Связанные кровью

Осенние дни в Лондоне казались еще темнее и мрачнее, настолько, что Джону не хотелось даже выходить на улицу — страшно даже посмотреть на облаченное в черное одеяние облаков небо. Улицы опустели, и сквозь окно, которое омывал дождь, они выглядели размытыми. Город казался умершим по утрам, лениво просыпаясь лишь к вечеру, когда улицы Лондона начинали освещать тусклые фонари. Он пах смогом и дешевым парфюмом, элем и дождем, и лишь дома эти запахи не щекотали нос, но дома пахло чем-то другим, нет, не уютом… теперь здесь пахло пылью и затхлостью. Раз в неделю, может, меньше, Джон старался протирать пыль с книжных полок и молчаливого черепа, лежащего на камине, но пыль оседала снова и снова, сколько бы уборок он ни проводил. Дом совсем обветшал без его второго хозяина, медленно умирая, и будто олицетворял всю тоску и боль разбитого сердца. Джон подумал о том, что срочно надо переселиться, куда угодно, лишь бы подальше от этой безнадеги. Заплатить миссис Хадсон за последний месяц и съезжать. Впервые за долгое время он решил обратиться за помощью к психотерапевту. И кажется, будто дождь за окном перебивал его мысли, пока он сидел в дорогом кресле, выделяющимся из привычных серых и мрачных цветов своей бежевой обивкой, создавая иллюзию красивого декора — для Джона это все казалось фальшивкой. Слова, которые он до сих пор не осознал, вертелись на языке, и он никак не мог произнести их. Будто, если он не скажет этого, все будет иначе, он вернется домой и там на диване будет лежать Шерлок, его Шерлок, пребывающий в своих раздумьях, гуляющий по Чертогам, такой, каким он всегда был, и кровавая паутина не украшала бы его бледного лица. Он помнит кровь на своих руках, когда пытался стереть ее с его лица, и помнит, как его оттащили от тела, а он уже даже не пытался сопротивляться, лишь повторял одно и то же: не может быть, не может быть… и он не знает даже, показалось ли ему, или это было взаправду, но он видел, как за Шерлоком, пока его тело увозили, тянулась кровавая дорожка, и Джон, на грани между сознанием и нахлынувшей паникой, не мог осознать того, что же он видел. — Мой лучший друг Шерлок Холмс… его нет. Он не верил в эти слова, что только что слетели с его губ, или просто не хочет в них верить. В комнате наступило молчание, тянущееся бесконечно долго, и Джон не мог больше сдерживать слезы. Он видел кровавые следы много раз, они тянулись тонким ручьем по земле, и, будучи еще мальчиком, он очень боялся подойти и прикоснуться к ним. Лишь взрослея и понимая, что эта кровь принадлежала его родному человеку, он осмеливался дотронуться до нее, но ничего не ощущал, лишь легкую тревогу, осознавая, что прямо сейчас его человек ранен. Кровь всегда указывала путь к нему, и Джон перестал бояться, лишь наблюдал, как протекала темная дорожка куда-то вдаль, а попытавшись пойти по этому следу, она медленно исчезала, вновь оставляя его в одиночестве. После смерти родственной души дорожка оставалась с тобой навсегда, будто намертво присыхая к земле, покрываясь коркой, и всегда вела тебя в сторону его бездыханного тела, сочилась к тебе, если ты пытался убежать, сводила с ума. Некоторые люди говорили, что они даже начинали чувствовать запах железа и затхлости. Но Джон ее не видел, а значит, ему всего лишь показалось, что после того, как Шерлок упал с крыши, за ним тянулся этот знакомый след. И через пару месяцев он увидел его снова. Дорожка свежей крови протекала по комнате и стекала к его ногам. Этот мир не приносит ничего, кроме боли, и эта боль была теперь повсюду: многие люди не умеют любить, но Джон любил Шерлока, даже несмотря на то, что их кровь не была связана, он действительно любил его, и сейчас он чувствовал себя как никогда одиноко, он полностью разбит, и если бы родственная душа его могла бы видеть кровь не только от физических ран, но и от душевных, след более не исчезал с ее глаз. Сама любовь рождалась из боли, а как иначе узнать, с кем линии твоей жизни связаны? Любовь соткана из крови, а та — из боли, и она окружала каждого человека. Джон надеялся лишь, что, если дорожка когда-нибудь приведет его к тому самому человеку, тот сумеет исцелить его, зашить внутренние раны. Он стал больше попадать в передряги, сбивая костяшки в кровь, когда он дрался с кем-то, мечтая, наконец, ощутить хоть что-то кроме душевной боли, это был крик о помощи, возможно, его человек найдет его по бесконечным кровавым следам, что оставлял за собой Джон ежедневно. Ему не хотелось быть одному, ему хотелось забыть о Шерлоке, но он не мог. И никто не приходил на помощь, сколько бы Джон ни сдирал засохшие корочки с только что затянувшихся ран. Его тянуло на кладбище, туда, где похоронен Шерлок, и он посещал его почти каждый день, желая поделиться с другом тем, что произошло сегодня: подрался, сходил в магазин, почитал книгу. Вскоре он устроился на работу и встретил Мэри. Джон перестал думать о том, что этот кто-то спасет его, и почувствовал желание спасти эту девушку, недавно лишившуюся своей родственной души. Мэри рассказывала, что они были знакомы не очень давно, но смерть самого близкого, хоть и малознакомого человека, стала для нее огромной потерей в жизни. Ее мучили ночные кошмары, а кровавая дорога, тянувшаяся к могиле, не давала покоя. Джон старался сделать для нее все, что мог, и почувствовал себя гораздо лучше, когда в жизни появился кто-то, о ком он тоже мог заботиться, укрывая от этого ужасного мира. Иногда он все же видел следы, но почему-то больше не желал встречи. Мэри была хорошей, и Джон полюбил ее. Эта любовь отличалась от любви к Шерлоку: они всегда были плечо к плечу, защищали друг друга, убивали друг за друга, словно единое целое. Мэри же была для Джона как сестра, это ее он оберегал от ночных кошмаров, стараясь таким способом сгладить собственные страхи, это он проводил пальцами по зажившим на ее руках порезам. Сегодня он решился сделать ей предложение. Заказал столик в ресторане, но чувство тревоги не покидало его, а может быть, это из-за мрачной атмосферы, воцарившейся в ресторане, которую всевозможными способами старались сделать более романтичной. Джон вертел коробочку с кольцом в руках, пытаясь унять странное чувство, будто что-то шло не так. Когда Мэри села за столик, Джон попытался подвести разговор к своему предложению. И этот момент, пожалуй, было бы идеально запечатлеть в памяти навсегда, потому что это последний раз, когда он видел Мэри такой счастливой. — Сэр, я надеюсь, этот винтажный привкус старины с нотками новизны придется вам по вкусу… Как взгляд из толпы, когда ты вдруг осознаешь, что смотришь в лицо старого друга. Джон поднял взгляд и замер на несколько мгновений, которые длились целую вечность, и не мог поверить, что увидел перед собой его. Шерлока. Его Шерлока, вдруг живого и невредимого. Внутри него снова что-то погасло, как будто он пережил его смерть заново, а затем загорелось вновь, яркой вспышкой перед глазами, невесомым чувством чего-то давно забытого и далекого. Не осознавая себя в этот момент, Джон поднялся со стула, кое-как сохраняя равновесие, и посмотрел Шерлоку в глаза, в которых читалось немое «прости», но тот так и не смог произнести это вслух, а в глазах Джона — нескончаемая боль от только что затянувшейся раны, которая закровоточила вновь. Он сглотнул, все мысли разбились, словно бокал вина, и разлились потоком чувств, сердце забилось рвано, и он почувствовал, что не может что-либо сказать. Он лишь старался дышать, и смотрел на Шерлока так, словно вот-вот не сдержит или своих слез обиды, или своей внезапно проснувшейся злости. — Я жив, — произнес Шерлок, и Джон подумал, что, быть может, это чья-то злая шутка, но осознание того, что зло пошутили над ним не сейчас, а два года назад, и это зло стоит сейчас перед ним, заставляло его крепче сжимать кулак. Мэри говорила о чем-то, но Джон не слышал, все его внимание было сосредоточено на старом друге, и он пытался что-то прочитать по взгляду Шерлока, направленному куда угодно, но только не на него. — Джон, я… кажется, неожиданно понял, что обязан извиниться… Кулак все же с силой опустился на стол, и Мэри вздрогнула, умоляя Джона не делать глупостей. Но все, что чувствовал он тогда — это злость вперемешку с вновь проснувшимися чувствами нескончаемой любви к этому человеку, что прямо сейчас подорвал его доверие, и от этого становилось только больнее. — Два года… — бормотал он и чувствовал, как ком подкатывал к горлу, и что он вот-вот заплачет. — Два года… — повторил он. — Я думал… Мэри смотрит на него с таким отчаянием, состраданием, болью, что разделяет с Джоном. — Я думал, что ты мертв. Два года я оплакивал тебя. Глаза Шерлока казались красными, будто он тоже вот-вот заплачет, и Джон понимал, что тому тоже больно. — Как ты мог? — проглатывая этот засевший ком, спрашивал он. — Джон… И он сорвался, с кулаками набрасываясь на человека, которого любил, которого любит, черт возьми, до сих пор, и вот теперь, когда он почувствовал силу удара и повалился на пол вместе с ним, он начал рыдать, и Шерлок прижал его к себе, игнорируя боль в разбитом носу и то, что их костюмы будут запачканы кровью. Он прижимал его к себе и гладил по волосам, но не мог сказать хоть что-то утешительное. А Джон, рыдая, утыкался носом куда-то в его плечо и продолжал колотить его кулаком, чувствуя, что слабеет с каждым ударом. Обмяк в объятиях Шерлока, ощущая такой знакомый запах, его запах. Мэри попыталась помочь ему встать, и Джон, вытирая слезы, поднялся. Кинув взгляд на Шерлока, распластавшегося по полу, он заметил, как от него тянулась кровавая дорожка и, вдруг осознавая то, что он пытался отрицать многие годы, ему захотелось плакать еще сильнее, но он ушел, мужественно сдерживая слезы и оставляя Шерлока одного, и тот, наверняка, тоже заметил, как оставались кровавые следы вслед за ним. Не мог не заметить.

❦❧❦

Мэри сама бросила его. Она знала о Шерлоке, Джон рассказывал ей, что он был для него не просто лучшим другом, и она, сквозь слезы, сама приняла решение о том, что должна уйти, однако Джон так и не заикнулся о том, что кровью они с Шерлоком связаны. — Ты ведь до сих пор любишь его. Я… я чувствую это, — произнесла она. — И всегда любил, даже когда думал, что его больше нет. Он словно… призрак… был всегда с тобой. Она плакала, и, кажется, Джон тоже, ему не хотелось, чтобы Мэри уходила, но больше всего хотелось сказать Шерлоку, что он простил его, несмотря на всю ту боль, что он причинил, и остаться с ним, отдавая свою любовь. — Ты права, — ответил Джон, сглатывая тяжелые для себя слова. — Права… Тушь с ее ресниц вместе со слезами спадала на щеки, оставляя за собой темный, словно присохшая кровь, след. — Прощай, Джон. Когда она уходила, легкий, словно пушинка, кроваво-красный шарф развевался на ветру вслед за ней, и Джон знал, куда она пошла, а, точнее, за кем, потому что она, как и он сам, всегда возвращалась к могиле своего родного человека, когда ощущала одиночество. Он обернулся, встретившись взглядом с побитым Шерлоком, и мягко, с толикой грусти улыбнулся ему. Так странно: ощущать себя так близко к человеку, и одновременно с этим — чувствовать бесконечную пропасть между вами. И Шерлок сам сделал шаг навстречу, чтобы эту пропасть преодолеть: подошел к Джону ближе, пока они не оказались совсем рядом, и поцеловал его, легко-легко, почти невесомо. Джон боялся пережить такую потерю вновь и, захлебываясь в немом плаче, целовал его в ответ, жадно, словно через несколько мгновений тот растворится в воздухе, словно все это — лишь сон. — Прости, — твердил Шерлок, и Джон понимал, что простил его. Осенние дни в Лондоне теперь казались не такими темными и мрачными. Из-за облаков показались проблески солнечных лучей, и город оживал. Он пах смогом и дешевым парфюмом, элем и дождем, и лишь дома эти запахи не щекотали нос, но дома пахло чем-то другим: теперь — уютом.