В интересах державы

      Они выходят из метро уже затемно. Морозный Петербург сразу же колко дышит в лицо, осыпает голову и плечи крупным снегом. Паша глубоко вдыхает, улыбается, глядя на Колин точёный профиль в фонарном свете. В такие моменты ему всегда хочется приосаниться, вскинуть гордо подбородок, взять Романова под локоть и чинно вышагивать шаг-в-шаг. Думает, будь сейчас людей на улице меньше — и решился бы даже, может. Коля так органично смотрится среди застывшего городского великолепия, что Пашу пробивает дрожью — даром, что декабрь.       Пестель вдруг хмурится. Дрожит сейчас явно не только он.       — Ник? — он останавливается. Смотрит снизу вверх, прищурившись.       Романов этот взгляд, конечно, читает сразу. Сам отводит глаза, улыбается виновато и ведёт плечом, мол, прости; Паша на это только качает головой и протягивает руки в понятном жесте. Коля сразу же вкладывает в них свои холодные обветренные ладони, вздыхает еле слышно. Паша дышит на них теплом, растирает каждую фалангу и смотрит на Романова с заботливой нежностью, умудряется согревать одним взглядом. Коля его будто не выдерживает – жмурится, опускает голову. Пестель думает, умиляться ему или спросить, в чём дело. Выбирает первое.       — Я тебе на Новый Год варежки на резинке подарю, ей богу, — говорит через минуту, отпуская его руки, но тут же снова берёт правую ладонь в свою, крепко сжимает и прячет в карман своего пальто. Коля левой ныряет к себе в карман, ловит, наконец, на секунду его взгляд и скорее тянет Пашу в сторону дома.

***

      — Подари, — отвечает вдруг Коля, когда они заходят в парадную.       Паша вопросительно мычит через плечо, нажимая свободной рукой на кнопку лифта: видимо, забыл, что Коля его сейчас не видит — лампочка перегорела лет двести назад.       — Ну, варежки. Подари, если хочешь, — поясняет Романов. — Хотя ни за что не поверю, что у тебя ещё нет подарка.       Двери лифта открываются с тихим скрежетом, и они неловко из-за всё ещё сцепленных в Пашином кармане рук заходят внутрь. Коля жмёт на нужный этаж и прижимается к Паше боком. Паша ничего не отвечает, только кивает своим мыслям.       Ключи от квартиры обнаруживаются у Коли в правом кармане, поэтому руки всё-таки приходится расцепить. Паша в своей манере нарочито громко вздыхает, и Коля негромко утробно смеётся, открывая перед ним дверь.       Тёплая темнота встречает их радостным мяуканьем. Коля щёлкает выключателем — трое жмурятся от яркого света. Паша поворачивает ключ в замке, наклоняется и, не снимая даже пальто, берёт кота на руки. Тот урчит, как маленький трактор, мнёт дорогую ткань мягкими лапами, тычется мокрым носом в Пашину холодную щёку. Коля не может сдержать широкой улыбки.       — Он тебе всё пальто издерёт, — говорит беззлобно, вешая свою верхнюю одежду в шкаф. — Манифест, слезай!       Кот мяукает, услышав своё имя, поворачивает голову ко второму хозяину. Паша коротко чмокает его в загривок и опускает на пол. Смотрит на Романова с деланной укоризной, на что тот треплет его рукой по влажным волосам, разве что за ушами не чешет. Ну как тут сердиться?

***

      — Твоя очередь его кормить сегодня, — замечает Коля, когда они идут на кухню. Манифест одобрительно что-то мурчит внизу, ластится к ногам обоих хозяев.       — Помню, — кивает Паша, зажигая светильник над плитой. Небольшая кухонька погружается в мягкий приятный полумрак, достаточный, чтобы отчётливо видеть друг друга, но не гнетущий — у обоих после работы частенько болит голова.       Манифест сворачивается клубком в лежанке возле батареи и кладёт голову на лапы, повернувшись круглой полосатой мордочкой в сторону миски. Коля умилённо вздыхает и подходит к холодильнику. Открывает дверцу и оборачивается к Паше:       — Паста с курицей или с беконом?       Пестель, красиво оттолкнувшись от стойки, в полшага оказывается у него за спиной.       — А у тебя есть силы сейчас что-то готовить? — низко шепчет в самое ухо, притягивает за талию ближе к себе. Коля фыркает, но поддаётся: разворачивается, кладёт руки на плечи.       — Честно? Не особо, — отвечает Романов и вздрагивает: холодильник ещё открыт. Паша тут же его отпускает и делает шаг назад. Коля захлопывает дверцу и задумчиво смотрит на уснувшего кота.       — Хочешь какао? — говорит спустя десяток секунд.       — С зефирками? — Паша наклонился, чтобы насыпать в миску корм, но Коля хорошо слышит хитрецу в его голосе.       — С зефирками, — соглашается Коля и тепло ему улыбается, когда они встречаются взглядами. В голове мелькает мысль, что он превысил все лимиты на улыбки за сегодняшний вечер, но как можно не, когда сам Павел Пестель обнимает тебя на вашей с ним общей кухне и просит сварить ему какао с зефирками? Господи, и слово-то какое несолидное. Паша в ответ просто целует его в щёку и лезет в холодильник за молоком.

***

      Коля аккуратно ставит две полных кружки на столик, плюхается на диван, придвигаясь к Паше вплотную, и тот сразу обнимает его одной рукой за плечи. Вручает Романову пульт от телевизора, а сам тянется за кружкой; расплёскивает немного, неловко ухватившись за ручку, за что получает несильный тычок куда-то под рёбра.       — Не вели казнить, о великий император, — старательно пародируя персонажа из мультфильма, молит Паша и наконец-то отпивает горячий напиток.       Коля беззвучно — так только он умеет – хохочет и вдруг предлагает:       — А давай пересмотрим? — и Паша сразу же кивает в ответ.       На экране начинается заставка любимой студии, и Коля тоже позволяет себе отхлебнуть какао, а потом удобно сползти пониже, чтобы устроить голову у Паши на плече. Пестель довольно что-то мычит и на пару секунд зарывается в его кудри носом. Коля снова расплывается в улыбке.

***

      Минут через двадцать какао заканчивается. Паша косит глазами на Романовскую макушку, но макушка ничего, кажется, против этого не имеет и двигаться тоже не собирается. Пестелю сейчас совсем не хочется выбираться из уютных тёплых объятий, но зато ему хочется какао, а Коля, будучи человеком предусмотрительным, сварил сразу на четыре кружки. Поколебавшись секунду и извинившись мысленно перед Колей, Паша убирает с его плеч руку и пытается встать, но Романов тут же хватает его за край футболки.       — Потом, Паш, потом, — бормочет Коля, не отрывая взгляд от экрана.       Паша падает обратно на диван и удивлённо глядит на Романова – в смысле, потом?       — Ник, я какао хочу, — говорит медленно вслух и решает всё-таки спросить: — пустишь?       Коля на него всё так же не смотрит и только неопределённо качает головой. Паша хмыкает и возвращается в изначальное положение, разве что теперь Романова не обнимает. Обойдётся, как Паша без какао.       Сосредоточиться на просмотре больше не удаётся. Паша скачет взглядом от телевизора к Колиному лицу и снова думает: умиляться такой детской заинтересованности или обижаться, что на него, мягко говоря, забили?       На экране Илья Муромец наконец-то доплывает до Константинополя, когда Паше думать надоедает.       — Ник, — он кладёт ладонь Коле на бедро и зовёт вполголоса, — Ника.       — Да ну что, Паш? — Романов всё-таки поворачивается к нему, но смотрит недовольно.       Паша ухмыляется, цепляется взглядом за взгляд и медленно ведёт ладонью выше. Добирается до края свободных домашних спортивок, чуть оттягивает и отпускает — не больно, но ощутимо. Коля непонимающе хмурится, но пока не двигается.       — А чего ты отвлёкся-то, Ник? Смотри-смотри, — Паша говорит теперь глубоко, вкрадчиво, и до Романова доходит. Он тяжело сглатывает — во рту как-то сразу пересыхает, — про себя чертыхается и переводит напряжённый взгляд обратно на экран телевизора. Ладно.       Паша ведёт одной рукой дальше, под футболку, а второй притягивает его к себе за шею — дёргает вверх практически, — но не целует и к себе не поворачивает. Дразнит, скользит губами по щеке, подбородку, оставляя мокрые следы, ногтями слегка царапает чувствительный живот. Коля рвано дышит, держится еле-еле, чтобы самому на Пашу не наброситься: его завести ведь — дело пары касаний, и Пестель прекрасно знает об этом. Левой рукой Паша добирается до сосков: трёт в пальцах не сильно то один, то второй; широкой горячей ладонью проходится по груди. Коля сжимает кулаки, но не поворачивается; картинка на экране начинает плыть. Паша шумно дышит ему в ухо, правой рукой путается в шоколадных кудрях, оттягивает слегка. Языком ведёт по челюсти вниз, замирает в паре сантиметров от губ — ждёт ответа. Коля закрывает глаза. Податься вперёд первому — нет, не страшно. Страшно чувствовать, в каком бешеном ритме заходится сердце, понимать, что в голове не осталось связных мыслей, кроме одной.       Паша.       Кто не выдерживает первым, конечно, оба не запоминают. Просто в какой-то момент Пестель прихватывает зубами нижнюю губу Романова, а тот толкается языком в его рот с таким отчаянием, будто сейчас умрёт. Коля наконец-то даёт волю рукам: обнимает Пашу за спину, тянет на себя, чтобы усадить на колени — фактически почти на живот. Поза неудобная, Коле совсем не хватает воздуха, и Паша это замечает, хотя у самого уже кровь звенит в ушах и дыхание периодически сбивается на хрип. Он пятится назад, разрывая поцелуй; Романов хочет возмутиться, но закашливается. Паша встаёт на ноги, нашаривает каким-то чудом пульт и ставит фильм на беззвучный. Так выключил бы, но ему физически нужно сейчас на Романова смотреть. И он смотрит на него — неловко выгнувшегося, красного всего, с испорченной причёской и совсем шальными глазами. Смотрит — и насмотреться не может.       Наверное, он стоит так слишком долго, потому что Коля вдруг обеспокоенно хмурится и пытается сесть:       — Паш? — спрашивает хрипло, растерянно хлопает большими глазами. — Всё в порядке?       А Пестеля изнутри затапливает чем-то тёплым и до безумия сладким, так, что ноги подкашиваются и дыхание снова сбивается. Он протягивает руки навстречу, переплетает с Колей пальцы, как несколько часов назад и как тысячу раз до этого. Садится на край дивана, кивает куда-то перед собой — Коля смешно переползает на место рядом так, чтобы смотреть в глаза.       Он никогда не признается, но ему порой страшно бывает в глаза Паше смотреть. Не потому, что он боится в них чего-то не увидеть — нет, Пашина любовь к нему не перестаёт светиться в его взгляде ни на секунду — а потому, что боится не ответить ему ровно тем же. Парадоксальная вообще ситуация: из них двоих именно Пестель производит впечатление скрытного, сдержанного человека, скупого на проявления привязанности, а на деле ровно таким оказался Коля. Он опускает взгляд на их сцепленные руки; рассматривает, будто впервые. Понимает вдруг, что пробирает на смех; но момент рушить не хочется, и он подносит свою правую и Пашину левую ладони к лицу, прижимается к ним щекой, пряча широкую счастливую улыбку. Паша её не видит — чувствует.       — Ника, — зовёт шёпотом.       — Что?       Вместо ответа Паша придвигается к нему совсем вплотную, соприкасается лбами.       — Дурак ты, — выдыхает в самые губы, и Коле снова смешно становится: ну нельзя вкладывать столько нежности в подобные слова.       — Сам такой, — Романов, разыгравшийся, чмокает его в нос и откидывается опять на спину, тянет за собой. — Иди уже сюда.       Паше и говорить больше ничего не надо — сам всё видит и понимает. Сегодня медленно не хочется, но хочется так же нежно, как в первый их раз (подумать только, как давно это было); и Коля, судя по тому, как резво стягивает с себя футболку, его желание разделяет абсолютно. Тянется было к завязкам на штанах, но Пестель мягко накрывает его пах рукой, несильно сжимает давно вставший член. Коля стонет сквозь зубы, но руки покорно убирает и откидывает голову на подлокотник для лучшего обзора. Паша хмыкает про себя почти злорадно: кто-то, кажется, забыл, по чьим правилам они играют сегодня.       Удобно устроившись между разведённых ног Романова, Паша снова наклоняется и приникает к его губам, целует без языка, совсем целомудренно; Коля стонет коротко, выражая недовольство, и Пестель покорно — ну как отказать? — ныряет одной рукой под свободную ткань, обхватывает некрепко ладонью член, ведёт вверх-вниз несколько раз.       — Па-ша, — по слогам выдыхает Романов, оторвавшись от его губ, дышит теперь мокро в висок, гладит везде, куда только дотягивается: по спине, по плечам, по груди; тянет за широкий ворот футболки — Пестель всё ещё одет. Паша садится на коленях, быстро её с себя стаскивает, потом откидывается сам уже на спину и, забавно барахтая ногами в воздухе, избавляется от штанов и белья.       Ключицы у Романова бледные, с россыпью вчерашних багровых пятен; Паша откровенно любуется своей работой, касается их кончиками пальцев, и Коля невольно вздрагивает, запрокидывает голову и захлёбывается очередным стоном, когда Пестель другой рукой снова мажет по члену. Хочется ещё целоваться, но губы припухли и саднят болью в крошечных ранках — у обоих дурацкая привычка облизываться на морозе; поэтому они просто дышат друг другу в рот, пока Паша дрочит им одновременно, доводит почти до грани и колеблется, думает, хватит им этого сейчас или нет.       Но Романов, видимо, решает за двоих, когда с протяжным, переходящим в скулёж стоном кончает ему в кулак. Дышит часто-часто, комкает в пальцах воздух, приходя в себя, и вдруг смотрит на Пестеля так, будто сам от себя не ожидал. Паша рта не успевает раскрыть, как Коля его липкую ладонь накрывает своей, большим пальцем щекочет головку, сжимает именно так, как нужно сейчас. Паше пяти движений хватает.       В комнате становится совсем темно. Пестель лениво открывает глаза — под веками всё ещё скачут красные пятна — и косится на экран телевизора, по которому сонной змейкой ползут титры. Надо же, в полчаса уложились.       — Душ и спать? — медленно спрашивает Коля.       — А тебя хватит на душ? — щурится Паша, пытаясь разглядеть его лицо.       — Не-а, — и, будто в подтверждение этому, протяжно зевает, заворочавшись, будто собрался заснуть прямо здесь, на диване.       Паша думает, хорошо, что они друг друга сейчас не видят почти — неприлично, наверное, выглядеть настолько счастливым.       И что варежки с обручальным кольцом — отличный новогодний подарок.