Я прошу у Вас прощения

      Русская армия отступала. Отступала давно, долго и горько. Лишь недавно, в конце августа, произошло то, чего все ждали с величайшим нетерпением, - генеральное сражение. А потом - снова отход. Для некоторых военачальников, тех, кто присутствовал на совете в Филях, такое решение главнокомандующего не было чем-то неожиданным, но для основной части воинства оно стало страшным ударом. Давно уж расплылись на горизонте стены древнего московского Кремля, но по ночам вся армия с ужасом лицезрела яростное зарево пожара. Сейчас войско стояло в какой-то Богом забытой деревеньке, кои в великом множестве разбросаны вдоль Рязанской дороги да и вообще вдоль любых российских дорог. На дворе обосновался только сентябрь месяц, но было сыро, слякотно, а по ночам ещё и морозно. Дожди шли почти без перерыва, не оставляя земле ни малейшего шанса просохнуть.       В окне одной из ветхих, покосившихся избёнок подрагивал огонёк свечи. Там, в горнице, за длинным столом сидел мужчина в серой шинели, подбитой мехом; он просматривал одну за другой бумаги и с досадой швырял их перед собой, что было для него весьма непривычным. Его седые волосы на висках были аккуратно причёсаны; карие глаза потускнели, покрывшись едва заметной пеленой; лицо было изжелта-бледным; правильные, благородные черты его были отуманены усталостью, и на них будто была наложена печать давней и тяжёлой болезни. Его имя было известно каждому солдату в армии, каждому лакею в каждом богатом доме, где безжалостно предавали критике все его действия и поступки, даже крестьяне знали о нём. Только фамилию его безбожно извратили. Благородная, звучная, она теперь в их понимании отражала "истинную" суть полководца - Болтай-да-и-только. Звали этого человека, некогда бывшего главным над всеми российскими войсками, Михаил Богданович Барклай-де-Толли.       Он, перебрав все письма, остановился на последнем гораздо дольше, чем на остальных. Письме из Петербурга. В сухих витиеватых строках набатом прозвучал страшный приговор: "Уволить с должности военного министра". Барклай-де-Толли тяжело вздохнул. По телу пробежала дрожь, и он поёжился, ещё плотнее закутался в шинель. В голове неприятно засвербил совершенно глупый вопрос: "Что же теперь делать?". Решение, впрочем, отыскалось быстро. "Армию реорганизовали. Нет больше ни Второй, ни моей Первой Западной армии. Я без места, без должности. Провожают меня не иначе, как косыми взглядами да усмешками, и это в лучшем случае. А в худшем, не скрываясь, пишут на меня кляузы. Да и навоевался я за жизнь свою. Хватит! Надоело!", - и генерал с силой ударил кулаком по столу, совсем как Багратион, когда они встретились в Смоленске на военном совете. Правая рука мигом отозвалась острой болью - то было следствие давней раны, которая до сих пор не затянулась и уже вряд ли когда-либо затянется. Барклай-де-Толли с какой-то странной ненавистью, не присущей ему, смотрел на скрючившиеся от судороги пальцы и мыслями всё время возвращался к Багратиону. Завидовал ли он князю? Может быть, и да...       У Петра Ивановича было то, о чём Михаил Богданович мог только мечтать, - любовь подчинённых. Князь, шумный, быстрый, резкий, как бурная горная река, гораздо более подходил русскому воинству, нежели спокойный, молчаливый, неприступный, как скала, о которую бьются и разбиваются буйные волны, Барклай-де-Толли. Иногда генерал видел, как Пётр Иванович, позабыв о субординации, запросто усаживался с простыми солдатами к костру, говорил с ними, бывало, и ел из одного котла. А Михаил Богданович не мог так. Просто не представлял себя среди них. Хотелось, конечно, хотелось к ним, к тёплому костру и дружеским беседам. Да только...о чём он говорил бы с солдатами? Поняли бы они его мудрёные речи? Нет, разумеется... И потому всякий раз, когда в груди поднималось желание сбросить с себя эту намертво въевшуюся маску, Барклай-де-Толли тут же запирал его в глубине души, отворачивался от солдат и уезжал в штаб или ещё куда-нибудь, главное - подальше от всего этого, того, что должно было стать ему родным, и генерал хотел, чтобы так оно и было, но такого далёкого и чуждого.       Не мог он простить князю и ещё одного - его вечного стремления всё сделать по-своему. Тонкие пальцы непроизвольно сжались, сминая край письма, во взгляде на миг мелькнула чёрная ярость: Барклаю вспомнился злополучный совет в Смоленске. Да, тогда крепко они с Багратионом поругались. С той поры он потерял надежду на примирение. Багратион, Ермолов и им подобные усердно строчили стопки кляуз и доносов, князь костерил Михаила Богдановича всеми унизительными выражениями, которые знал и которые можно было допустить в письмах. Казалось, ничто не сможет их примирить. Но примирила смерть...       Три дня назад по всей армии разнеслось горестное известие - князь Пётр Иванович Багратион скончался от раны, полученной при Бородине. Барклай-де-Толли сначала не поверил. Но слишком уж часто раздавались страшные слова: "Умер... Багратион мёртв... Помер князь..." Когда к нему явился Коновницын, единственный из генералов, кто всячески поддерживал своего бывшего начальника, Михаил Богданович спросил: - Правду ли говорят, что князя Багратиона нет более в живых? Пётр Петрович недоверчиво посмотрел на начальника и, глубоко и печально вздохнув, сказал: - Да. Не заметил Коновницын, как побледнело и без того белое, как снег, лицо Барклая-де-Толли. - Почему я об этом узнаю от солдат, а не от Его Светлости? - Имею смелость предположить, Ваше высокопревосходительство, что курьер, вымотавшийся и уставший, просто забыл про письмо светлейшего. Михаила Богдановича затрясло от гнева, но он, из последних сил сохраняя спокойствие, ответил Коновницыну: - Что же, будем считать, что так оно и произошло.       На деле же Барклай-де-Толли думал, что Михаил Илларионович, как и Багратион, считает его своим противником. Он прекрасно понимал, что старик Кутузов не захочет ни с кем делить победу. Умелый царедворец, умевший, когда нужно, понравиться более знатным вельможам или объединиться с кем-нибудь, чтобы сжить неугодного со двора, тот, кто служил уже пятому монарху в своей жизни и сумел наладить отношения с каждым из них (кроме, пожалуй, Александра), Кутузов осторожно, понемногу, терпеливо гнул свою линию. Как-то, ещё перед Бородином, Михаил Богданович спросил его, почему новому военачальнику прощается то, что не прощают ему, Барклаю. "Михаил Богданович, - начал Кутузов, - ответ на Ваш вопрос очень прост. Я русский, и фамилия у меня русская, потому и не шепчутся за спиной, и не проклинают на чём свет стоит". "А Вы, Михаил Богданович, для них чужак, чужаком и останетесь навеки", - додумал Барклай-де-Толли слова прославленного старца.       Из пучины неприятных воспоминаний генерала вырвал стук в трухлявую дверь. Адъютант его, успевший прикорнуть у печки, проснулся и недоумённо захлопал глазами. Стук повторился. Адъютант вскочил, случайно сбросив свою шинель на пол, и распахнул дверь. В избёнку вошёл мужчина средних лет; цвет слегка волнистых волос казался светлым, но этого нельзя было сказать точно, так как генерал рано поседел от множества душевных потрясений. Черты лица его были мягкими, на губах играла ласковая улыбка, однако в тёмных глазах его таилось беспокойство. Это и был генерал Коновницын. Адъютант отступил на шаг, подхватил шинель с пола и постарался исчезнуть с глаз Барклая-де-Толли, шмыгнув на улицу. Пётр Петрович проводил его взглядом, а когда дверь захлопнулась, обернулся к бывшему начальнику. Михаил Богданович поднял глаза от письма из Петербурга, которое до сих пор мял в руках, и перевёл их на гостя, но смотрел куда-то сквозь него. Только когда Коновницын поздоровался, он сфокусировал взгляд на нём и вздрогнул, будто только что его заметил. - Здравствуйте, Пётр Петрович, - ответил Барклай-де-Толли. - Садитесь, прошу Вас. Что-то произошло? Коновницын ловким движением подхватил стоявший рядом табурет и сел по правую руку от Михаила Богдановича. - Нет, ничего не случилось, - ответил он, - но до меня дошли слухи, что Вы, Ваше высокопревосходительство, собираетесь покинуть армию. Такой осведомлённости посторонних о своих делах Барклай-де-Толли не ожидал; он собирался всё сделать как можно более тайно. - Не подумайте на Его Светлость, прошу Вас, - спохватился Пётр Петрович. - Я случайно услышал вчера вечером разговор Ваших адъютантов, которые обсуждали чей-то скорый отъезд. Как я понял, намечающийся отъезд был именно Ваш.       Воцарилось тяжёлое молчание. Барклай-де-Толли смерил взглядом Коновницына, напряжённо думая, стоит ли рассказывать ему обо всём. С одной стороны, он хотел уехать незаметно, справедливо ожидая вдогонку потока грязи от окружающих за свою военную тактику. Но с другой стороны, Коновницын был чуть ли не единственным человеком во всей армии, кому он безраздельно доверял и кто всегда был на его стороне. "Что мне теперь терять?", - подумал Барклай-де-Толли и наконец решился на откровенный разговор. - Мои адъютанты Вас не обманули, Пётр Петрович, - медленно начал он, - я действительно собираюсь уехать. Мне всё здесь опротивело. Каждый день я вижу презрительные взгляды солдат, офицеров, даже простых крестьян. Что уж говорить о господах генералах! Неужели Вы этого не замечаете? С самого начала я подвергался их упрёкам. С самого Витебска, сдачу которого мне не простили. Вы, Пётр Петрович, тоже были при Островне. Почему же Вы не стыдите меня? Граф Остерман-Толстой, благороднейший и терпеливейший человек, и тот не сдержался, выразил мне свои мысли. Правда, каялся потом за чересчур резкие слова. Коновницын приоткрыл рот, чтобы ответить, но Барклай-де-Толли продолжил, не обратив на это движение внимания. - Или Смоленск... Признаюсь Вам честно, Пётр Петрович, мне до сих пор в кошмарах приходит это страшное пожарище, этот ад на земле. Коновницын понимающе кивнул головой: он тоже долго не сможет забыть рокового дня сдачи древнего города. Зарево смоленского пожара долго освещало путь удручённым войскам. А теперь к Смоленску добавилась Москва... - Да что говорить, Вы и сами всё прекрасно знаете! Моё смещение с поста главнокомандующего было закономерным, и, думаю, никто об этом не жалел. Вы слышали, как встречали Его Светлость. Ермолов говорил Вам, что в тот день видел на моих глазах слёзы?       На лице Коновницына появилось неподдельное удивление. Ни о чём подобном он не слышал ни от Ермолова, ни от кого-либо ещё. - Удивительно, что об этом не узнала вся армия, при таком-то длинном языке. Что ж, если не слышали, знайте: это правда. Вы имеете полное право надо мной смеяться. - Но я вовсе не собирался, - начал Пётр Петрович, но его снова прервал Барклай-де-Толли. - А теперь ещё и это, - бывший главнокомандующий показал на письмо из Петербурга. - Прислали сегодня утром. Как видите, я полностью свободен ото всех обязательств. Коновницын пробежал глазами по строкам и нашёл то, о чём говорил Михаил Богданович. - И что же, - он замялся, - что же Вы собираетесь делать? - Я же сказал, Пётр Петрович, я собираюсь покинуть армию. Скорее всего, я уже не вернусь на службу, ни на военную, ни гражданскую. Я отправил императору прошение о предоставлении мне бессрочного отпуска. Уеду в Па́мушис, в своё поместье. Там напишу рапорт об отставке. Средств у меня хоть и немного, но на жизнь хватит. Коновницын внимательно слушал и не верил тому, что доносилось до его ушей. Сам Барклай-де-Толли, обычно холодный и немногословный, вдруг доверил ему самое ценное - свою душу. - Вы, верно, спрашиваете себя, зачем я Вам это всё рассказываю, - грустно улыбнулся Михаил Богданович. - А затем, Пётр Петрович, что я Вам верю. Верю как самому верному товарищу. Благодарю Вас за то, что не судачили у меня за спиной. И Барклай-де-Толли протянул ладонь для рукопожатия. Коновницын, всё ещё не до конца уверенный в происходящем, робко протянул руку, отвечая на этот жест дружелюбия. Генерал коснулся руки бывшего командира и ужаснулся: она была очень горячей. "Уж не бредит ли Его высокопревосходительство?" - подумал он, а вслух сказал: - Может быть, Вам лучше повременить с отъездом? Ехать нужно долго и трудно, а Вы, я вижу, слабы. Ваше удручающее состояние заметно даже мне, хоть я совсем не лекарь. Останьтесь на неделю-две, а когда поправитесь, Ваше высокопревосходительство, тогда и поедете. - Нет, Пётр Петрович, - возразил Михаил Богданович, вставая из-за стола, - я должен отправляться немедленно.       Вдруг Барклай-де-Толли покачнулся и стал медленно оседать на пол. Коновницын, теперь такой же бледный, как и он, но не от болезни, а от страха, кинулся к генералу, крича: "Лекаря! Лекаря срочно!". В дверном проёме появилась голова адъютанта, который, встретив свирепый взгляд Петра Петровича, охнул и скрылся за дверью. В сенях послышалось копошение, потом - шаги, и вот в горницу вошёл мужчина с небольшим кожаным чемоданчиком, а за ним в комнату вбежал адъютант, который бросился к своему начальнику и помог Коновницыну переложить Михаила Богдановича на лавку. Лекарь, высокий, суровый человек лет сорока, с сосредоточенным видом отсчитал пульс и приказал адъютанту принести холодной воды и полотенце, а сам расстегнул ворот барклаева мундира и вытащил из чемоданчика небольшой флакончик из коричневого стекла. Когда он вынул пробку, по избе разлился резкий, неприятный запах, и Коновницын поморщился: он на дух не переносил нашатыря. Лекарь поднёс флакон к лицу Михаила Богдановича. Явился адъютант с мокрым полотенцем, которое он осторожно положил на высокий лоб Барклая, прикрыв ему глаза. Прошло минут пять, а Михаил Богданович всё ещё не приходил в себя, и лекарь забеспокоился. На восьмой минуте обморока он нахмурился и полез в свой чемоданчик отыскивать другое средство.       И тут ладонь Барклая-де-Толли шевельнулась, потом послышался сдавленный, едва слышный стон, и генерал протянул руку ко лбу, желая снять полотенце. В чёрных глазах лекаря на миг мелькнуло облегчение. Он убрал порядком надоевший Коновницыну нашатырь, выудил какой-то зеленоватый флакончик и поставил его на стол. - Будете принимать два раза в день. Настоятельно не рекомендую, Ваше высокопревосходительство, сейчас куда-то ехать, Вам необходим покой хотя бы пару дней. Прощайте. Барклай-де-Толли только кивнул, и лекарь вышел из избы. - Я видел его... - прошептал Михаил Богданович. - Кого? - недоумённо спросил Коновницын. - Багратиона. "Да он никак умом повредился от стольких несчастий", - подумал Пётр Петрович, но всё-таки решился задать вопрос: - Как так? Барклай-де-Толли прикрыл глаза, поправил полотенце и рассказал Коновницыну о своём удивительном видении. ***       Когда я поднялся из-за стола, в глазах у меня резко потемнело, ноги будто ватными стали, и я почувствовал, что куда-то проваливаюсь. Сначала я слышал Ваш голос, а потом всё стихло. Мне показалось, что я умираю, но эта мысль почему-то не испугала меня. Я медленно и плавно опускался всё ниже и ниже, в неизвестность.       Вдруг я ощутил под ногами твёрдую поверхность и понял, что больше никуда не падаю и не проваливаюсь. В глазах моих по-прежнему стояла чернота, и я полагал, что нахожусь там один. Но тут я почувствовал, что меня как будто кто-то ненавязчиво подталкивает в спину. И я пошёл вперёд, медленно, с опаской. Не знаю, как долго я шёл, но вдруг вдалеке показался огонёк беловатого цвета. Он всё рос и рос, пока наконец не превратился в высокий дверной проём, за которым, кроме света, я ничего не видел. Я снова почувствовал, как кто-то меня подталкивает, побуждая войти. "Будь, что будет", - решил я.       Свет был ярок, но не резал глаз, хотя вышел я из кромешной тьмы. Сначала я подумал, что и здесь тоже пусто. Но потом из этого света начали проявляться какие-то очертания. Я смог различить убранство небольшой комнатки. Справа от меня находился диван, занимавший от этой комнатёнки чуть ли не половину. Постель была смята, словно кто-то совсем недавно на нём лежал. Напротив дивана находилось окно, лёгкие полупрозрачные шторы шевелились на нём от ветра. В самой глубине комнаты стоял круглый столик из какого-то тёмного дерева, к которому были придвинуты два стула. "Вот он какой, тот свет", - подумалось мне.       "Тот, да не совсем", - внезапно послышалось за моей спиной. Я резко обернулся и увидел... Багратиона. Выглядел он, признаюсь, неважно: весь бледный, глаза поблёкли, лицо худым стало, да и сам он, как скелет, был. Я не узнал его сначала, а он, поймав мой недоверчивый взгляд, усмехнулся и спросил: - Видите ли, что со мною стало? Я ещё раз осмотрел его сверху донизу и ответил: - Вижу, Пётр Иванович. Некоторое время мы смотрели друг на друга молча. Я заметил, что ему тяжело стоять: он опирался на дверной косяк, слегка наклонившись вперёд, и на лице его читалась мука. Я снова опустил взгляд вниз, думая, что что-то упустил в его облике, и увидел, что левая нога его была забинтована, но сквозь белую повязку проступали пятна крови. Я спросил: - Может быть, присядете?       Багратион встрепенулся, словно пробуждаясь от сна, и сказал: - Прошу Вас, Михаил Богданович, пройдёмте к столу. Стараясь не потерять равновесие, он, припадая на левую ногу, двинулся вглубь комнаты. Я заметил, что на столе неизвестно каким образом оказалась стеклянная гранёная бутыль, в которой переливалась жидкость насыщенного бордового цвета. Рядом с бутылью стояли два стакана. Я ожидал увидеть вместо них изящные фужеры, но, вспомнив багратионовскую натуру, не склонную к подобному, я понял, что выбор Петром Ивановичем именно стаканов был привычен ему, и смирился с этим. Князь же дохромал до стула и с видимым облегчением опустился на него. Я сел рядом. Князь откупорил бутыль, и рубиновое вино полилось в стаканы. - Вам, верно, интересно, что здесь происходит, не так ли? - кривая усмешка исказила тонкие губы Багратиона. - Пожалуй, да, - ответил ему я. - Я тоже умер? - Нет, Михаил Богданович. Вы всего лишь потеряли сознание. - Что это за место? - Это, скажем так, преддверие того, что именуется Тем Светом. Оно для каждого разное. Моё, например, - почти полная копия той комнаты, где я умер, - спокойно сказал Пётр Иванович, пригубив вино. - Вы так невозмутимо об этом говорите, будто ничего не случилось, - заметил я ему. - Когда попадаешь сюда, перестаёшь волноваться. Принимаешь это как должное. Не знаю, почему это происходит, потому и Вам не отвечу. - Как долго Вы здесь пробудете? - я, наконец, тоже выпил немного вина. - Сегодня окончится третий день. После этого я двинусь дальше, а куда и с кем - не знаю. Пока у меня есть время и возможность, я бы хотел поговорить с Вами, Михаил Богданович.       "О чём мы можем говорить, князь?" - с горечью подумал я. - Я знаю, Вам сейчас трудно, - начал Багратион. - Горько осознавать, что всё это случилось только по моей вине. В последние дни в том мире я часто вспоминал о Вас и корил себя за свои жестокие слова. Другие за мною лишь повторяли, не гневайтесь на них, Михаил Богданович. Я, я один виновен в том, что произошло, слишком поздно я понял, на какую ужасную судьбу я Вас обрёк. Мне...бесконечно жаль. Пётр Иванович скорбно опустил голову. Я не мог поверить тому, что услышал. Чтобы князь извинялся? Тем более, передо мной? Молчание вновь воцарилось между нами. - Я хочу поблагодарить Вас за то, что не поддались моему влиянию. Я лишь недавно осознал, что будь я главнокомандующим, армия бы погибла в первом же сражении. Только Вы, Михаил Богданович, не давали мне бросить войска в бой. Я горел желанием сражаться, Вы же, много меня мудрее и дальновиднее, понимали, что ни к чему хорошему это не приведёт. Спасибо Вам за это. Спасибо за то, что сберегли армию. А ещё... Я глубоко перед Вами виноват. Если сможете, если найдёте в себе достаточно душевных сил, простите меня. Я раскаиваюсь во всех своих грехах и прошу у Вас прощения за все нанесённые мною обиды.       Я был ошеломлён словами Багратиона. Я никогда не видел его таким: в тусклых, печальных глазах не горел больше тот огонь, что был знаком мне прежде; голос, когда-то звучный, ныне как-то поблёк вместе со всем его существом. Но слова его вновь резали мне сердце. Пётр Иванович тем временем смотрел на меня, ожидая, когда я начну говорить. - Знаете, Ваше Сиятельство, - начал я, - я прекрасно понимаю Вас. Вы хотели разбить врага побыстрее, чтобы он дальше границ не двинулся. Что ж, будь у нас побольше сил, может, мы бы и дали сражение у Немана. Но, поскольку на моей совести были жизни десятков тысяч человек, я не мог ими рисковать. Прошу Вас, поймите это. И примите мои извинения за тот случай в Смоленске, когда я неосторожно назвал Вас дураком. Я тоже хотел бы попросить у Вас прощения. - Но за что, Михаил Богданович? - За то, что завидовал Вашей славе и популярности в войсках. Князь удивлённо приподнял бровь, и на миг в его глазах мелькнул знакомый огонёк. - Да, мне не давали покоя Ваши лавры любимца солдат. Я искренне желал, следуя своему честолюбию, чтобы солдаты относились ко мне так же, как к Вам. Я прошу у Вас прощения за свою зависть. И сам прощаю Вам все Ваши слова и поступки. - Я давно простил Вам зависть ко мне, - сказал Багратион и протянул мне руку, - и то обидное слово.       Мы крепко пожали друг другу руки, и я почувствовал, как что-то внутри меня, что-то огромное и тяжёлое, словно гора, вдруг оторвавшись от сердца, медленно исчезает, и ощутил странное облегчение. Вдруг свет заполнил всю комнату, и на секунду я был ослеплён им. Когда свет немного поугас, я увидел, что князь изменился. Не было больше болезненной худобы и бледности, не было мутной поволоки на глазах, исчезла и окровавленная повязка на ноге. Теперь передо мной стоял тот Багратион, которого я знал на протяжении многих лет: идущий напролом, бьющий без промаха. Ордена, как начищенные, сияли на его мундире. - Прощайте, Михаил Богданович, - сказал он. - Благодарю Вас за всё. - Прощайте, Пётр Иванович, - ответил я. Но князя уже не было: он словно растворился в чудесном белоснежном сиянии, наполнившем всю комнату. Потом меня что-то резко подняло вверх, и я открыл глаза. Остальное Вы знаете. ***       Коновницын слушал рассказ бывшего командира и не верил его словам. Ну не может, такого просто не может быть. Просто Барклай-де-Толли перетрудился, перенервничал, устал от всей той галиматьи, что творилась вокруг него последние несколько месяцев. Вот и мерещится всякое. Но Коновницын, будучи человеком учтивым, ничего не сказал. - Можете идти, Пётр Петрович, - тихо сказал Михаил Богданович. - Вы свободны. Коновницын резко встал, слегка склонил голову и направился к двери. - И знаете, - внезапно окликнул его Барклай-де-Толли. - Я всё-таки останусь здесь до своего выздоровления. - Правильно решили, Ваше высокопревосходительство, - отозвался генерал, обернувшись. - Вам сейчас отдых нужен. Я прослежу за тем, чтобы Вас никто не беспокоил. До свидания, Михаил Богданович. - Прощайте, Пётр Петрович. И спасибо Вам за всё. Барклай-де-Толли прикрыл глаза и, как показалось Коновницыну, задремал.       Генерал, стараясь не шуметь, вышел на улицу. Тучи рассеялись, и предзакатное небо предстало перед ним во всём великолепии. Солнце, уходя за горизонт, посылало золотые лучи во все стороны, и листья деревьев, уже почти одевшихся в осенние одежды, искрились в их свете. Над деревьями парила смутная чёрная точка. Коновницын прищурился, силясь разглядеть того, кто летал в поднебесье. Точка резко пошла на снижение, и Пётр Петрович теперь ясно видел мощные крылья, острые когти на лапах и хищный взгляд жёлтых глаз. "Орёл... - подумал он, - красиво летит. Совсем как тогда, при Бородине" Гордая птица тем временем подлетела совсем близко к Коновницыну и мягко опустилась на ветку яблони, росшей неподалёку.       Заскрипела дверь, и на пороге появился Барклай-де-Толли, не сводивший изумлённых глаз с орла. Тот внимательно смотрел на Михаила Богдановича. "Совсем по-человечески, - поражённо подумал Коновницын. - Птица как птица, обыкновенная, а взгляд знакомый. Я будто давно знаю этого орла" Тот гордо и словно усмехаясь взглянул на генералов, сорвался с ветки, сделав круг над домом, взвился в небесную огненную высь и исчез в сиянии вечера.       Барклай-де-Толли и Коновницын заворожённо смотрели вслед улетающему Царю птиц, как звали его в народе, но только Михаил Богданович догадывался, а может быть, и знал точно, кто скрылся на горизонте. И хотя Пётр Петрович не до конца осознавал значимость происходящего, оба генерала почувствовали себя причастными к одной из величайших тайн мироздания - таинству перехода из мира земного в мир горний. - Теперь я Вам верю, Ваше высокопревосходительство, - тихо сказал Коновницын. - Я в Вас не сомневался, Пётр Петрович. Никогда не сомневался.