар был крепкий. Мужчина сжал его руки за спиной, вдавил коленом в мокрый пол. Леви вскрикнул от боли. — Тварь кусается! — рявкнул санитар. — Придурошный, мать его… Женщина подняла ведро. Металлическое, холодное. Вылила прямо на голову. Вода ударила, будто камень. Леви закашлялся, выгнулся, зубы застучали. — Вот и славно, — медсестра брезгливо потерла его плечо щёткой. — Видишь, как всё сходит. Грязь, вши, паразиты. С тебя вся подземка сходит, мальчик. Он не отвечал. Только дрожал. Ловил ртом воздух. Вода лилась снова — с другой стороны, из второго ведра. Потом ещё одно. Его обливали, как скотину. Терли до крови. — Не дёргайся, — прошипел санитар, — хуже будет. Когда с него смыли всю грязь, в том числе ту, что въелась в кожу и запах, и память, Леви просто сидел — нагой, холодный, мокрый, как тряпичная кукла, с коленями под подбородком. Губы посинели. Он молчал. Медсестра бросила перед ним форму: серая, тяжёлая, плохо пахнущая — чужая. — Надевай. Не умеешь — научим. Он не надел. Санитар натянул её на него силой, как надевают на куклу плотницкий мешок. Затем его вытащили из душевой, волоча босыми ногами по холодному кафелю. Он не сопротивлялся. Только смотрел перед собой. И в этом взгляде, пустом и тяжёлом, не было ни страха, ни покорности. Только чёрная дыра. Общая палата встретила его безликой пустотой. Пять кроватей. Пять тел. Дети — если их ещё можно было так назвать. Мальчики примерно одного возраста с ним, но с мутным, заторможенным взглядом. Один лежал, уставившись в потолок, и мелко шевелил губами, словно что-то бормотал, но слов не было. Другой сидел, раскачиваясь взад-вперёд, обняв колени. Трое остальных спали, точнее — лежали неподвижно, с полуоткрытыми ртами, с впалыми щеками, будто выжатыми изнутри. От палаты пахло кислым — смесь потом, лекарствами, мочой и влажной тканью. Окна были забраны решётками. Стены — облезлые, в пятнах плесени. Свет тусклый, будто просачивался сквозь воду. Всё здесь было медленным и вязким. Леви поставили у стены. Сказали: вот твоё место. Кровать с тонким матрасом, на котором виднелись жёлтые пятна. Подушка без наволочки. Ни простыней, ни одеяла. Он не лёг. Он стоял, сжав руки в кулаки, взгляд прикован к соседям. Они не замечали его. Или не могли. В их глазах было только мутное ничто. Затем вошли санитар и медсестра. — Первый день, — сказала женщина и с показным участием улыбнулась. — Сейчас сделаем укол, и тебе станет легче. Спать будешь как убитый. В её руках — толстый металлический шприц. Игла казалась чересчур длинной, неестественной, как будто от орудия пыток. — Не надо, — глухо выдавил Леви. Он сделал шаг назад. — Не надо. Не трогайте меня. — Будешь брыкаться — только хуже сделаешь себе, — сказал санитар и шагнул вперёд. Леви рванулся. Маленький, худой, но быстрый. Он оттолкнул тележку с лотком — металлические инструменты разлетелись по полу с грохотом. Женщина вскрикнула. Он метнулся к двери, но мужчина схватил его за шиворот, как котёнка, и вдавил в кровать. Леви дёргался, плевался, бил локтями, как раненый зверь. Его держали. Слишком крепко. — Тварь… — прошипела медсестра, сжав его руку. — Будешь знать, как психовать. Он почувствовал, как холодная сталь входит в вену. Больно. Медленно. Игла словно пробивала не только кожу, но и сознание. Жидкость обожгла изнутри. Мир поплыл. Звук стал вязким. Глаза слипались. Мышцы обмякли. Мир начал рассыпаться, как мокрый мел. Ночь пришла как чужая тень. Леви не знал, спал ли он. Или просто проваливался в куда-то, без дна. Густота в голове, туман перед глазами. Лежал на спине, не в силах даже поднять руку. Но всё ещё слышал. Из соседней кровати кто-то стонал — протяжно, жалобно, будто изнутри. Из коридора доносились шаги. Неуверенные, шаркающие. Кто-то смеялся. Далеко. Женский голос. Но он был… не настоящий. Он распадался, как плёнка, стёртая и заевшая. Дверь чуть скрипнула. Леви открыл глаза — ему казалось, что кто-то стоит в проёме. Но когда он моргнул — там была только тень. Он не знал, прошло ли пять минут или вся ночь. Он лежал, замороженный внутри, и вглядывался в потолок, где пятна собирались в чьи-то глаза. И понял, что на самом деле спать здесь — страшнее, чем не спать вовсе. День начинался с удара — кто-то с размаху швырнул металлический поднос в батарею. Резкий звон пронёсся по общей палате, как команда к выживанию. Пахло плесенью, потом и старой высохшей рвоты. В углу кто-то завыл, всхлипывая в подушку, другая кровать — пустая, обоссанная, с комом простыни на полу. На потолке росли разводы, как на теле трупа — жёлто-зелёные, расплывшиеся, с чёрной плесенью по краям. Леви уже сидел. Он не спал — в этом месте лучше не спать. Соседи. Все дети. Но в их глазах — ничего. Раздутые от лекарств лица, слюна в уголках рта, трясущиеся пальцы. Один раскачивался взад-вперёд, глядя в стену. Второй грыз одеяло, словно оно было сладким. Его уже считали «трудным». Потому рядом с ним теперь ходили двое. Санитар — плотный, с налитыми глазами, со шрамом над губой. И санитарка — нервная, с перетянутыми резинками волосами и мешками под глазами. Воняла нафталином и хлоркой. — Подъём, щенок, — рявкнул санитар, сбрасывая с Леви одеяло. — Не будешь бегать — не получишь пинка. Санитарка снова пришла с таблетками. — Вот, — прошипела, вдавливая в его ладонь две белые капсулы. — Проглоти. Это тебе поможет. Она смотрела с отвращением, будто держала дохлую крысу. Леви медленно сжал пальцы, раздавив одну таблетку. — Я не глотаю то, что ты не пробовала сама. Он прошёл мимо. Таблетки шлёпнулись на линолеум. Он ел — не для удовольствия, а из привычки выживания. В подземке еду не выбрасывали. После еды — врач. Коридоры больницы напоминали кишечник мёртвого животного: серые, узкие, пахнущие гниющей тряпкой и сыростью. Лампочки мигали. Где-то капала вода. Пол был липкий, будто кто-то разлил старый сироп вперемешку с кровью и его так и не оттерли. Леви подвели к металлической двери с табличкой, где «П» в слове «Психиатр» была выцарапана чем-то острым. Санитар толкнул его вперёд, не дожидаясь приглашения. Врач сидел за столом. На нём не было ничего уютного. Очки с трещиной на линзе, грязная папка, стопка чужих карточек. На стенах — обшарпанные схемы человеческого мозга и табличка «РАБОЧИЕ МЕТОДЫ ПСИХОКОРРЕКЦИИ». Врач был худ, как кнут. Сухое лицо, тёмные кольца под глазами, пальцы — тонкие, как у паука. Он кивнул на стул. — Садись, Аккерман. Не будешь сидеть — привяжем. Голос у него был спокойный, выверенный, но в нём не было сочувствия. Только... выработанный холод. Леви сел. Врач открыл потрёпанную тетрадь. Списанную почти под корешок. Записал дату. Потом глянул на мальчика, будто хотел просверлить взглядом его череп. — Мать умерла. Пауза. Он не ждал подтверждения. Просто наблюдал. — Ты сколько пробыл с ней в комнате после смерти? — Не знаю, — коротко бросил Леви. — Ты говорил с ней? — Иногда. Голос тихий. Почти безразличный. — О чём? — О еде. Что скоро пойдём. Что надо встать. Он не моргал. Просто говорил. Как есть. — Ты трогал её? — Да. — Целовал? Пауза. Длинная. — Один раз. Врач записал: «Объект склонен к симбиотическим зависимостям, имеет заниженную реакцию на смерть, возможна некрофильная фиксация. Поведение — социально опасное в будущем.» — Какие у тебя чувства были, когда она гнила? — продолжал врач. — Запах. — Только запах? — Он сильнее, чем грусть. — Ты понимаешь, что это ненормально? Леви вскинул глаза. Жёстко. — А вы видели, как она умирала? Доктор не моргнул. Но записал. — Вчера ты бился. Укусил санитарку. Что заставило тебя пойти на это? — Она тронула меня. Без разрешения. — Ты агрессивен. — Я просто живой. — У тебя нет друзей, да? — Зачем они? — Был ли у тебя интим? — Мне девять. Доктор усмехнулся. — У нас были и младше, Леви. Он встал, подошёл ближе, поставил руку на спинку стула. — Скажи, ты хочешь выйти отсюда? — Мне всё равно. — Тогда останешься. До тех пор, пока мы не решим, что ты безопасен. Он сделал пометку жирной ручкой: «Нарушение эмпатии. Глубокая диссоциация. Возможные черты психопатии. Нужен контроль. Запрет на прогулки и контакт с другими несовершеннолетними.» Он щёлкнул пальцами — в комнату тут же зашёл санитар. — Верните его в палату. Без книг. Без общения. Таблетки увеличить. Вечером капельницу. Санитар схватил Леви за плечо. Тот не сопротивлялся. Только на выходе сказал, не оборачиваясь: — Вы сдохнете раньше меня. Врач слегка улыбнулся. И записал это тоже. Он очнулся ночью. Темно. Коридор за окном двери освещался свечами. По нему кто-то бродил — босые шаги. Кто-то смеялся тихо, хрипло. Кто-то завывал в углу, как раненая собака. В соседней кровати — мальчик с открытым ртом, из которого стекала слюна. Глаза его были закатаны вверх. Остальные — неподвижны, как куклы. Их дыхание было медленным и равномерным, слишком точным. Леви лежал, вглядываясь в трещины на потолке. Руки жгло от укола, вена была распухшей и твёрдой. Но он не спал. Он считал вдохи. Один. Два. Три. Ему снилась мать, разложившаяся на матрасе. Он видел, как мухи садятся ей в глаза. Дни в приюте не имели ни начала, ни конца. Света почти не было — только мутные полосы из узких окон под потолком, защищённых решётками. Там, где не добирался свет, начиналась тень — тяжёлая, глухая и вязкая. В ней прятались страх, стоны и шорохи босых ног. Жестокость была здесь системой, не исключением. Персонал не говорил с детьми — только приказывал. И если ребёнок не слушался, следовал удар. Пощёчины, пинки, резкие хватки за запястья. Иногда детей били ремнём — прямо в общей палате, когда они шумели или плакали. Иногда — железной пряжкой, с хрипом, с матами. Леви не плакал. Он молчал, даже когда его били кулаком по затылку, потому что он не хотел принимать лекарства. Он кусался, шипел, рвался — и за это его заламывали, привязывали к кушетке, и вливали мутную жижу через металлическую трубку. Доктор лично приказывал увеличивать дозу. «Особо агрессивный. Сопротивляется. Не поддаётся контролю. Усилить снотворные. Возможно, тестировать микродозы новой смеси.» Так он писал в своей журнале. Руки Леви стали похожи на забитое мясо. Вены распухли. Кожа почернела от синяков. Иглы были толстыми, железными — их кипятили прямо в медпункте, потом снова и снова использовали. Инфекции никого не пугали. Здесь боялись только бунта. Он не был смирным. Каждый вечер Леви прятался в углу, держал руки при себе и не спал. Он слышал шорохи. Скрипы коек. Иногда — всхлипы. Иногда — тошнотворные звуки, когда кого-то тащили по полу. Дети умирали. Один — мальчик в соседней койке — перестал есть после очередной дозы. Он больше не просыпался. Его тело лежало до самого утра — окоченевшее, с открытым ртом и запекшейся слюной. Потом пришёл санитар. Словно это был хлам, он закинул мальчика на носилки, прикрыл лицо куском ткани и унёс. Никто не задавал вопросов. Иногда смерти были не случайными. Тестировали препараты. Новые. Горькие таблетки, которые делали из порошков и вливали силой. Кто-то начинал бредить, кто-то бился в судорогах. Потом — тишина. Иногда медсестры спорили между собой: — Ты же сказала, ему можно полтаблетки. — А он всё равно овощ. Теперь точно будет. Или нет. Леви не хотел стать овощем. Он крал время между уколами, прятал под языком таблетки, вырывался, плевался, бил по рукам. Его душа цеплялась за каждую крупицу воли. Но день за днём он всё больше чувствовал: он один. Архив находился в подвале. Туда его однажды отправили на уборку — в наказание. Он увидел деревянные ящики, полные старых карточек. Год рождения, диагноз, причина поступления. Некоторые — с пометкой "безвозвратно". Некоторые с жирной буквой X. Пыль стояла густым слоем. Никто не открывал эти досье годами. Многие дети в них — уже умершие. Некоторые — будто исчезли, стёрты. Имена были зачёркнуты. Бланки — сжаты временем. Приют был местом забвения. Леви был живым куском протеста. Он не забывался. Он не давался. И в этом аду он крепчал. На этот раз при посещении доктора Леви не сопротивлялся — он просто шёл. Молчаливый санитар шагал сбоку, держал крепко за локоть, хоть и знал, что мальчик уже давно понял: бежать всё равно некуда. Дверь в кабинет скрипнула, и Леви почти не взглянул на врача — просто сел, не дожидаясь приглашения. Доктор Хаубт поднял бровь. — Доброе утро, Леви. — Если бы было доброе, меня бы сюда не тащили, — ответил Леви, не глядя. Врач ничего не сказал. Только слегка надавил пером на страницу, делая первую запись. «Пациент выражает устойчивую враждебность. Проявляет саркастическую защитную реакцию. Эгоцентричен.» — Как сон? — продолжил Хаубт. Его голос звучал так, будто он задавал вопрос не мальчику, а бумаге. — Нормально. Только кричат меньше, чем вы бубните. Врач поднял глаза, взгляд его был цепкий. — А ты часто слышишь крики? — Только когда колете других, — пожал плечами Леви. — Иногда — когда пытаетесь сделать вид, что лечите. «Проявляет насмешливость, демонстрирует антиавторитарное поведение. Интеллект высокий. Сознательно подрывает авторитет врача.» — Как ты себя чувствуешь после лекарств? — Лучше, когда их нет. — Ты не имеешь права выбирать, Леви. — Тогда зачем спрашиваете? Тон был спокойный, почти ленивый — но глаза Леви горели. Они не угасли. Пока. Доктор резко поставил точку и поднёс перо к новой строке. «Резистентность к медикаментозной терапии. Высокий уровень контроля враждебности. Угроза формирования девиантного характера. Тенденция к подрывному поведению сохраняется. Рекомендовано усилить вечернюю дозу и ограничить контакты с пациентами в состоянии возбуждения.» — Ты всё ещё думаешь, что тебе здесь не место? — спросил доктор. Леви ухмыльнулся. — А вы — всё ещё думаете, что лечите? Хаубт закрыл карточку с сухим хлопком и кивнул санитару. — В одиночку на сутки. Без посещений. Медикация по полной схеме. Санитар резко поднял мальчика с табурета, но Леви не сопротивлялся. Только бросил короткий взгляд на врача: — Я выживу. А вот ты — вряд ли кто-то вспомнит, когда начнут вскрывать архивы. Доктор провожал его взглядом — не с ненавистью, нет. Скорее — с интересом, с тем самым любопытством, как смотрят на странный, неприручённый экземпляр, который не поддаётся дрессировке. Он раскрыл карточку снова и дописал: «Психика напряжена, склонен к стратегическому сопротивлению. Рекомендуется наблюдение в течение ночи. Поведенческая модель нестабильна, но внушает исследовательский интерес. Возможен потенциал физической агрессии — наблюдать в состоянии истощения.» Комната была узкой и душной, стены — набитые мягкой паклей и обтянутые грубой тканью. Но это "мягкость" была обманчива. В углу, у пола, засохло пятно буро-красного цвета, и Леви долго смотрел на него, пока в голове не возникла единственная возможная версия: кто-то бился здесь головой. До тех пор, пока не проломил себе череп. Пока не наступила тишина. Он присел у стены и провёл пальцами по ткани. Нащупал разрывы. Там, где ногти вонзались с силой, словно кто-то пытался выдрать из стены саму реальность. Следы чужого безумия. Острые, рваные линии. — И вас тоже лечили, — пробормотал он, скалясь в темноту. Окна в комнате не было. Даже маленькой щели, даже решётки. Воздух застоялся, пахло гнилью и человеческим потом. Где-то снаружи — в коридоре — тускло горела керосиновая лампа. Она отбрасывала колеблющийся свет сквозь зарешечённую щель в двери. Этого хватало, чтобы видеть силуэт комнаты. Но света было слишком мало, чтобы не видеть собственные страхи. Перед тем как закрыть дверь, санитар всадил в руку Леви новую дозу — незнакомый флакон, плотная густая жидкость, железная многоразовая игла, горячая боль в вене. — Экспериментальный состав, — хмыкнул доктор, как бы не ему, а самому себе. — Посмотрим, сколько выдержит. И выдержка пошатнулась. Сначала стены начали дышать. Медленно, будто грудная клетка. Потом ткань затрепетала — словно что-то ползло под ней. Пятна крови ожили. В них начали проявляться лица — искажённые, с ртами, раскрытыми в крике, беззвучные. — Прекрати, — прошептал Леви, отступая к углу. Но они не прекращали. Один из силуэтов протянул руку из стены. Влажную, с искорёженными пальцами, и попытался схватить его за лицо. Леви отшатнулся и ударил кулаком по стене. Мягкая поверхность вогнулась, оставив отпечаток. Он закрыл глаза. Считал. Пытался удержать себя внутри собственного тела. Но звук не утихал. Кто-то смеялся — не громко, а хрипло, будто внутри его уха. Иногда кто-то за дверью шептал его имя. Иногда — имя его матери. Так, словно она стояла за спиной и вот-вот дотронется до плеча. Он стиснул зубы. — Это не ты. Ты умерла. — Леви говорил в пустоту, но голос дрожал. Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, вся ночь. В этой комнате время не двигалось, только страхи шевелились в углах. Когда дверь наконец открыли, Леви сидел на полу. Его руки были содраны, ногти — поломаны, а под пальцами — следы, новые царапины рядом со старыми. Он смотрел на лампу, как на солнце. Как на то единственное, что ещё было реальным. Санитар морщился, вдыхая воздух комнаты. — Не орёт — и слава богам, — сказал он вслух. — Может, наконец-то дозировка подошла. Леви не ответил. Он был здесь. Он выдержал. Но из этой комнаты он вышел другим. После ночи в одиночке Леви не завтракал. Металлическая миска с мутной кашей осталась нетронутой. Он сидел на табурете, вглядываясь в мутное отражение на дне, пока санитарка не толкнула его локтем в плечо: — Быстро ешь. Врач ждёт. Леви поднял голову. Под глазами — синие круги, волосы спутаны, в уголке рта запеклась кровь от прикушенной ночью губы. Он не ответил и, не притрагиваясь к пище, просто поднялся. Кабинет врача был всё таким же: обшарпанная мебель, выцветшая анатомическая схема на стене, запах пота, пыли и старой бумаги. Доктор сидел за столом с журналом, очки скользили на носу, взгляд — внимательный, липкий. — Садись, — коротко бросил он, не поднимая головы. Леви сел. Стул под ним скрипнул. — Расскажи, как ты провёл ночь, — врач наконец взглянул прямо, ручка застыла в воздухе. Леви смотрел на него исподлобья. Молчал. Тот не отступал: — Что ты видел? — Вас, — тихо сказал Леви. — И ещё, как вы сдохли. Доктор чуть усмехнулся. — Галлюцинации, агрессия, мания преследования. Прекрасно. — Он сделал пометку. — А что чувствовал? Леви замолчал на секунду. Его пальцы вцепились в край стула. — Тепло, — сказал он. — Когда думал о смерти. — Интересно, — кивнул врач и что-то черкнул в карточке. — Пульс, по-видимому, учащался. Потливость? Паника? — Вам не кажется, что вы слишком много говорите? Доктор слегка наклонился вперёд. В его взгляде появилось то самое выражение, из-за которого дети замирали, а персонал избегал встречаться с ним в коридорах. — А ты, Леви, всё больше интересуешь. Понимаешь, ты не безумен. Ты вполне осознан. Но тебе нравится мысль, что ты можешь нести разрушение. Даже здесь. В замкнутом пространстве. Это делает тебя опасным. Ручка снова заскользила по бумаге. Леви следил за ней, как за насекомым. Потом резко встал. — Вы сами по себе отвратительнее любой болезни. Доктор не успел ничего сказать. Леви шагнул вперёд — быстро, беззвучно — и ударил. Кулак угодил прямо в скулу. Очки слетели, врач вскрикнул и упал вместе со стулом, но Леви не остановился: ещё один удар, по шее, по грудной клетке, пока дверь не распахнулась и внутрь не ворвались двое санитаров. — УДЕРЖИВАЙ! Леви вырывался, как загнанный зверь. Один из санитаров получил локтем в челюсть, второй — по носу. Но втроём они вдавили его в пол, выкручивая руки. Тот захрипел, и кто-то воткнул в него иглу. Ещё одну. Всё расплывалось. Последнее, что он увидел, — лицо врача. Кровь под носом, ссадина на лбу. Но он сидел и писал. Рука не дрожала. «Пациент демонстрирует не только выраженное маниакальное состояние, но и высокий уровень физической выносливости, стратегической агрессии и осознанности. Способен различать реальность от галлюцинаций. Эмоционально дестабилизирован, но психическая деятельность остаётся целостной. Назначить физическую изоляцию. Повторное наблюдение через 48 часов. Возможный интерес для участия в клиническом проекте доктора Йегера.» На следующий день Санитары говорили шёпотом. Что-то про приезд «человека из Стены Сина», с «настоящими методами». Даже начальство нервничало. К полудню по двору приюта прошёл высокий мужчина в длинном сером плаще. Он не здоровался. Не осматривал здание. Он шагал прямо в сторону кабинета врача, а его глаза были такими же тёмными и тяжёлыми, как небо перед грозой. Ветер стучал в ставни. Керосиновая лампа отбрасывала неровные тени на потолок. На столе — горка личных дел, потёртые папки, пятна от чернил. В кресле у окна сидел врач в сером жилете, с повязкой на переносице. Его скулу всё ещё обжигала тупая боль от недавнего удара. Он то и дело поглядывал на дверь. Щелчок замка — и она отворилась. Вошёл Йегер. Высокий, в длинном пальто. Взгляд цепкий, как у мясника, осматривающего тушу. Он не предложил руки, не поздоровался. Просто сел напротив и бросил на стол папку, которую забрал у младшего медика в коридоре. — Леви Аккерман, — сухо произнёс он. — Подземный город. Мать — проститутка. Отец — неизвестен. — Да. Мальчишка с ярко выраженной деструктивной активностью. Не раз нападал на персонал. Почти не спит. При этом внятная речь, ориентирован во времени, умеет считать, читать. Пугающе собранный… даже в приступах. — Какой препарат вы ему дали? — Йегер не отрывал взгляда от страницы. Его палец медленно шёл по строчкам — медицинским сводкам, записям наблюдений, частично вырванным и замаранным чернилами. — Смесь с седативом на основе спорыньи и настоя календулы. Тот, который одобрен Советом при Стене Сторожи. Новый, экспериментальный. Введён внутривенно на третью ночь. Началась дезориентация, но не подавление. Галлюцинации — да. Агрессия — в рамках ожиданий. Йегер кивнул. Он откинулся на спинку стула, скрестив пальцы перед лицом. — Сильное тело. Малый рост, но строение мускулатуры выдаёт природную выносливость. Он не просто животное. Он осознаёт. — Мы держим его в одиночке. Уже два дня. У него истерзаны запястья от попыток вырваться из ремней. Не спит, не ест. Йегер закрыл папку. Его взгляд стал совершенно холодным. — Этот мальчик не сломан. Это редкость. Особенно после стольких инъекций и изоляции. Доктор приюта кашлянул. Ему вдруг стало неуютно под взглядом столичного учёного. — Простите… но вы ведь не за этим приехали? Нам говорили, что вы ищете материалы для вашей программы по коррекции девиантного поведения… Йегер медленно встал. Пальцы постучали по крышке папки. — Я ищу пример человеческой воли, которую нельзя уничтожить условиями. Идеального носителя. Он подошёл к окну. За мутным стеклом — мрак, глухой лай собак, далёкий стон с другого крыла корпуса. Йегер проговорил почти шёпотом: — Ваша система ломает тела и души. А этот ребёнок стоит среди обломков и продолжает драться. Не по привычке. По собственному убеждению. Он снова взглянул на врача: — Мне нужно разрешение на расширенное наблюдение. Полный доступ к пациенту. Тестирование устойчивости. Разделение личности. Проверка границ. Если он выживет — я увезу его с собой. В Стену Сина. — Он… ещё ребёнок, — тихо сказал заведующий. Йегер усмехнулся. — Все солдаты когда-то были детьми. Но не все дети — солдаты. Понимаете к чему я веду? Он взял папку и направился к выходу. Уже на пороге остановился. — Завтра я хочу с ним поговорить. Один на один. — После атаки? — После любой атаки. Убедитесь, что он жив к утру. Тусклый кабинет врача. Утро. Пахнет сырым деревом, спиртом и затхлой бумагой. Леви вошёл в кабинет без сопротивления — в этот раз не было санитаров, не было удерживающих рук. Он заметил это сразу. Слишком тихо. Слишком спокойно. На месте врача сидел незнакомец. Одет прилично, на столе — кожаная папка, чернильница, аккуратное перо. Человек изучал его взглядом. Не из тех, кто сразу говорит. Он скользнул взглядом по худым запястьям, синякам на локтях, по тому, как мальчик стоит — не расслабленно, но и не напуганно. — Доброе утро, — произнёс он наконец, и голос был живее, чем у местного доктора. — Я доктор Йегер. Сегодня я задам тебе несколько вопросов. Просто разговор. Не обязателен. Леви сел на табурет. Не смотрел прямо, но и не прятал взгляда. — Тогда зачем вы здесь? Йегер слегка кивнул, будто ожидал такого вопроса. — Считай, из любопытства. — А ты часто разговариваешь с детьми из приютов ради любопытства? Йегер усмехнулся краешком губ. — Иногда. Он раскрыл папку и перешёл к первому вопросу: — Как ты себя чувствуешь после вчерашнего? — Плохо. — Что именно? — Тошнит. Шум в голове. Руки не слушались. — Пауза. — Это новое? — Да. Мы следим за побочными эффектами. — «Мы»? — Леви приподнял бровь. — Вас много, кто за этим наблюдает? — Достаточно. — Йегер не пояснил. — Ты спал после укола? — Нет. Галлюцинации были. Я не сплю, когда стены разговаривают. — Что ты видел? — Вы правда думаете, что я буду рассказывать про бред, который сам отличаю от реальности? Йегер отметил быстро и сухо. «Сохраняет критичность. Эмоционально отстранён. Низкий уровень доверия — нормален в условиях среды.» Он сменил тему: — Если у тебя есть камень и перед тобой железная дверь — ты будешь бить по замку или ждать, пока кто-то откроет? — Смотря, сколько времени ждать. — А если ты не знаешь? — Бью. Йегер кивнул. Спокойно, без комментариев. Продолжил: — Скажи, Леви… Если у тебя есть нож, а тебя заперли в комнате с четырьмя незнакомцами, что ты сделаешь? — Зависит от того, кто эти люди. — А если трое из них нападают? — А четвёртый? — Стоит в углу. Молчит. Леви чуть прищурился. — Значит, он самый опасный. Йегер на мгновение приподнял брови. Отметил: анализирует. Не отвечает наугад. Понимает контекст. Йегер слегка улыбнулся. — Кушель Аккерман умерла, верно? Леви напрягся. На лице не дрогнуло ни мышцы. — Умерла. Это всё, что нужно знать. Йегер кивнул. Не стал настаивать. «Отказ от эмоционального контакта. Стратегия самосохранения.» — Кто тебя злил больше — доктора или дети? — Те, кто задаёт слишком много вопросов. — Леви сжал пальцы. — А ты? — Я не умею быть удобным. Йегер молча записывал. Страницы заполнялись строчками: «Речь связная. Ответы точные. Избегает эмоционального содержания, но логичен и последователен. Самостоятельная оценка моральных ситуаций. Не демонстрирует признаков острого психоза. Контакт ограничен, но сохраняется при уважительном тоне. Отмечается высокий уровень наблюдательности.» — Почему ты, по-твоему, здесь? Леви пожал плечами. — Потому что легче списать человека как "больного", чем признать, что его просто некуда деть. Йегер отложил перо. Несколько секунд он просто смотрел на мальчика. Он молчал, но в его взгляде читался расчёт. — У тебя хорошая память? — спросил он, неожиданно. — Лучше, чем у тех, кто здесь пишет бумажки. — Ты знаешь, что значит слово "адаптация"? Леви кивнул. — Сделать вид, что ты согласен. Йегер медленно закрыл папку. — Спасибо за разговор, Леви. Мальчик прищурился: — Вы из Сины? — Да. Оттуда. — Тогда что вы забыли в Утробе? Йегер улыбнулся сдержанно. — Иногда ценное оказывается в самых грязных местах. Он встал и направился к выходу. Леви не повернул головы — только проводил его взглядом. И когда за врачом закрылась дверь, он остался сидеть — худой, упрямый, прямой, будто знал, что с этого момента за ним начнут следить не только через щели в двери.