харви вайнштейн идёт на попятную

      Он замирает, — “Ах, чёрт, меня засекли!” — выпрямляется и поворачивает голову, кидая в сторону Хэ Тяня мрачный хмурый взгляд. Не самый грозный из его неприветливого арсенала, но, если быть совсем уж честным, внутри Тяня что-то предательски сжимается. Только не от страха. Он просто ужасно скучал.              — Если продолжишь пялиться, я тебя к хуям выгоню.              Старый добрый, как само Рождество, Мо Гуаньшань.              — Прости, не хотелось бы, конечно, придираться, но больше у тебя тут смотреть не на что.              — А это тебе не музей, — говорит Шань, снова наклоняется к постели и одним ловким движением делит её на две части. Себе забирает одеяло и мягкую подушку. Хэ Тяню оставляет целое ничего. Добро пожаловать, будьте как дома.              — Эй, малыш Мо, а как я, по-твоему, буду спать?              — А, прошу, блять, прощения, — Гуаньшань нервно дёргает руками, стоя к нему спиной. Излучает смертоносную энергию. Хэ Тяню даже хочется напомнить ему, что он зря растрачивает силы: на него такое не действует. — Совсем забыл сказать, что мне похуй.              — Ладно, — Хэ Тянь улыбается. — Одна кровать, одно одеяло — я смотрел такие фильмы. Не хочу спойлерить, но кажется, что всё закончится отлично.              Шань поворачивается и выглядит ужасно уставшим от дерьма, льющегося изо рта Хэ Тяня. Он отводит взгляд и трёт глаза.              — Я дам тебе плед, если ты завалишь своё гнусное ебало хотя бы до утра, — он выдавливает это из себя чуть ли не через силу. И выглядит так, как будто наконец смиряется с тем, что Тянь всё-таки останется у него на ночь. Его мысли можно расслышать: “Отличный, нахуй, праздник, просто чудесно!”              “Лучше хранить молчание до тех пор, пока не спросят...” или что-то в этом духе, наверное. Напряжение, несмотря на совершенно живой и оптимистичный настрой Хэ Тяня, растёт если не в геометрической, то в арифметической прогрессии точно. Просто растёт. Очень и очень стремительно.              Шань подходит к шкафу, роется в вещах и через пару секунд протягивает ему комплект одежды. Просто футболка и светлые штаны. Глаженные, аккуратно сложенные. Очарование. Хэ Тянь забирает их с улыбкой на губах и вопросом в глазах. Он и без слов может его смутить.              Только Шань не смущается, а просто тихо говорит:              — Переоденься… — и замолкает. “... потому что от тебя воняет первым классом китайских авиалиний”? “... потому что в уличной одежде ты в мою постель лечь не посмеешь”? “... потому что хочется посмотреть на тебя в футболке, которая стоит меньше ста долларов и не пропитана одеколоном с ароматом цветка лотоса и подобной хренью”? Но Шань просто неопределённо взмахивает рукой. — Просто переоденься. Блять. И не смей на меня пялиться.              Шань смотрит на Хэ Тяня до тех пор, пока тот, театрально вздохнув, не отворачивается. Он переодевается, штаны ему чуть-чуть коротки, зато растянутая выцветшая футболка — как раз. Когда он её натягивает, то замирает, думает секунду и сует под футболку нос. Потому что не может иначе. Пахнет тщательно выстиранной и отутюженной тканью. Домом, которого лишился Хэ Тянь после того, как умерла мама. Он забывается в этом запахе. И когда он думает о том, что Шань пахнет так же, он поворачивает голову. Посмотреть, не застанет ли он обнажённых широких плеч и сильных рук. Подглядеть, как Мо Гуаньшань, не погружённый в ненависть к Хэ Тяню, просто занимается своими делами. Но вместо этого он застаёт Шаня за тем, как тот, подтягивая на себе штаны, наблюдает за ним, уткнувшимся носом в мягкую ткань. Смотрит он на Хэ Тяня как-то задумчиво, даже расслабленно, совсем не как обычно — будто сидит на паре высшей математики, с трудом понимая как работают элементарные дроби.              Шань замечает его взгляд на себе, и всё его спокойствие и спокойствие этого особого момента пропадает.              — Я, — он хмурится так сильно, что даже глаза злобно сужаются, — не смотрел на тебя, — произносит чётко и с расстановкой. Как уставшая мамочка, которая не собирается повторять дважды. Но смотрит так, будто ждёт ответа. Того, чтобы ему подыграли в этой небольшой лжи самому себе. И выглядит ещё злее, чем до этого. Взрослый мальчик, а ведёт себя...              Ага, — думает Хэ Тянь, улыбаясь и кивая, — а покраснел так, от аллергии. Голос Мо Гуаньшаня в голове учтиво добавляет: от аллергии на мудаков. Хэ Тянь думает, что голос Мо Гуаньшаня в голове мог бы быть и поласковее. Хотя бы он.              И несмотря на то, что сейчас произошло, всё это ему, Хэ Тяню, не нравится. Как-то натянуто, натянутее обычного. Напряжение между ними подрагивает и лукаво поблёскивает — отравленный пудинг со вкусом ванили или типа того. У Хэ Тяня нет какой-то невероятной тяги к жизни, но… и спокойно проглотить эту отраву — а это отрава, для него уж точно — что-то внутри себя не позволяет.              Вот так вот просто сдаться?              На это Мо Гуаньшань рассчитывает? Избавиться от него, убежать, просто-напросто заткнув ему рот?              Кажется, он плохо его знает.              Хэ Тяню и слов не надо будет. Чего бы он там ни хотел. Потому что цель какая-то расплывчатая, но в то же время — парадоксально — совершенно чёткая — просто побыть рядом. Как и обычно.              Мо Гуаньшань говорит, что не собирается развлекать его мажористую задницу и, выключив свет и оставив Хэ Тяня в темноте, ложится на свою сторону кровати. На зло Хэ Тяню — с краю.              Хэ Тянь перелазит через него, замирает и, поставив руки по обе стороны от его головы, вдыхает его запах. Да, он пахнет так же. Реальной, спокойной жизнью. Не той фальшивкой — освежителем воздуха, химозным лимоном и ледяным одиночеством — из Бруклина, которой Хэ Тянь дышал каждый раз, возвращаясь в квартиру, неизменно тёмную и так же неизменно пустую — квартиру, в которой не было запаха свежеприготовленной еды и матов на китайском. В которой, казалось, не было и его самого.              Шань больно щипает его за руку, и Тянь падает на свою сторону. Накрывает себя пледом и вглядывается в очертания чужой спины.              Вздыхает. Наблюдает за тем, как напрягаются чужие плечи. Вздыхает ещё громче. Шань не выдерживает и наугад бьёт локтём назад, задевая руку Тяня.              — Блять, я же сказал тебе заткнуться.              — Дышать ты мне не запрещал, — не выдерживает Хэ Тянь. — Но если у тебя есть такой кинк, то я всегда был экспериментато...              — У тебя, — он обрывает его на полуслове, — ещё есть шанс притвориться, что ты просто разговариваешь во сне.              И, сказав это, Шань как-то весь сжимается. Тянь думает, что он, наверное, очень тёплый — под пледом прохлада дешёвой комнатушки ощущается ещё сильнее. Хочется прижаться. Так же, как он делал это в школьные годы. И чтобы Мо Гуаньшань смешно дёргался и краснел, кричал и возмущался. Чтобы вернулась какая-то забава, какое-то спокойствие, которое сейчас просто пух! — испарилось. Куда? зачем? почему? — Хэ Тянь не может на это ответить.              “У малыша Мо проблемы”, — думает он, пытаясь оправдать его поведение. Тянет руку, зарывается пальцами в короткие волосы Шаня, легонько почёсывая кожу головы. Как делала мама в глубоком, забытом детстве: успокойся, родной.              — Если ты, ёбаный Харви Вайнштнейн, меня ещё хоть раз тронешь, уебу, — “Правда ведь так и поступит”, — вдруг думает Хэ Тянь, даже как-то теряясь. Ну, очень глубоко внутри. Мо Гуаньшань молчит пару секунд, а потом задушенно прибавляет: — Я уже не тот слабак-школьник.              — Ты, может быть, забыл, но слабак-школьник, в общем-то, совершенно не гнушался того, чтобы помахать кулаками.              Хэ Тянь аккуратно, нежно, почти невесомо скользит пальцами от его макушки к шее. Шань реагирует неожиданно резко: переворачивается на спину и ловит его за запястье. Сжимает так же крепко, как сжимал раньше: напряжённо, с раздражением. Как сжимал раньше — в самом начале: никакого доверия, лишь превращённый в злобу страх. “Ненавижу”, в которое верилось без труда. Хэ Тянь не меняется в лице, но про себя думает: неужели они настолько отдалились друг от друга?              Он тянется к его лицу. Аккуратно прикасается к щеке подушечками пальцев и чувствует, какая горячая у Шаня кожа. Покраснел. Это на мгновение расслабляет, но Шань всё равно бьёт его по руке. Хэ Тянь тихо посмеивается, но всё равно ловит слухом его затравленное дыхание. Сердитое. Сердитое по-настоящему. Я настолько тебе противен?              — Что, я тебя напрягаю? — Хэ Тянь улыбается, ловко скрывая своё волнение. Что с ним сегодня не так? Что изменилось?              Шань отворачивается и за мгновение оказывается на ногах. Тянь не без недовольства замечает, что, отойдя от него подальше, Шань немного расслабляется: его плечи опускаются, — это видно даже в темноте, — а дыхание выравнивается. Он уверенно шагает к своей брошенной куртке и роется в ней.              — Да, — он говорит на удивление спокойно. Голос у него за то время, что они не виделись стал хриплым, более низким. Красивым. Хэ Тяню хочется слушать его всю ночь, изучить каждый звук, который Шань только может произнести. Это выше банального желания услышать его стоны, то как он кричит и, наоборот, говорит совсем тихо, как задыхается, как просит. От этого, конечно, не избавиться — Тянь совсем не святой, а одинокие нью-йоркские вечера сводили с ума его изголодавшееся по Шаню воображение. Но сегодня Хэ Тяню было бы достаточно и просто слушать то, как он говорит, вникать в него, в изменения, которые его за это время задели. Хочется попытаться понять его новую сущность, потому что с каждым словом Шаня она становится всё более загадочной и далёкой — рукой не дотянуться, даже на личном самолёте брата не долететь. До этого Тянь читал его на раз-два, ловил всю его скрываемую искренность, всё его наивное лукавство. Рано или поздно он сам, как будто добровольно, раскалывался — ну смотри, ладно, похуй. А сейчас Тянь и не знает, стоит ли ему на что-то надеяться. — Мне без тебя легче дышится.              У Хэ Тяня даже сердце замирает. Из уст Мо Гуаньшаня эти слова звучат слишком… по-настоящему. И вырываются из него так легко, будто он и не надрывается, придумывая как бы отвадить от себя настырного Тяня. Будто действительно так думает.              Ах, чёрт.              Это уже переходит все границы.              Шань бросает:              — Спи. Не жди меня. — И уходит, хлопнув дверью.              Усталый после перелёта мозг предлагает сдаться. Ну ладно, наигрались. Сколько это может продолжаться? Хэ Тянь предлагает ему заткнуться и работать.              И тот, зараза, работает, но как-то неправильно.              Потому что следующее, что помнит Хэ Тянь — удушающий страх. Ставший таким непривычным, что его внезапный визит бьёт по всем органам чувств, оставляя его задыхаться в жалкой попытке прийти в себя. Со сна он даже сообразить не может, где находится. Нет ни света, ни людей, никаких ориентиров — от этого только сильнее сдавливает грудь, и он чувствует, что так и умрёт, не в силах сделать элементарный вдох. Это же просто, дружище, втяни в себя воздух.              Когда он жмурится и думает, что это конец — настоящий конец, за пределами растерянного слуха что-то хлопает, — ему странно слышать свой стон со стороны — затем щёлкает, и перед глазами на миг вспыхивает красным, из-за включившегося над ним света.              Собственное имя звучит как-то испуганно. И знакомо. Даже слишком, до боли знакомо. Он разлепляет глаза и слышит громкое:              — Дыши. Просто дыши, а то ты сейчас нахрен помрёшь тут.              Кислород, как по команде, обжигает лёгкие. Его тело всё ещё дёргает, но он уже может различить мир вокруг себя. Маленькая комната и тёмные некрашеные стены. Рыжий ёжик волос. Думая, что это просто злая шутка воображения, он бездумно, выдавливая из себя невнятные звуки облегчения, трётся щекой о холодную сухую ладонь, обнимающую его лицо. Это всё по-настоящему.              — Ты всё ещё умираешь? — спрашивает Шань. До сих пор испуганно. Кого он пытался надуть всем этим вечерним представлением?              — Сколько тебя не было?              — Что? — тихо, почти шёпотом переспрашивает Шань.              Хэ Тянь прикрывает глаза и весь замирает — не позволяет себе даже дышать, пережёвывая свои мысли. Какая разница, сколько его не было? Две минуты, два часа… Тяню достаточно того, что он просто вернулся. При жёлтом свете лампочки можно разглядеть его покрасневшие щёки — от холода; он, наверное, ходил курить, потому что пальцы были ледяными — и расширенные зрачки. Правда волнуется, по-настоящему. И когда смотрел на него, переодеваясь, это было по-настоящему. И когда говорил всю эту ерунду, сливавшуюся в одно сплошное “ненавижу” — тоже по-настоящему. Не человек, а загадка.              — Эй. Ты что, снова разучился дышать? — Шань бьёт его по щеке.              — Спасибо, — выдыхает Тянь и утыкается носом в пальцы, пропахшие никотином и зимним холодом.              — Тебе, — Шань отводит глаза, когда Хэ Тянь переводит на него взгляд. Ладони всё ещё обнимают его лицо, — всё ещё снятся кошмары?              — Очень редко, — отвечает он. — Считай, что тебе повезло. Ты наверняка хотел посмотреть на то, как меня крючит.              Ты идиот, блядь, — раздражённо проговаривает голос Мо Гуаньшаня в голове, — именно поэтому он, конечно, и бросился к тебе.              Ну да, — думает Хэ Тянь, — это нелогично. Хотя — когда это малыш Мо вообще следовал законам логики? Слишком горячий для неё, слишком импульсивный.              — Хрень не неси, — как-то устало, даже измученно говорит Гуаньшань и пытается встать на ноги. Хэ Тянь дёргает его за руку, и Шань, вскрикнув, падает ему на колени. — Да эй! Ты охуел?!              — Что с тобой сегодня, любовь моя? — спрашивает Тянь, перехватывая его поперёк груди и садясь в кровати.              Шаня всего перекашивает.              — Что со мной?! С тобой-то самим что вообще происходит?! Чего ты от меня весь вечер хочешь?!              Хэ Тянь улыбается:              — Того же, что и всегда. Ты же знаешь.              До этого пытавшийся расцепить руки Хэ Тяня, Мо Гуаньшань как-то весь замирает после этих слов. Удивившись такой реакции, Тянь заглядывает ему в лицо, положив подбородок на чужое плечо. Шань сидит, прикрыв глаза, и тяжело дышит. А потом выдавливает:              — Ну да. Конечно. Чего я, блядь, ещё ждал? — бьёт его локтём в грудь, мол, отпусти.              Хэ Тянь, неожиданно даже для себя, расцепляет руки и поднимает их в примирительном жесте, думая, что Гуаньшань сейчас на него накинется. Но тот просто уходит, правда, недалеко. Он устало соскальзывает с его коленей на кровать и замирает, сгорбившись. Полностью потерявшийся, Хэ Тянь не понимает, что происходит. Что происходит с Мо Гуаньшанем — точно. С наплывающим непониманием самого себя он уже смирился, потому что внутренние противоречия не дают ему и шанса разобраться в том, что происходит. Шаня хотелось сжать — Шаня хотелось отпустить. И что ему прикажете с этим делать?              — Почему ты так себя ведёшь? — наконец спрашивает Хэ Тянь. Разговор должен начаться, хоть как-то. — Почему ты ушёл?              Шань кидает взгляд в его сторону, а потом тихо говорит:              — Шея.              Тянь хмурится.              — Ты знаешь, — выдыхает Шань, — что это моё слабое место. Ты до неё дотронулся, и меня это взбесило. Потому что, — он переводит дыхание, — ты всегда этим пользовался. Тем, что можешь контролировать меня — вертеть мной, как тебе вздумается.              — Ты что, прорабатывал этот момент со своим психотерапевтом?              — Не говори на богатом, я тебя не понимаю, — устало отвечает Гуаньшань, явно не намеренный шутить.              Хэ Тяню хочется улыбнуться, но не выходит. Он тише, чем обычно говорит:              — В этом всё дело? Не любишь, когда кто-то доминирует, малыш Мо?              — Да, — говорит он. — А когда надо мной доминируешь ты, меня воротит. От самого себя. И от тебя тоже, — он резко, быстрее, чем Хэ Тянь успевает сформировать в своей голове ответ, поворачивается к нему и тычет пальцем ему в грудь, — потому что то, что ты вытворял, было нечестно. Отвратительно. Я охуеть как тебя ненавидел в такие моменты. Каждый раз, когда я чувствовал, что могу тебе довериться, ты вытворял какую-то хуйню. Просто смеялся надо мной.              — Я никогда над тобой не смеялся.              Но Шань его не слышит, продолжая:              — И себя я ненавидел! Ты хоть представляешь себе это?! Я думал о том, какой я, блядь, ёбаный слабак, раз позволяю тебе постоянно ко мне липнуть! Потому что, — он переводит дыхание и отворачивается, — сначала ты пытаешься засунуть мою руку себе в штаны, по-серьёзке, даже, мать твою, не понимая, что нихуя я к этому не готов. А потом спасаешь, как злоебучий супергерой, и заботишься, и иногда даже кажется...              Он замирает, словно подавившись своими словами. А потом спокойно продолжает:              — Но это неважно. Потому что мне просто кажется. А это уже только мои проблемы.              — Твои проблемы, — у Тяня в руке покалывает, так он хочет к нему прикоснуться, — всегда были и моими проблемами тоже.              Гуаньшань поворачивается к нему и смотрит в глаза своим бесконечно усталым взглядом.              — Вот такие моменты ты научил меня ненавидеть больше всего. Потому что сам потом всё портил. Потому что больше всего я, наверное, боялся именно тебя. “Что ты в этот раз захочешь со мной сделать?”              Хэ Тянь не знает, что такого сделать со своим дурацким телом, чтобы внутри перестало так сильно жечь.              — Ты однажды схватил меня за шею, затащив в ванную. И мне пришлось раздеться. Для тебя это была шутка, а для меня это было унизительно. Я не хотел, чтобы ты прикасался ко мне так, — и осекается. Смотрит на Хэ Тяня испуганно, словно взболтнул лишнего.              Не только шея была его слабым местом. Весь Хэ Тянь был его слабым местом.              От осознания этого у Хэ Тяня во рту настоящая пустыня. Он пытается сглотнуть, но горло всё равно саднит и сохнет, поэтому и голос у него хриплый, когда он говорит:              — Ты хотел... — Замолкает и решает спросить напрямую: — ты был влюблён в меня?              — Пошёл ты. Кому ты вообще нужен?              — Я был влюблён в тебя с шестнадцати лет, — говорит Хэ Тянь прежде, чем успевает подумать. — И мне правда жаль.              — Заткнись, — не взглянув на Хэ Тяня, Шань поворачивается к нему спиной.              — Мне жаль, за то, что я приставал к тебе, потому что ты не заслужил этого. И мне жаль, что я ничего не замечал.              — Да заткнись ты… Нихрена тебе не жаль: ты просто приходишь и всё портишь — как обычно.              — Я ничего не испорчу на этот раз, — говорит Хэ Тянь. — Если ты не готов. Но ведь сегодня всё не так, да? — Он замолкает. А потом продолжает, так и не получив ответа: — Тогда — ты смотрел на меня. И волновался за меня.              Он подскакивает и садится за его спиной. Обнимает его сзади, так аккуратно, что почти не касается — словно может испортить всё одним лишь прикосновением, неаккуратным и случайным, каким-то не таким, какой заслуживает Мо Гуаньшань. Целует его в макушку и чувствует, как Шань хватает его за руку, но не пытается избавиться от неё. Наоборот — чуть давит, прижимая к себе. К горячей груди. Его сердце бьётся как бешеное.              — Давай попробуем, лишь один раз. Я не буду тебя заставлять продолжать, если тебе не понравится. Просто скажешь мне, если я сделаю что-то не так.              Шань заводит руку назад и зарывается пальцами в его волосы. Чуть тянет на себя. У Тяня плывёт перед глазами и он решается спрятаться за веками, в своей тянущей темноте, как раз в тот момент, когда его губы соприкасаются с кожей Шаня. Он вздрагивает, но когда Тянь начинает его целовать, льнёт спиной к его груди и громко дышит. Тяню не нужно большего.              — Я так сильно хотел поцеловать тебя, — выдыхает он между поцелуями — короткими, но нежными и ощутимыми, которые почти не чувствуются на губах. Шань тянет его за волосы, прижимая ближе, и второй рукой тянет за запястье, заставляя провести ладонью по груди. Когда пальцы пробираются под футболку и задевают сосок, Шань сдавленно стонет, откинув голову на его плечо. Он тает в его руках словно сахарный, весь ластится и отзывается на каждое движение. Хэ Тяню не надо видеть его лица, чтобы понять, что ему хорошо. И это ударяет в голову.              Он теряется во времени и в себе. Полностью теряется в Шане, в его реакции, в его инициативе. Хэ Тянь аккуратно скользит чуть ниже его живота, понимая, что сейчас решится, продолжать им всё это или нет.              Шань ловит его за запястье.              — В трусы мне лезть не надо, — говорит он голосом, не терпящим возражений.              Хэ Тянь прижимается губами к его горячей коже и пытается себя успокоить. Возможно, он и так сделал достаточно. Может, даже больше, чем нужно. Может, он вообще воспользовался тем, что Гуаньшань совершенно неожиданно оказался расположенным к нему именно в эту, рождественскую, волшебную, мать её, ночь. Хватит и этого, — уговаривает он себя. Ты же не тот мудак, о котором он только что говорил. Поэтому, как бы чертовски сильно ему не хотелось поцеловать его, поцеловать хотя бы его шею, такую открытую, беззащитную, поцеловать его наверняка стыдливо горящие — боже, ну чего же ты так стесняешься? — уши, поцеловать хотя бы его пальцы, которые так быстро и жёстко перехватили его собственную руку… Как бы чертовски, чертовски сильно ему этого не хотелось, он молча отстраняется. Воспоминаний и осознания ему хватит на ближайшие лет пятьдесят. Может, к этому времени он как-то поугаснет, поостынет. Или хотя бы умрёт, задохнувшись-таки сигаретным дымом — жутко хотелось курить. Покурить. Попить. Встать и пробежать пятнадцать километров до собственного дома. Сделать хоть что-нибудь, чтобы сбить это наваждение. Или хотя бы избавиться от стояка. Боже, с ним ему многого и не надо было.              — Я бы тебе в свои дал залезть, — говорит он. Шань ему не отвечает, и Хэ Тянь, как-то внутренне стушевавшись, добавляет: — Так. К слову.              — Мне... — Мо Гуаньшань говорит так, будто у него сбилось дыхание. Хэ Тянь приоткрывает глаза и, взглянув в его сторону, задумчиво сводит брови к переносице. Он возмущён? Он в бешенстве? Хэ Тянь прокручивает воспоминания, какие-то до безумия короткие, в голове, пытаясь понять в какой момент сделал что-то не так. Гуаньшань дёргается так, словно хочет повернуться, но потом вздрагивает и как-то неловко вскакивает на ноги. — Я в душ.              Прежде, чем Хэ Тянь полностью переваривает всё в голове, он ловит его за запястье. Аккуратно, нежно сжимает его. В волнении даже. Как будто есть о чём волноваться, мать твою, — язвительно говорит его разум голосом Мо Гуаньшаня. Он не уверен. Он ничего не видел. Он не успел даже ничего почувствовать. Но… Серьёзно? То есть… Серьёзно, что ли?              — Эй! — Мо Гуаньшань замирает, бросает в его сторону быстрый взгляд, но не пытается вырваться. И Хэ Тянь в неверии выдыхает:       — Ущипни меня.              — Что, блять?              Хэ Тянь думает: терять нечего. Раз он так долго был придурком, можно побыть и идиотом. Но... И что ему, собственно, сказать? “У тебя встал?”              — Ты возбудился? — спрашивает и проклинает свой голос за волнение. Звучит всё равно… скверно. Плохо. Жестоко со стороны собственного рассудка так его подводить, что он и сказать ничего толком не может. Он ведь обычно за словом в карман не полезет, но сейчас в голове бродит ветер. Тёплый. Юго-западный. Греки даже имя ему дали. Он теряется в его обволакивающей безрассудности всё сильнее, так же, как теряется при взгляде на покрасневшие уши.              И думает: сейчас Мо Гуаньшань скажет “Пошёл нахуй!”              Назовёт Хэ Тяня конченным.              Ударит Хэ Тяня так сильно, что Санта запишет его в список плохих детей и принесёт ему под дверь угли.              И так всё закончится, да и чёрт бы с ним, наверное, потому что уже столько было — столько всего, о чём Хэ Тянь и не мечтал. И он даже пытается придумать, как бы ему извиниться, потому что снова занесло, но Мо Гуаньшань поворачивается к нему, и красные пятна на его светлом лице напоминают чёртову рождественскую конфету.              Они пару секунд смотрят друг другу в глаза — озадаченные в испуганные, а потом Шань поднимает ногу и пытается пнуть его в лицо.              — Даже не смей смеяться надо мной, придурок.              Тянь немного озадаченно ловит его за голень. Придурок? Смеяться?              Глядя Шаню прямо в глаза, которые тот пытается скрыть за пальцами, всё равно исподтишка поглядывая на него, в панике, и в смущении, и в любопытстве, Хэ Тянь аккуратно гладит его по ноге и опускает её между своих ног. Так, чтобы ступня мягко упёрлась в возбуждённый член.              Шань поджимает пальцы на ноге и, приоткрыв рот, жадно глотает воздух. Словно задыхается.              — Ты… Я же ничего не…              Ничего не сделал? Ну да, конечно.              Хэ Тянь целует его колено через ткань домашних штанов:              — Ты себя недооцениваешь.              Шань дёргается, валится вперёд, хватается за широкие плечи Хэ Тяня, окончательно теряя равновесие, случайно задевает коленом его нос и сильнее упирается стопой в его член.              — Не так жёстко, папочка, — смеётся Хэ Тянь, придерживая Шаня за руки, и поднимает глаза. Шань тоже на него смотрит. Так же, как наверное, смотрит он сам — так, будто осознание того, что происходит, раздирает его разум, сдавшийся добровольно. Они питаются взглядами друг друга пару секунд, насыщаются этой энергией, какой-то неловкой и скованной, но сумасшедшей. И Хэ Тянь уверен, что Мо Гуаньшань тоже не знает, что сделает в следующую секунду, потому что как тут вообще возможно хоть что-то предугадать? Когда так бьёт в голове. Когда так бешено бьётся сердце.              Хэ Тянь-то раньше думал, что просто набросится на него. Будет всеми возможными способами показывать, как же сильно он, Хэ Тянь, принадлежит ему, как сильно он скучает каждую секунду, проведённую не в поглощённом изучении друг друга. Как сильно ему хочется взаимности. Но каждая такая мечта, безумная, мифическая, отдавалась осознанием, что докучать Мо Гуаньшаню — всё, что Хэ Тянь может. Прикоснуться, прижаться, обнять и игриво, фальшиво поцеловать в щёку, подарить чёртов презерватив (да это же ш-у-т-к-а такая) — и всё. А тут. Он замер. Потому что было что-то от добровольного самоубийства, когда буквально в одном решительном шаге от тебя сладкая, тянущая бездна. Только бы не шагнуть. Только бы шагнуть.              В Шане решительности больше.              Он медленно отстраняется от него, и руки Хэ Тяня как-то сами по себе соскальзывают с его предплечий, печально, бездумно, потеряно. Ну, это, видимо, не могло длиться долго. Но Шань медленно отстраняется — и опускается на колени.              — Если ты… — он замирает, положив руки на его бёдра, пока Хэ Тянь смотрит на него, широко раскрыв глаза. Не веря. — Я… блять.              Приятно знать, что не один он тут не отличается красноречием.              Шань дёргает на себя ткань штанов Хэ Тяня. Ну помоги мне, придурок. Тот приподнимает бёдра. Чувствует облегчение, освободившись от давящей ткани. Шань берёт его член в руку сразу же, даже не дав Хэ Тяню осознать всё, что происходит. Он шумно втягивает в себя воздух, откинув голову назад. Чужие пальцы, тонкие и сильные. Он чувствует их. Безумие какое-то. Что вообще происходит?              — Ты… — Хэ Тянь опускает взгляд вниз. Шань как-то даже слишком решительно водит рукой вверх-вниз. Решительно, хоть и неторопливо. Так, как надо. Словно чувствует его и понимает. Принимает. — Бреешься, что ли?              Хэ Тянь вздёргивает брови.              — Ага, — выдыхает рвано. — Нравится?              Шань замирает и сжимает пальцы сильнее. Хэ Тянь сдавленно улыбается. И чего он волновался? Всё такое же. Несмотря ни на что, Хэ Тянь — просто хитрая сволочь, а Мо Гуаньшань — скованный оболтус. Всё такое же. Только каким-то образом они пришли к тому, что Шань сидит у Тяня между ног.              Тянь видит, как дёргается кадык Шаня. Как он подсаживается ближе, кладёт вторую руку ему на бедро, чуть сжимая. Переводит поплывший взгляд на лицо Хэ Тяня и выдавливает:              — Если ты уже напридумывал себе, что у меня в этом деле охуенно богатый опыт, то пошёл нахуй с такими фантазиями.              У Хэ Тяня от этих слов в груди что-то ужасно сильно сжимается, даже дышать становится как-то трудно. Первый раз, первый раз, это наверняка первый раз, когда он вообще держит в руке чужой член, и он — вот ведь! — медленно отстранился от Тяня и опустился на колени?              Вот так просто?              Ненормальный.              Тянь вообще не представляет, что у Шаня перед глазами, что он вообще видит, глядя на мир вот так, из-под полуприкрытых век, прорываясь через истомную пелену, лежащую на его расширенных зрачках, заметную даже со стороны. Как он держится, тяжело дышащий, с порозовевшими щеками. И тут же думает, что сам со стороны вряд ли выглядит лучше.              Шань размазывает смазку по его члену, медленно, почти до мучения медленно двигает по нему рукой, ласкает его мокрыми пальцами, то решительно водит по стволу, то нежно проходится большим пальцем по головке, от чего Хэ Тяня просто подбрасывает на месте. Потому что он смотрит и видит. И понимает. И от одного этого ведёт.              Тянь глубоко дышит и неуверенно — от этого даже смешно немного, потому что, стойте, Хэ Тянь и неуверенно? — обнимает ладонью шею Шаня. Тот легко подаётся назад, словно пытается с ней срастись. Сжимает губы.              Шань бросает на Тяня беглый взгляд.              А потом поспешно, движимый какой-то внутренней секундной решимостью, приближает своё лицо к его члену. Совсем близко. До умопомешательства. И аккуратно — словно небо упадёт на голову, если он что-то не так сделает — целует его член. Целует. Натурально. Щекотно и тепло. Боже.              Тянь и сам не понимает, что сдавленно стонет, слышит себя со стороны и понимает, что ни разу с ним такого не было. Чтобы он вот так не мог себя сдержать. Чтобы так ждал, что тот, кто с ним, отреагирует. Шань отстраняется и смотрит на него.              — Понравилось что ли, извращенец?              И прежде чем Хэ Тянь успевает сообразить, что бы ему такого ответить, чтобы не ударить в грязь лицом, Мо Гуаньшань снова целует его, почти у основания. И медленно, разомкнув губы, ведёт ими по стволу вверх — и внутренняя сторона его нижней губы, такая влажная, гладкая и горячая, со всей своей нежной жестокостью убивает в Хэ Тяне все мысли, одну за другой, с каждым пройденным в этой быстрой ласке миллиметром. А, дойдя до верха, он быстро обхватывает головку влажными губами. Посасывает её, насаживается чуть глубже, задевая губами крайнюю плоть. Аккуратно тычется языком, задевая уздечку. Хэ Тянь сходит с ума. По-настоящему. Он слабо царапает ногтями по шее Шаня, и тот вытягивает её, чуть прогибается в спине.              И продолжает-продолжает-продолжает сводить Хэ Тяня с ума. Даже несмотря на скованность, несмотря на то, что он постоянно, едва касаясь губами головки, отстраняется чтобы проглотить накопившуюся слюну и чуть-чуть перевести дыхание… Водит по нему языком, обхватывает его припухшими губами, мешает слюну с естественной смазкой как-то совсем без стеснения, и — чёрт возьми — Хэ Тянь никогда бы не подумал, что он будет так себя вести.              И Тянь смотрит на него, аккуратно и неторопливо ласкающего его член, нежно-нежно, как будто и не было того натянутого вечера, в который они встретились, который, укладывая их спать, подсунул Хэ Тяню дурацкий кошмар. Словно он не злился на него.       Тянь смотрит на него, не в силах даже моргнуть — на него, впервые такого открытого. На дрожащие ресницы Шаня, на губы Шаня вокруг его члена, покрасневшие и блестящие. И он честно не может удержаться от того, чтобы тихо проговорить:              — Ты даже не сможешь представить, как же красиво сейчас выглядишь…              Шань открывает глаза и поднимает на него взгляд. Медленно, вытянув губы, выпускает изо рта его член и, вытерев слюну с уголков губ, показывает ему средний палец.              — Н… — он запинается, и уши у него краснеют ещё больше. — Нормально я выглядел. Как обычно. Ты просто больной ублюдок.              Тянь улыбается и обнимает его лицо ладонями.              — Поразвлекался? — спрашивает он, посмеиваясь. — Иди ко мне…              Шань отстраняется, и прежде, чем Хэ Тянь успевает удивиться, ловит его руки и кладёт чужие ладони на свой затылок. Усмехается. Усмехается.              — Я ещё... Кое-что попробую.              И губы, снова обхватившие его член, скользят вниз. То есть… вниз. Совсем. И Хэ Тянь пытается понять, что такого хорошего сделал в этот год, раз Рождество у него такое.              Головка лишь едва касается стенок горла Шаня, но тот, под удивлённый вздох Тяня, отстраняется и закашливается. Хэ Тянь не успевает и рта раскрыть — Шань бьет его кулаком по колену и, произнеся на выдохе “Ни слова”, снова берёт его в рот. Насаживается в этот раз неторопливо, дышит носом. Тянь оказывается ещё глубже, чем был буквально секунд пятнадцать назад. Он чуть давит пальцами на кожу головы Шаня, не насаживая, а лишь хватаясь за неё, как-то поражённо, потерянно, задыхается, забывается и шепчет:              — Мо Гуаньшань...              Шань громко выдыхает, щекоча дыханием кожу на лобке Тяня, и, чуть надавив на ствол языком, сглатывает. Горло сжимается, и Хэ Тянь, уже совершенно точно теряющий рассудок, несдержанно стонет. Это слишком. Для него это слишком. Он скользит одной рукой к его горлу и проводит пальцами от линии подбородка. Что-то окончательно щёлкает в его голове. Хочется сказать какую-нибудь ерунду, абсолютную, вроде “Ты это в тех своих журналах вычитал?” Но Тяня хватает лишь на стон — такой громкий, что, может быть, даже соседи услышат. Но он не может сдержаться: Шань отстраняется, медленно выпуская его член изо рта, а потом так же медленно насаживается. Чуть поворачивает голову, повторяя движение. Стонет и сглатывает. И снова — и снова — и снова — и Хэ Тянь уже даже готов кричать. Он неотрывно смотрит на него, радуется, что ему вообще разрешили наблюдать, а не послали на все четыре стороны с этой извращенской фигнёй. Смотрит — и видит, что Шань стонет и тянет руку к своему члену.              — Нет, — выдавливает из себя Хэ Тянь, а потом чуть более спокойным голосом повторяет: — Нет. Подожди. Дай я…              Аккуратно отстраняет Шаня от себя и быстро спускается вниз. Садится к нему очень близко, между ног, смотрит прямо в растерянные глаза.              — Можно, — спрашивает аккуратно, — я тебя поцелую?              Шань тяжело сглатывает. Из уголка губ к подбородку тянется ниточка слюны, и Тянь нежно проводит по горячей коже большим пальцем, убирая её.              Шань, конечно же, не может сказать “да”, поэтому он прочищает горло и говорит:              — Если тебе не стрёмно, что у меня во рту был твой член.              Да плевать он на это хотел.              Хэ Тянь не чувствует этого: того, что он целует Шаня так, как не целовал никого или что-то в этом духе. Он не думает: я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя! Ничего не бьётся в его голове. В его голове, честно говоря, вообще пусто. И так спокойно, будто вокруг ничего нет и никогда не было. И так хорошо, когда Мо Гуаньшань открывает рот, позволяя языку Хэ Тяня скользнуть между губ, прямо внутрь…              Как будто вся эта неторопливая, густая, томная реальность вокруг них и есть счастье.              Всё происходит как-то само собой. Хэ Тянь даже не замечает своих собственных действий, больше сосредотачиваясь на Гуаньшане. Как он жмётся к нему, когда Тянь целует его шею. Как он стонет, — и это совершенно ни на что не похоже, — когда Хэ Тянь сильно сжимает их члены, ударяя в эпицентр удовольствия ноющей болью. Как Шань шепчет ему на ухо его, Хэ Тяня, имя — его имя, боже, это его имя на его губах и на его языке, это имя он произносит, задыхаясь и толкаясь ему в руку. Сам он молчит, он сдерживает себя, хотя его голосовые связки почти что болят. Ему хочется слышать только Шаня, только его голос.              Только то, как его стон превращается в короткий, но раздающийся вибрацией по всему телу Хэ Тяня, крик, когда он кончает. Одновременно с Хэ Тянем. Его тело напрягается, превращаясь в один сплошной натянутый нерв, а потом он поражённо выдохнув, закрывает глаза, приваливаясь спиной к кровати и утягивая Мо Гуаньшаня за собой.              Шань тяжело дышит, сжимая его волосы на затылке. И Хэ Тянь, сам с трудом контролируя дыхание, неспеша пробирается своими длинными пальцами под его футболку, чтобы успокаивающе погладить по спине. Шань передёргивает плечами, а его горячая кожа покрывается мурашками. Хэ Тянь пытается придать своему неопределённому мычанию вопросительную интонацию.              — Ты холодный, — коротко отвечает он, а потом, почувствовав улыбку Хэ Тяня, несильно бьёт его в плечо. — Ты даже сейчас холодный, как ёбаная смерть.              — Ага, — Хэ Тянь кивает, всё ещё задыхаясь. Пытаясь прийти в себя, мокро, с забавным звуком, даже как-то не по-настоящему, целует у линии подбородка и дует туда, холодя покрывшуюся мурашками кожу, из-за чего Шань ведёт плечом, но Тянь чувствует, что он улыбается. — Можно будет к тебе?              — Что?              — Под одеяло.              Шань пихает его в живот:              — Даже не знаю, — усмехается, — настолько ли мы близки.