Ярость

— 1 —

      Тэхён вздрагивает от щелчка дверного замка, раздавшегося в тишине полумрака квартиры. Отведя взгляд от стены, он вскакивает с кресла, несясь босиком в прихожую.       — Намджун, почему так долго? Ты нашёл его? Что произошло? — взволнованно засыпает вопросами до момента, как в тесной комнатке не включается приглушённый свет, и Тэхён может рассмотреть старшего брата.       — Хён... — испуганно тянет он, прикрывая ладонями рот.       Намджун стоит со стеклянным взглядом, не моргает и, кажется, не дышит, уткнувшись взглядом в одну точку, словно застывшая статуя, лишь кончики пальцев мелко подрагивают, стряхивая капельки на потёртый ковёр. Его руки в крови, местами запёкшейся, сиреневые круги тёмными пятнами выглядывают на фоне алой, не прекращающей течь. Она повсюду: разводами на одежде, отпечатками на лице, даже на кончике чёлки.       — Нашёл... — отвечает себе же Тэхён. — Ты убил его? — почти кричит от страха, тряся брата за локоть, и, не получив ответа, тянет его в ванную, усаживая на бортик. Намджун не сопротивляется, с опущенной головой он марионеткой выполняет указания брата. Только всё так же пугающе смотрит в одну точку, ничего не говоря.       Тэхён суетится. Его руки дрожат, а пульс бьёт по вискам, когда он приносит из кухни аптечку и бутылку соджу, промывает брату руки — тот чуть дёргается от обжигающей боли, но молчит, стиснув зубы. Тэхёну дико страшно: за Намджуна, за то, что он мог натворить. Прикусывая изнутри щёку, давя напрашивающиеся слёзы, он обрабатывает раны, стёртые до мяса костяшки, а после осматривает всего Намджуна на предмет других повреждений, это безумное количество крови...       — Хён, нужно зашить эти раны, ты меня слышишь? — Тэхён глубоко вдыхает, садясь на корточки. Опустив ладони на колени брата, он умоляюще смотрит в его глаза. — Намджун, пожалуйста, скажи, что произошло? Хосок жив? Ты вызвал ему скорую? — Тэхён круговыми движениями массирует его колени в попытке успокоить, но не выдерживает сам, горячие слёзы льются по щекам, вызывая отчаянье и гнев, Тэхён впивается пальцами в ноги брата, повышая голос. — Намджун, что ты наделал? Отвечай, чёрт тебя дери! Чётров псих, что ты с ним сделал? — Тэхён сползает на пол, бьёт брата кулаком по ноге.       — Он жив, — безэмоционально выдавливает старший. — Он жив, но больше ни один омега не посмотрит в его сторону.       — Намджун! — Тэхён диким зверем подрывается вверх. — Я уже не маленький мальчик! Мне не нужна нянька! Я рассказал тебе о Хосоке только чтобы ты понял — я уже взрослый! Какая разница, кто меня трахнул, он или другой парень, я могу делать, что захочу, тебя это больше не касается!       Намджун вспыхивает от тирады Тэхёна, его ладони сжимаются в кулаки, едва начавшая засыхать плёночка рвётся, выпуская красные струйки, желваки пульсируют под кожей. Он замахивается на брата, не ударяя его.       — Не смей так со мной говорить! Ты мой младший брат, ты омега, я защищал твою честь!       — Какую честь, Намджун? Я сам подошёл к нему в клубе, сам выбрал, чтобы лишиться этой грёбаной чести! Я мог выбрать любого, это не важно. Хосок показался мне милым и добрым, я почувствовал, что он меня не обидит. Я сам повёл его в туалет, сам предложил, меня никто не насиловал! А после я испугался, тебя, конечно же, и сразу сбежал, он что-то кричал вслед про номер и был явно расстроен. Но ты, конечно, всего этого не знаешь, ты не разобрался в ситуации, не стал слушать меня, побежал бить ему морду. Как ты вообще нашёл его по одному имени? Сокджин-хён помог? Намджун, пойми — я вырос. Ты не можешь калечить людей, отпугивая от меня всех, как делал это в детстве.       Намджун открывает рот, но закрывает, не издав и звука, хватается за бутылку соджу, допивая остатки. Его пальцы снова дрожат, отчего горлышко несколько раз ударяется о зубы. Выйдя в коридор, не оборачиваясь на доносящиеся вслед просьбы Тэхёна, он со всей силы запускает бутылку в противоположную стену. Мелкие осколки рикошетом возвращаются, едва задевая выставленные в защитном жесте руки. Стекло хрустит под ногами, впиваясь в резину подошвы, треск отдаётся в груди Намджуна крахом собственной гордости.       Он настоящий монстр, сломавший человеку жизнь.

***

      Дверь Намджуну открывает пушистое нечто, закутанное в огромное одеяло, с гнездом чёрных волос на выглядывающей голове, и сонными глазами-щёлочками.       — Привет? — Хосок звучит вопросительно, но улыбается открыто, по-доброму. Он мило зевает, чуть смущаясь своего вида. — Ой, будешь кофе? — кивает головой, приглашая внутрь, и, не дожидаясь ответа, неуклюже семенит в коконе из одеяла на кухню.       Намджун прикрывает за собой дверь, проходя по узкому коридорчику, вдыхая приятный аромат кофейных зёрен и нотки шоколада. Остановившись в проёме, не без любопытства наблюдает за Хосоком: одной рукой тот придерживает одеяло, второй разливает кофе по кружкам, сонно лепечет себе под нос.       — Ты ведь за конспектами пришёл? — Хосок ставит разноцветные кружки с ободряющими надписями и рисунками на стол. — Я вчера поздно вернулся со смены, не успел переписать последний параграф, подождёшь пятнадцать минут? — он смущённо улыбается, придвигая одну из кружек к краю стола, ближе к Намджуну. — Только сначала кофе!       — А шоколадка? — немного требовательно выпаливает Намджун, от бодрящего запаха у него просыпается аппетит. Хосок опускает глаза в стол, ещё больше смущаясь. Намджун замечает, как быстро краснеют выглядывающие из пушистых волос кончики ушей.       — У меня остался только рамён, прости, — Хосок поднимает на него глаза и Намджуну кажется, что в них тоже разлито кофе, такие они карие и глубокие, будто с карамельной начинкой по радужке. — Да ты садись, может тебе плед принести? Тут довольно прохладно.       Намджун качает головой всё так же подпирая стенку, Хосок тепло ему улыбается, отпивая кофе, с удовольствием греет тонкие пальцы о тёплую кружку и мурлычит знакомый мотив. У Намджуна захватывает дыхание — Хосок весь светится — гнев отходит на второй план, накрываемый теплом и уютом Хосока, его светом и безмятежностью.       Намджун чувствует в груди что-то новое и непонятное, то, чего не должен чувствовать, придя в эту квартиру, чего не должен ощущать по отношению к насильнику своего брата. В голове громко щёлкает одно имя «Тэхён», и Намджун дёргается, как будто вырываясь из-под толщи удерживающей его воды. Кем бы ни был сидящий напротив него человек, он посмел обидеть его маленького ТэТэ, прикоснуться к нему своими руками, осквернив его честь в грязном туалете паршивого клуба. Гнев застилает Намджуну глаза, злость пышет в груди, он готов взорваться от одной мысли, что делал с его младшим братом этот альфа. Ему становится так отвратительно и мерзко, что он готов голыми руками порвать сидящего напротив, как ни в чём не бывало, парня.       Намджун делает шаг, размахиваясь, со всей силы ударяя Хосока кулаком в лицо. Удар приходится по носу, парень кричит от боли, сваливаясь со стула. Намджун видит, как Хосок корчится, закидывая голову вверх в надежде остановить кровотечение, слышит недоумённое «за что?», и распаляется ещё сильнее. Его брата посмел коснуться такой жалкий, никчёмный альфа.       — Это тебе за моего брата, Тэхёна! Помнишь такого? — лицо Намджуна становится багрового цвета, желваки пульсируют на лбу и висках.       — Я не знаю никакого Тэхёна... — пищит Хосок, зажимающий кровоточащий нос пальцами. Одеяло около его подбородка уже красного цвета.       — А так? — Намджун набрасывается на него с кулаками, колошматит, пытаясь вытащить из одеяла. Хосок отбивается одной рукой, второй удерживает спасительную ткань, что уменьшает боль от ударов. — А сейчас вспомнил? Все ещё не знаешь Тэхёна?       Он перехватывает руку Хосока, резко выдёргивая его из одеяла, раздаётся треск ткани, Хосоку кажется, что это ломаются его кости. Оставшись без укрытия, он пригибается, сворачиваясь комочком, получая беспорядочные сильные удары по телу и голове. Он прячет лицо, стараясь остаться в сознании, зажмуривает глаза, пытаясь унять мерцающие сиреневые пятна под веками. Намджун в ярости от беспомощности Хосока, от его слабости, тот почти не обороняется, только кричит о том, что не знает Тэхёна, умоляя остановиться.       В груди Намджуна сжимается, а сердце заходится как дурное при виде искажённого болью лица, хрупкого тела с проявляющимися синяками, отчаянным непониманием в слезящихся глазах, и он, не зная, что с ним происходит, злится на Хосока с невероятной силой. Мысли о Тэхёне в его голове словно поплавок, они то тонут в сознании, то всплывают на поверхность, напоминая, ради чего Намджун пришёл, они гонят злость и желание мести по венам. В нём просыпается зверь, готовый убить за свою семью, за сотворённое с его родным человеком.       Осознание того, как именно он может отомстить за своего брата перекрывает все остальные чувства. Намджун перехватывает руки Хосока, с силой отводя их в сторону, удерживая тонкие запястья одной своей, широкой и мощной, второй он за подбородок отводит голову Хосока в сторону, пресекая ногами попытки того брыкаться. Намджун опускает голову к покрасневшей шее, немедля прокусывает тонкую кожу, грубо, не церемонясь, глубоко впивается клыками в мягкую плоть, чувствуя на языке металлический привкус. Он оставляет самую уродливую, постыдную метку. Хосок кричит от дикой боли — для альфы получение метки противоестественно, в их обществе — сродни самоубийству.       Хосок в последний раз всхлипывает и замирает, обмякая тряпичной куклой. Намджун ощущает, как бешено пульсируют под губами тонкие венки, чувствует сбившееся дыхание Хосока, как тот жадно глотает воздух. Намджун слышит запах, едва уловимый, не резкий, как у большинства альф, а нежный, приглушённый аромат молочного шоколада. Он замирает, поражаясь догадке, осознанию, что так, шоколадом, пах именно Хосок, а не открытая плитка.       Не понимая себя, Намджун отрывается от шеи, видя, как тоненькие ручейки слабо струятся из круглых ран от его клыков. Он смотрит на Хосока, что молча лежит, полуобнажённый, дрожащий, безумно хрупкий. Он может пересчитать выступающие рёбра, слыша, как внутри о них колотится сердце, он видит трепещущие ресницы и приоткрытые губы.       Хосок совершенно не похож на альфу, и Намджуну вдруг нестерпимо сильно хочется присвоить его себе: завладеть его красивым телом, пометить своими губами вдоль и поперёк, оказаться внутри, почувствовав этот трепет, вбиваться с громким рыком «моё», выбивая в ответ тонкие всхлипы и стоны.       Собирая языком капельки крови, Намджун понимает, что слюна не уменьшит боль Хосока, обезболивающий эффект работает только с омегами. Он целует кожу вокруг, пытаясь заглушить её хоть немного, прикасается губами, рисуя языком медленные узоры по шее до тех пор, пока не слышит первый, едва уловимый надломленный стон. Он опускается ниже, вылизывая ключицы, к грудной клетке, где сердце то рвётся наружу, то замирает дольше положенного. Блуждая руками по его телу, Намджун чувствует усиливающийся запах Хосока, не горький, не приторный, своей невесомой сладостью он забивается в поры, кружа голову.       Намджун утробно рычит, пробуя тело Хосока на вкус. Прикасаясь загрубевшими ладонями, ловит разряды на кончиках пальцев. Он сходит с ума чувствуя, как тело Хосока реагирует на его действия, как отзывается.       Но взгляд Хосока пустой, влажные глаза устремлены в потолок. Смирившись, он молча принимает насилие. Намджуна как будто обдаёт ледяной водой, он хочет — он должен это исправить. Сидящий внутри зверь окончательно отступает, Намджун чувствует только трепет к этому хрупкому обессиленному существу, сдавшегося в его власть, доведённого до полного опустошения.       Он бережно обнимает Хосока, непрерывно целуя в губы, скулы и шею. Он входит медленно и осторожно, но недостаточно, чтобы не причинить боль. Хосок шипит и сжимается, не в силах упираться. Его ладони просто лежат на груди Намджуна, сгибая дрожащие пальцы от каждого прикосновения к себе, чуть царапая Кима ногтями. Намджун толкается и замирает от взгляда на трепещущие ресницы Хосока, в уголке глаза появляется маленькая слезинка, быстро скатываясь по щеке. Намджун ловит её губами, горячую и солёную, он чувствует нестерпимую горечь внутри, но снова приникает к не отвечающим мягким губам Хосока. Своим поцелуем просит, умоляет заметить его, почувствовать.       Хосок всхлипывает, выгибаясь, кусает Намджуна за мочку, вплетая свои пальцы в жёсткие короткие волосы, он тянет их с силой назад и стонет. Намджун не понимает, больно Хосоку или приятно, не понимает, почему он вообще думает об этом, почему тянется рукой к полувставшему члену Хосока, лаская его так, как никогда не трогал ни одного омегу. Он ловит с приоткрытых губ Хосока тихие вздохи, лижет его лицо, трётся носом о шею, шепча на ухо какую-то бессмыслицу. Не останавливаясь, он вжимается в Хосока, обнимает безумно крепко, наращивая темп, делая шлепки постыдно громкими. Он сходит с ума в желании полностью втереть Хосока в себя, пропитаться его запахом, утонуть в его невысыхающих слезах, оглохнуть от его сбившегося дыхания. Он подставляет плечо и руку, получая сильные укусы, читая в горящих глазах Хосока «Я тебя ненавижу».

***

      За окном смеркается, багряный луч уходящего солнца подсвечивает две фигуры, всё так же находящиеся на полу, сидящие на одеяле в кровавых разводах. Хосок смотрит на спину Намджуна, на выпирающие позвонки, в ушах стоит гул, среди которого он отчётливо слышит «меня зовут Ви». Намджун трёт виски, уставившись в стену. У него нет смелости повернуться, взглянуть Хосоку в лицо, он не может разжать челюсть и выдавить из себя хоть слово. Чувствуя, как к спине прижимается тёплая щека, как Хосок обнимает его за пояс, укрывая обоих концом одеяла, Намджун себя ненавидит. Он хочет столько всего сказать, но только заламывает пальцы, хрустя костяшками.       Он никогда себя не простит. Хосок его тоже.       Намджун не может пошевелиться, пока ощущает прикосновения нежной кожи к спине, и вздрагивает, лишившись его. Он вскакивает с места, трясущимися руками натягивая штаны и рубашку, смотрит в пол, на свои руки, куда угодно, только не на Хосока. Он хочет повернуться к нему, внутри всё кричит «останься», но он просто не может заставить тело повиноваться.       Последним трусом Намджун сбегает, уже в подъезде завязывая кеды. Остановившись на последнем пролёте, он даёт волю разрывающей бури внутри, злости и ненависти к самому себе — кричит и бьёт кулаком в стену, орёт во всё горло от отчаяния и бьёт снова, снова и снова, пока рука не начинает неметь, пока огонь не разъедает внутренности до ощущения полной опустошённости. Измазанный в собственной крови, Намджун выходит из подъезда, плетясь, как зомби, в сторону дома.

***

      Намджун старается забыть произошедшее, выкинуть из головы день, когда слетел с катушек, дав волю неконтролируемой ярости и жестокости. Неровные шрамы на костяшках, что останутся на всю жизнь белёсыми штрихами, напоминающими по форме копья, не дают забыть о содеянном.       Он утешает себя тем, что не причинил Хосоку увечий, что сломанный нос заживёт, а синяки сойдут с его бархатной кожи. Намджун изо всех сил старался быть нежным, пытался поделиться тем чувством, что сжигало его изнутри. Он помнит, как Хосок прижался к его спине горячей щекой, как по их телам текли его слёзы. Это ведь что-то значило?       Человек всегда может найти себе оправдание, причину, пусть самую нелепую, любому поступку, успокоив или обманув собственную совесть.       Намджун понимает, что стёр грань, когда напористость и властность переходит в грубость и насилие. Осознание того, что он умышленно причинил другому человеку боль, накатывает ледяной волной, накрывая с головой, и как бы Намджун не пытался выбраться на поверхность, оправдываясь понятием защиты чести семьи, он только глубже тонет в чувстве вины, когда перед глазами воспоминанием вспыхивает сиреневое месиво на тонкой шее Хосока. Намджун закрывает глаза, игнорируя это.       Он никогда не считал себя безрассудным и вспыльчивым человеком. Никогда не вступал первым в драки, не лез на рожон, провоцируя. Только лет с шестнадцати гонял альф от младшего брата, своего маленького наивного ТэТэ, протягивающего игрушки каждому, кто проявлял к нему интерес. Его огромные глаза каждый раз горели восторгом, он искренне улыбался, не догадываясь о не всегда дружеских намерениях. И даже когда Тэхён вырос (по его собственным словам, ведь для Намджуна он всегда будет ребёнком), он не лез на парней с кулаками, порой было достаточно нескольких фраз для обрисовки последствий необдуманных действий — это работало, и часто Намджун видел лишь удаляющуюся спину якобы друга и непонимание в слезящихся глазах брата.       А Хосок… Намджун не озвучит себе, что за яростью и злостью, с которыми он ворвался в его квартиру, за последующим диким желанием обладать Хосоком, спрятались страх и отвращение того, что понравившийся ему парень — альфа. За каждым укусом он прятал трепет в груди, за каждым засосом желание вознести, за каждым нежным прикосновением и поцелуем — желание упасть к разведённым ногам и молить о прощении, о ласке и отзывчивости в ответ.       Как бы Намджун не корил себя, не съедал раскаянием и сожалением, ему понравилось. Хосок с растрёпанными волосами и мягкой улыбкой, поющий себе под нос, радующийся обычной кружке растворимого кофе и новому дню, въелся под кожу. Такой хрупкий и невесомый, с карамелью в глазах и солнечными бликами в пушистых локонах. Одуряюще сладко пахнущий шоколадом. Понравилась до дрожи в коленях его беззащитность, трепет ресниц, россыпь маленьких родинок на худом теле, тонкие пальцы, тщетно царапающие намджунову грудь, понравилась его узость, обволакивающая жаром, и тихие стоны. Намджун был опьянён, обезумев в своих порывах и действиях.       Каждую ночь Намджун видит мокрые сны, широкой ладонью вдавливая лицо Хосока в подушку, беря его резко, рваными толчками до красных отметин на ягодицах, а после вылизывая каждый сантиметр запачканной спермой кожи. Каждое утро он стонет в кулак от ненависти к себе и бездействия. Когда за завтраком Тэхён вскользь роняет небрежное «С ним действительно всё в порядке, я видел его недавно», из Намджуна вырывается слишком громкое обеспокоенное «Где?!». Набравшись смелости, но внутренне продолжая подрагивать от волнения перед встречей с тем, кто не покидал его мыслей, Намджун вытирает вспотевшие ладони о полы ветровки, подходя к воротам университета, где учится Хосок. Он планирует начать с извинения, искреннего раскаяния в совершённом поступке, просить прощения, взамен предложив помощь, да что угодно, лишь бы загладить вину и найти повод остаться рядом с Хосоком как можно дольше.       Намджун размеренно дышит, успокаивая учащённый пульс, и разум его трезв до момента, как он видит среди студентов Хосока. Тот идёт рядом с парнем на голову ниже, оба задорно смеются, раскрывая ладони, водя ими по воздуху, явно что-то показывая. Весенний ветер треплет их волосы и Хосок поправляет серебряный шарф на шее незнакомца, крепче завязывая, сам утыкается носом в поднятый воротник кожанки. На его щеках лёгкий румянец весенней прохлады, на губах играет улыбка, отражаясь озорными бликами в карих глазах. Хосок выглядит до неприличия красивым и счастливым. На скулах Намджуна перекатываются желваки, кулаки сжимаются, норовя разорвать едва зажившие раны. Он вспыхивает, в секунду сгорая, как зажжённая спичка, облитая бензином, ревность и злость несутся по венам, затапливая сознание. Забывая все извинения, Намджун резко шагает навстречу с единственным желанием присвоить Хосока себе.

***

      Что происходит?       Кто такой Тэхён?       За что?       Вопросы из головы Хосока вылетают с сильным ударом кулака о затылок. В этот момент непонимание происходящего сменяется страхом. Жгучая боль, разбегающаяся по всему телу, и кровавое месиво на одежде кричат в сознании Хосока, что это не затянувшаяся шутка. Лёгкие стягивает настоящий животный страх за свою жизнь, Хосок ощущает невиданной силы ненависть и злость незнакомца, направленные на него одного. Он понимает, что его сейчас могут убить, прихлопнуть как мошку, едва залетевшую в приоткрытое окно. Парень бьёт с такой силой, что жалкие попытки Хосока отбиваться пресекаются на корню. Его единственная мысль в этот момент «только не проломи мне череп». Всё нутро Хосока отчаянно кричит и защищается как может. Он не хочет умирать, только не сейчас, не на собственной кухне. Только не так — глупо и не за что. Перед опухшими глазами плывёт, Хосок ещё слабо дёргается, ловя крупицы воздуха сдавленной грудной клеткой. Последнее, что он чувствует — обжигающая боль, когда острые резцы вспарывают шею, подписывая приговор — и окончательно перестаёт сопротивляться, теряя контроль над собственным телом, ощущение реальности расплывается в серой дымке.

***

      Хосок сидит в пустой ванной, рассматривая собственные пятки. Вода давно стекла в слив, унеся вместе с пеной сгустки крови и содранную кожу. Прохлада керамики едва успокаивает покраснения, не в силах заглушить монотонную боль. Хосок ощущает себя одной большой, непрерывно саднящей раной. Он смотрит на своё тело, покрытое багровыми синяками, ощущая себя отрешенно, как будто смотрит со стороны. Это странно, думает он, не находя ничего внутри, кроме звенящей пустоты. Он помнит всё, но не знает, что чувствует по этому поводу. Кроме физической боли, конечно. Облегчение, что всё закончилось? Неизбежность изменившегося будущего? Он снова проводит ладонью по разорванной шее, нащупывая подушечками пальцев два глубоких отверстия. Края срастутся неровно, уродливый сизый овал – клеймо чужих губ – останется на всю жизнь. Его пугает, с какой лёгкостью он думает о грозящих последствиях, принимая как данное возможное неприятие друзей, невозможность устроиться после окончания института по специальности, нападки и косые взгляды прохожих. Хосока пугает абсолютное внутреннее спокойствие, и он улыбается уголком губ, наивно полагая, что легко пережил произошедшее. Поэтому запрещает себе думать о том, что ни один омега не посмотрит в сторону меченного альфы, сейчас его мысли лишь о физической боли, о разорванных связках и щиплющих ранах. Вылезая из ванны, он аккуратно вытирается полотенцем, не замечая на спине красных полос, оставленных собственными ногтями. И всё же он жив.

***

      Хосок продолжает вести, как ему кажется, привычную жизнь. Он ходит в университет, после бегает на подработку, до глубокой ночи сидит за учебниками, порой засыпая лицом на стопке распечатанных статей для диплома, как раньше шутит и дурачится с Чимином. Тот безумно тактильный и по привычке лезет обниматься, только теперь Хосок вздрагивает и пугается каждый раз, когда Чимин до него дотрагивается, не сразу прикасаясь в ответ. Он не замечает, как сильнее стискивает кулаки, направляясь поздними вечерами домой, ускоряя шаги по едва освещённым улицам, не склонив голову, но скрывая за чёлкой глаза, избегая столкновения взглядов с редкими прохожими. Ему кажется, что метку видно сквозь плотную ткань, она жжётся и светит раскаленным куском металла, призывая «смотрите сюда».       — Эй, ты чего? — спрашивает Чимин, обеспокоенно заглядывая в глаза. Его тёплая ладошка нерешительно перемещается с плеча вниз по руке Хосока.       — Всё в порядке. Просто задумался, прости. — Чимин укладывает подбородок на острое хосоково плечо, улыбаясь несмело, но искренне. От него исходят тепло и забота, Хосоку становится больно от осознания, что он сторонится родного человека.       Хосок делает вид, что ничего не произошло, продолжая скрывать зудящую метку за воротом водолазок, пока позволяет весна, постепенно уступающая права жаркому лету. Синяк на лице он объяснил неудачным падением со ступенек в неосвещённом подъезде, после чего Чимин прочитал часовую лекцию о необходимости смены района на более благополучный. Хосок думает, что всё по-прежнему, не замечая, как меняется сам. Он отдаляется от знакомых, отказываясь от совместных вылазок в кино или бар, оправдываясь недописанным дипломом. Он не чувствует себя раскованно за пределами съёмной квартиры, боясь ненароком выдать себя. Каждый раз нервничая, он тянется к шее проверить стоящий воротник, и это действие всё больше походит на нервный тик. Хосок сжимает пальцы в замок, впиваясь короткими ногтями в кожу, сдерживая непреодолимое желание коснуться воспалённого участка, он гладит подушечкой указательного пальца ноготь большого, покусывая нижнюю губу.       Невольно возвращаясь мыслями к тому дню, он часто зависает, выпадая из реальности. Что случилось бы, останься тот парень после? Он бы всё объяснил, а Хосок непременно бы понял? Он даже имени его не знает, а лицо постепенно стирается из памяти, приобретая невнятные черты. Это, несомненно, к лучшему — Хосок кусает изнутри щёку — не знать о своём насильнике ничего, обезличить ситуацию до момента притупления физической боли. Ведь парень сбежал после секса, как и его младший брат: либо у них это семейное, либо Хосок настолько плох. Неуместный сарказм держит шаткую психику на плаву.       — Хён, ты поранился? — голос Чимина вырывает его из раздумий. Они сидят за одним из столиков университетской кофейни, перемена почти закончилась, а Хосок так и не притронулся к своему обеду.       — Что? — он прослеживает взгляд младшего, замечая ободранную кутикулу на большом пальце и едва запёкшуюся кровь по ободку ногтя. Он даже не почувствовал, как содрал кожу до мяса.

***

      Они выходят из здания университета свободными, окрылённые наступившим вечером пятницы и предстоящими выходными. Чимин учится на курс младше, но многие предметы ведут общие преподаватели, порой графики совпадают, и они заканчивают одновременно. Тогда Хосок провожает Чимина до дома или Чимин провожает старшего до работы. Если дел нет, они заглядывают в местную лапшичную или пивную напротив. Сегодня у Чимина дополнительные курсы английского, поспорив для вида, опоздает он на них или нет, если пойдëт пешком, они шутят над преподавателем, вылитым сумасшедшим лягушонком из нашумевшего сто лет назад клипа. У господина Вона такие же огромные глаза и выпученные губы, он держит ладони на груди, как куриные лапки, вещая предмет заунывным голосом. Чимин надувает щёки и давит клаксон воображаемого мопеда, Хосок издаёт рычащие «брэм-брэм» и они чуть не валятся от хохота, придерживаясь за плечи друг друга. Выйдя за ворота, они прощаются, Хосок напоследок издаёт коронное «брррэм», а Чимин машет ему пятернёй, уже не оборачиваясь.       Хосок ещё улыбается, встряхивая головой, пушистая чёлка занимает привычное место на лбу, едва касаясь ресниц, обрамляет лицо, придавая ощущение безопасности. Он делает пару шагов в сторону дома, как останавливается, едва не впечатавшись в препятствие — кого-то большого и хмурого. Хосок открывает рот, чтобы извиниться и отступить влево, но застывает на месте, узнавая преграду. Парень, тот самый, брат Тэхёна, смотрит на него таким взглядом, что Хосок теряется в эмоциях, проступающих в пристально смотрящих глазах. В них калейдоскоп чувств и Хосок не уверен, что хочет разобраться, каких именно.       — Привет? — говорит парень, его низкий голос звучит спокойно, а буря в глазах затихает. Хосок кивает, не в силах выдавить обычное приветствие, слишком поражённый неожиданной встречей, ещё не осознавая, что она не случайна. Он мельком глядит по сторонам, отмечая многолюдность места. Вряд ли кто-то из проходящих мимо людей бросится ему на помощь, но и парень, если совсем не отбитый, не станет нападать у ворот училища. Пытаясь прочитать ответ в тёмных зрачках, Хосок сомневается.       — Я хотел поговорить, — начинает тот.— Хотел извиниться за… — он медлит, не зная, как продолжить, не озвучивая полный список натворённого. — За это… — он чуть выставляет ладонь вперёд, указывая на не до конца сошедший синяк на правой щеке и припухший кончик носа. Хосок не дёргается, инстинктивно прикрываясь, лишь по тому, что стоит в ступоре, будто контуженный. — Мне искренне жаль за то, что я сделал, что сорвался, не разобравшись, что причинил тебе боль, что нат…       — Всё в порядке, — перебивает его Хосок, хотя это совершенно не так. — Я прощаю тебя, — говорит он так же спокойно, поражаясь твёрдости собственного голоса без нот малейшей издёвки. Он смотрит спокойным, ничего не выражающим взглядом. Парень открывает рот и замолкает, не веря словам Хосока или тому, что всё оказалось так просто. Он явно не ожидал подобной реакции, Хосок чувствует, как в нём что-то борется, невидимые глазу, но ощутимые нутром силы. — Ну, я пойду.       — Меня Намджуном зовут, — пробует тот подступиться с другой стороны. Он вопросительно улыбается, смущаясь, будто ожидая, что Хосок представится в ответ. Вместо этого Хосок кивает головой в неопределённом жесте между «да-да» и «как-то без разницы», собираясь уйти. Он не хочет знать его имени, ничего о нём знать не хочет, только больше никогда не видеть, стереть из памяти, вывести со своей кожи, чтобы «это» не обретало форму, превращаясь в реальность. Вот только «это» уже произошло.       Хосок отступает на шаг, когда чувствует сильную хватку на запястье. Намджун держит крепко, впиваясь до боли, останавливает силой, не давая уйти. Хосок готов сбежать, оставив свою руку Намджуну.       — Это был твой омега? — Намджун звучит грубо, с надрывом.       — Что? — Хосок не может понять, чего в голосе парня больше: горечи или злости. Он смотрит на свою руку, зажатую в тисках больших пальцев, и вспоминает, как они, шершавые, скользили по его спине, как остановились, впиваясь в бока, как опустились ниже, куда никогда не должны. Хосок снова ощущает эти прикосновения, не успевая скрыть, как его передёргивает. — Отпусти, — тихо говорит он тоном без ноток страха или мольбы, как робот, безэмоциональным голосом озвучивающий директивы.       — Прости! Прости, я не хотел, я… — Намджун в шоке таращится на свои пальцы, с трудом разжимая их. — Больно?       Хосок проглатывает подступающий к горлу ком из возмущения, злости, истерики.       «Мне больно всегда, ежесекундно. Даже когда забываю, оно продолжает болеть».       — Пока, — всё, что он говорит, сдерживаясь из последних сил, и уходит.       Кажется, в спину летит собственное имя, он чувствует на себе неотрывный взгляд, полный негодования, недосказанности или чего-то другого. Хосок не гадает, направляя все свои силы на ровный шаг, передвигая становящиеся свинцовыми ноги. Он держит спину прямо, прикусывая изнутри щёку, чтобы не выдать себя. Только за поворотом перестаёт ощущать буравящий спину взгляд. Он готов сорваться на бег, лишь бы скорее оказаться дома, но ноги едва отрываются от земли. От лица отливает кровь, Хосок не видит себя, но знает, что белеет как полотно, живот скручивает спазмом и его начинает мутить, озноб прошивает тело, окутывая холодом, нижняя губа дрожит, а по затылку скачут противные мурашки, будто в кожу вонзаются маленькие иголки. Он судорожно глотает воздух, чувствуя, как жаром сковывает горло, невидимыми тисками зажимая трахею, тело потряхивает от контраста температур. Идя вдоль здания, Хосок практически вжимается в него плечом, смаргивая тёмные круги перед глазами. Он никогда не испытывал ничего подобного, никогда не падал в обморок и не ощущал паническую атаку, он только знает, чувствует подсознанием, что сейчас нельзя останавливаться, нельзя закрывать глаза.       Едва добравшись до дома, скинув куртку на пол в коридоре, Хосок бежит в ванную. Его рвёт желчью, совершенно пустой желудок норовит выхаркнуть внутренности. Когда он умывается, споласкивая рот, в носу стоит терпкий запах Намджуна, его отвратительно горьких духов или природных феромонов.       Выпив кружку самого крепкого чая в своей жизни, Хосок кутается в одеяло на смятой постели. Смотря в не зашторенное окно, он, наконец, полностью принимает произошедшее. Уверенный, что справился, пережил насилие и двигается дальше, он врал себе, лишь абстрагировавшись от ситуации. Хосок выключил эмоции, заставил разум не думать, не анализировать и не вспоминать о том ужасе, боли и унижении. Он убедил себя в том, что ему повезло легко отделаться. Встреча с Намджуном вырвала его из вакуума, тонкой плёнки защитной оболочки, в которой находились остатки его душевного равновесия. Появившись в его жизни снова, Намджун одним своим видом лопнул этот пузырь, сковырнул бессмысленный, призрачный пластырь.       Хосок морщится, впиваясь в уголки одеяла пальцами, опустив голову на мягкую подушку, он сворачивается комочком, пытаясь стать меньше, размером с шарик для гольфа, а лучше вовсе невидимым. Острые колени касаются подбородка, он прикрывает глаза, и образ Намджуна постепенно перекрывается собственным. Поступок Намджуна отвратителен и недопустим. Возможно, тот оступился, быть может, он и вправду не хотел навредить (наивная ложь), а может, он был плохим изначально. Хосок зачем-то ищет ему оправдание, когда должен его ненавидеть – насилие всегда остаётся насилием. Однако ненависть он испытывает совсем не к нему. Хосок перекладывает вину на себя, злясь, что открыл дверь незнакомцу, что неправильно пахнет, грызёт себя за слабость, невозможность постоять за себя, за то, что это произошло именно с ним. Он чувствует себя грязным, и этого не отмыть, как сильно не три мочалкой по коже, чужие следы под ней, въелись горячими отпечатками в память. Он чувствует себя абсолютно никчёмным, жалкой тенью себя прошлого, улыбчивого парня, верящего в добро. В груди разрастается бездна, скребётся о рёбра. Хосок никогда не думал, что будет ненавидеть себя просто за то, что существует. Измученный и пригретый мягкостью одеяла, он засыпает, не замечая пропущенный звонок от Чимина.

***

      Хмуря брови, Хосок изучает содержимое аптечки, оставшейся от предыдущего квартиранта. С каждой минутой он всё больше сомневается в правильности принятого решения, снова и снова повторяя аргументы «за». Он хочет буркнуть «да пошло оно всё», не вылезать из квартиры до конца выходных, уменьшая запасы рамёна, спрятанного под столешницей на чёрный день, досмотреть, наконец, «Бумажный дом» — Хосок соскучился по красотке Стокгольм, возможно, поработать над дипломным проектом. Он готов взяться за что угодно, только бы не пришлось покидать собственного укрытия. Но понимает — Чимин прав — вылазка в «берлогу», это отличная возможность отвлечься и увидеться с друзьями, хотя бы на пару часов забыть о Намджуне и всём, что с ним связано, да и по Минги он соскучился чуточку больше, чем по испанской красотке.       Хосок перебирает пузырьки и блистеры, выбрасывая в ведро этикетки с истёкшим сроком годности, он ищет пластыри или бинты, то, чем можно прикрыть метку. В клуб не наденешь водолазку или свитер с высокой стойкой, а лёгких платков, какие для красоты на своей шее носит Чимин, у него нет. Хосок злится, что не подумал купить тональник, хотя не уверен, что телесный крем сможет замазать настолько яркое пятно. Найденный кусочек бинта оказывается слишком маленьким, не хватит и на один оборот вокруг шеи. Тяжело вздохнув, он извлекает из упаковки прямоугольник атравматического покрытия, приклеивая зелёной стороной. Медицинская смесь пощипывает воспаленную кожу, но прямоугольник большой, идеально закрывающий метку.       Они встречаются у входа в клуб «Сокровище», с лёгкой руки Минги прозванного «Берлогой». Внутри тепло и душно, уже собралось много народа, в основном студенты нескольких университетов округа. Чимин тянет Хосока за руку в самую глубь, пытаясь рассмотреть в мерцающем блеске разноцветных огней их компанию.       — Чимин-и, Хосок-хён, дуйте сюда! — медвежьим рыком басит Минги, перекрикивая музыку. Он добродушно улыбается, возвышаясь над столиком, и машет рукой.       Именно Минги познакомил Хосока с Чимином, представив его «маленькой булкой», и первое время тот думал, что младшие встречаются, настолько мило они постоянно подкалывали друг друга, не упуская возможности вставить остроумно-смешную, совершенно безобидную шпильку. Их словесные перепалки настолько веселили Хосока, что когда очередь доходила до выбора стороны, кого он будет поддерживать на этот раз, он обнимал обоих на правах хёна, чуть не стукая лбами для профилактики и ероша упрямые макушки, умилялся, называя своими багетом и плюшкой. Младшие упрямо сопели, явно собираясь дружить против хёна. А потом Минги влюбился, что странно не в Чимина, а в электрогитару, так увлечённо и страстно, что бросил второй курс педагогического, поступив на первый музыкального, попутно сколотив собственную группу. Вот и сейчас Хосок видит на диванчиках собравшихся: друзей, знакомых из параллели и пару новых лиц, не знакомых Хосоку. Минги торопится это исправить, дополняя имена яркими характеристиками, все смеются и расслабляются. Хосоку уютно и хорошо, он чувствует себя живым, с интересом участвуя в разговорах. Наблюдая за улыбками друзей, глядя на то, как Минги начинает цапаться с Чимином, после чего они чокаются шотами, напевая знакомую песню, Хосок ощущает разливающееся по телу тепло. Выпитый бокал виски с колой приятно кружит голову, придавая ощущение лёгкости происходящему. Только и сквозь эту негу начинают прорываться непрошеные мысли, внутри скребёт противным «ты здесь лишний», «посмотри, как они счастливы, а ты можешь всё это разрушить», он как будто видит происходящее со стороны, полагая, что больше не принадлежит этому месту и людям.       Направляясь к бару за холодной бутылкой минералки — не смотря на портящееся настроение, напиваться Хосок совершенно не хочет, уверенный, что сделает только хуже, — он сталкивается с кем-то плечом, ловя растерянный взгляд Сокджина, знакомого Чимина по курсам английского. Можно сказать, младший не бросил сложную программу только из-за него — красивого и начитанного альфы, перед которым не смел упасть в грязь лицом, не выучив тему.       — Ты видел Тэхёна? — обеспокоенно спрашивает старший. Хосок отрицательно мотает головой, понятия не имя о ком идёт речь, обескураженный внезапным вопросом. Он впервые видит Сокджина так близко. Тот лишь хлопает его по плечу и удаляется, продолжая выискивать кого-то в толпе.       До бара Хосок добирается без происшествий, решая немного посидеть в одиночестве, привести мысли в порядок, не омрачая весёлую атмосферу в компании. Он крутится на барном стуле, прикладывая влажную от конденсата бутылку ко лбу, как замирает с поднятой рукой, осенённый догадкой.        Меня зовут Ви        За моего брата, Тэхёна       Хосок нервно оглядывается по сторонам, не различая лиц окружающих, макушка Сокджина успела скрыться в толпе. Он хочет уйти, чтобы ненароком не столкнуться с Тэхёном, единственная встреча с которым разрушила его жизнь. Он хочет убежать, не возвращаясь за столик. Ему срочно нужно домой, пока стены и музыка клуба не раздавили виски своей тяжестью. Только на выходе он понимает, что забыл куртку на спинке сидения, и тут же жалеет, что не развернулся обратно за вещью, сталкиваясь в коридоре с Намджуном. Хосок не удивится, если встретит сегодня и президента Кореи. Он машинально тянется к шее, проверить надёжность приклеенного пластыря.       — Я ищу брата, — выпаливает Намджун, в примирительном жесте выставляя ладони. Хосок хочет съязвить, чтобы смотрел в туалете, наверняка Тэхён на коленях отсасывает левому альфе, и тут же ужасается собственных мыслей. Откуда в нём столько желчи?       — Минут пятнадцать назад его искал Сокджин, может уже нашёл, — пожимает плечами, немного стыдясь. — Тебе стоит позвонить ему.       — Спасибо, — отвечает Намджун. — Ты уже уходишь? — задаёт очевидный вопрос, но Хосок не раздражается. Он утвердительно кивает, чувствуя спокойствие и усталость, окутывающие лёгкой дымкой в конце напряжённого вечера. — Может тебя проводить? В такое время на улице не безопасно…       — Не стоит, — мягко отвечает Хосок, рассматривая Намджуна. Он не выглядит монстром, с которым Хосок столкнулся в своей квартире. Несмотря на внушительный вид, высокий рост и широкие плечи, он выглядит мило, неловко улыбаясь, ероша волосы на затылке. Хосок замечает забавные ямочки на щеках. — Мне не далеко.       Они смотрят друг другу в глаза, переминаясь с ноги на ногу, повисшая в молчании неловкость накаляет воздух. Со стороны зала доносится пьяное «давай выйдем», двое парней тянут на выход разбушевавшегося товарища, колотящего руками окружающее пространство, задевающего стоящих в проходе людей. Краем глаза Хосок замечает приближающийся кулак, слишком поздно осознавая, что через пару секунд тот встретится с его носом. Намджун реагирует моментально: хватая за плечи, притягивает к себе. Всё происходит за долю секунды, Хосок медленно моргает, выдыхая. Он находит свои ладони прижатыми к торсу Намджуна, а нос упирается в учащённо вздымающуюся грудь.       — Спасибо, — благодарит, не решаясь поднять взгляда.       Руки Намджуна остаются на хосоковых плечах, без натиска уверенно придерживая. Большие пальцы поглаживают кожу в успокаивающем жесте. Хосок не смеет пошевелиться. Не чувствуя прямой угрозы, сердце бешено колотится, предвещая что-то неладное. Намджун медленно к нему наклоняется, не дотрагиваясь, проводит носом вдоль шеи, по линии скул. Хосок ощущает его прерывистое дыхание, как тот жадно втягивает аромат его кожи. «Ты мне нравишься», шепчет в самые губы, ещё миллиметр и он их коснётся. Хосока обдаёт жаром, по телу бегут мурашки от сковывающего страха, но и не только. В крови бурлит коктейль из эмоций и название ему «Дежавю». Скребясь пальцами по груди Намджуна, он поднимает на него испуганный, не понимающий себя самого взгляд, мгновенно проваливаясь в бурлящие тёмные воды. За большими зрачками он видит слишком много эмоций для одного человека. В глазах Намджуна слепое обожание и безграничная нежность, в них отчаяние и покорность борются с животным инстинктом присвоить себе, диким желанием впиться, оставив кричащие метки «только моё». Хосок чувствует исходящую от Намджуна силу, она завораживает, захватывает пространство, пытается сбить с ног, подгибая дрожащие колени. Хосок чувствует исходящее от него возбуждение, ощущает, как дрожат его пальцы, как он сглатывает вязкую слюну. Намджун шепчет его имя, повторяя словно в бреду «Хосок… Хосок… Пожалуйста».       Ладонь Намджуна зарывается в растрёпанные волнистые волосы, подушечки пальцев едва массируют кожу. Хосок прикрывает веки, стискивая в кулаки пальцы, прикусывает изнутри щёку. Он ненавидит себя за секундную слабость, отчаянный порыв — желание поддаться наваждению и быть уничтоженным, стёртым в эту минуту до пепла. Уже чувствуется жжёный запах — так горит его кожа, плавясь под раскалёнными прикосновениями. Хосок вздрагивает, вырываясь из дурмана — сильный запах Намджуна, не такой как в последнюю встречу, затмевает разум — и отстраняется. Чёткое понимание отрезвляет действительностью — перейди он черту и Намджун сломает окончательно. Хосок ни за что не соберёт осколки, никогда не сможет простить ни себя, ни его.       — Намджун, — зовёт тихо, уверенно, беря его руки в свои. Тот подносит сплетённые ладони к губам, невесомо прикасаясь к худым пальцам. — Послушай меня, это всё не настоящее, понимаешь? — Намджун кивает, прижимая их ладони к щекам, и Хосок видит в нём маленького запутавшегося ребёнка. — Ты совершенно не знаешь меня, тебе это абсолютно не интересно. Ты никогда не познакомишь меня со своими друзьями, не представишь родителям, не захочешь связать со мной свою жизнь — ты не чувствуешь ко мне ничего серьёзнее физического влечения. А я не хочу с тобой спать. — «Не хочу быть твоим постыдным секретом, куклой для секса, ожидающей за дверью спальни, к которой ты потеряешь интерес, а ты его потеряешь, как только встретишь омегу». Намджуна привлекает необычный для альфы запах Хосока, лишь он подогревает интерес, заставляя испытывать голод, нуждаться в старшем, как в диковинной вещи, не как в человеке.       С губ Намджуна готово сорваться «давай попробуем», он не хочет отпускать, упрямо цепляясь за образ Хосока, понимая в глубине души, что тот прав.       — Это из-за омеги? Того мелкого парня? — от бессилия в нём просыпается злость.       Хосок вспыхивает, готовый драться в кровь за Чимина. Что бы ни происходило с ним самим, он переживёт, так или иначе справится, но не позволит кому бы то ни было причинить боль дорогому человеку и ни за что не станет сам причиной его слёз. Хосок вырывает свои руки из чужой хватки, поддевает ногтями уголки пластыря, без смачивания водой защитное покрытие поддаётся с трудом и тянет за собой повреждённую кожу, причиняя боль.       — Из-за этого, Намджун, — горько выплёвывает. Остатки зелёного раствора очерчивают контур метки. Гордость большинства омег и позор одного альфы, она яркая, будто поставлена вчера, приковывающая взгляды своей неестественностью. Намджун молчит ошеломлённый, словно видит её впервые — поставленную насильно им самим.       Хосок убирает скомканный пластырь в карман джинсов, отходя от Намджуна, не говорит ему больше ни слова, не боясь повернуться спиной, уверенный, что тот за ним не пойдёт. Он не планировал этого делать, думал, сумеет продержать в секрете до выпуска, всего месяц, а потом уехать в Сеул, где больше возможностей и меньше предрассудков.       Возможно, Хосок поступает опрометчиво и безрассудно, но видит в своём поступке единственный способ обезопасить Чимина, единственный выход, чтобы Намджун к нему больше не подошёл. Он возвращается в зал за курткой, не прикрываясь рукой — мишень на его шее горит и жжётся, притягивая любопытные взгляды. Хосок чувствует себя обнажённым, безумно испуганным внутри, но полным решимости снаружи.

***

       «Завтра» никто не отменяет. Хосок идёт в университет со стопкой конспектов в сумке через плечо, с дрожью в руках и брошенным в зеркало перед выходом «будь что будет». Он больше не скрывает свою метку — бояться, что её кто-то заметит бессмысленно — в клубе его видели как минимум человек двадцать. Но и выставлять её напоказ он не намерен — ни к чему провоцировать людей. Добираясь до аудитории, он ловит на себе взгляды окружающих: от любопытных и насмешливых до брезгливых и порицающих. Он слышит, как за спиной судачат, передавая сплетни, словно в игре «испорченный телефон». Кто-то столкнулся с ним вчера в клубе и вот уже знакомый знакомого лично видел, как Хосока имели по кругу в туалете. Некоторые не стесняясь, открыто показывают на него пальцем, пренебрежительно кивая головой «вот этот». Разговоры прекращаются лишь с появлением в аудитории преподавателя, но даже здесь Хосок ощущает буравящие спину недобрые взгляды.       Так повторяется изо дня в день. Свист в спину на улице, остроумные (нет) выкрики вслед «Где твой папик, подстилка? За сколько он продаст твой тощий зад на один час? Отсосёшь за бесплатно? Обещаю, тебе понравится». Хосок уверен — будь у них раздевалка со шкафчиками — на его дверце красовалось жирными буквами «сдохни, шлюха».       Хосок не опускает голову, не прячется в туалете до начала лекций, лишь тихо сидит у окна в коридоре, повторяя материал. Сквозь строчки из учебника до него доносятся обрывки фраз, он затыкает уши капельками с красивой мелодией без слов. Он не носит толстовок с капюшонами и большими карманами, да и погода с каждым днём становится теплее, вынуждая заменять одежду на более открытую, будто находясь в сговоре с окружающими. Единственная защита Хосока — это отросшие волосы и неизменный пластырь с зелёной основой на шее. Он привыкает ко всем выкрикам и издёвкам, дальше сальных шуток и непристойных предложений никто не заходит, не распускает руки, и Хосок перестаёт вздрагивать от каждого шороха рядом с собой. Он настолько привыкает к происходящему, что оно перестаёт ранить, гудит отдалённым стрекотанием где-то на фоне, Хосок уже не замечает, и кажется, что так было всегда, что происходящее норма. Внутри лишь горечь от осознания того, как быстро люди меняют своё мнение, как легко готовы ненавидеть того, с кем вчера радушно здоровались при встрече, с каким упоением они смакуют чужую жизнь, ничего толком не зная.       Зачёркивая маркером квадраты на календаре, Хосок отсчитывает дни до защиты диплома, беря больше дополнительных смен в магазине и на складе, чтобы хватило средств на первое время обустройства в Сеуле. На его вкладках в браузере варианты аренды квартир, на электронной почте отосланные резюме, ожидающие ответа. Он уверен, что обязательно справится, только бы вырваться из этого места. Что переживёт последние недели в городе, перетерпит и пропустит мимо ушей все оскорбления — пускай обидные и не заслуженные — они всего лишь слова.       Утешая себя тем, что происходящее не самое страшное в жизни, он совершенно не замечает, как пластырей в доме становится больше. Помимо шеи они постоянные спутники вечно разодранных, не успевающих заживать пальцев. Хосок не трогает зудящую шею, метка продолжает болезненно ныть, призывая содрать её ногтями немедленно. Он переключает эпицентр ощущений на руки и уже не может остановиться, причиняя себе боль таким способом, неосознанно ковыряя несчастные пальцы до мяса, чтобы унять нарастающее внутри беспокойство. Возможно, он подсознательно наказывает себя за произошедшее. Хосок забывает, что, глядя на его метку, окружающие видят лишь приклеенный к шее квадрат.       Единственное, что по-настоящему имеет значение и не даёт покоя, кто ранит и разбивает сердце — это Чимин. Хосок не может забыть день, когда они встретились в коридоре на перемене. Младший опустил взгляд на его шею — защитный телесный квадрат стал подтверждением слухам, дошедших и до него. Они стояли молча несколько секунд, показавшихся Хосоку целой вечностью.       В глазах Чимина он увидел непонимание и боль, ощущение, что его предали, что Хосок, его лучший друг, скрывал. В них сгорело истошно кричащее «мы же были друзьями», смываемое страхом будущего «что это значит, хëн?». Хосок хотел подойти первым, взять Чимина за руку, успокоить, сказав: «Плюшечка, это же я». Он не изменился, но изменилось всё.       Чимин не дал Хосоку раскрыть рта, убежал, отрицательно мотнув головой. Он не выходит на связь, проносится мимо в коридорах училища, Хосок несколько раз замечает, как тот начинает писать сообщение в их чате, но ничего не приходит. Он сам поступает так же: набирает глупые строчки, перечитывает и сразу стирает — выходит совсем не то, да и писать о случившемся не хватает смелости. Хосок прекрасно понимает — Чимину нужно время чтобы успокоиться, прийти в себя. Он готов ждать, чувствуя вину, не вправе требовать от Чимина больше, чем возможность просто поговорить.

***

      Поглядывая на экранные часы, Хосок боится опоздать на работу — их задержали на последней консультации перед защитой. Спешно спускаясь по ступенькам, он погружается в привычный гул голосов. Кто-то зовёт его по имени и, по непонятной причине, Хосок оборачивается, краем глаза замечая Чимина у самого входа — тот дует щёки в тщетных попытках закрыть заевшую молнию сумки.       — Лови! — с ухмылкой кричит Донук, парень из его группы.       Хосок дёргается, не успевая среагировать, с запозданием выставляет ладони в защитном жесте, но что-то тяжёлое ударяется ему в лицо. Резкая боль отдаётся над правой бровью, на секунду он теряется в пространстве, перед глазами размываются чёрные точки. Глядя на асфальт под ногами, он видит полупустую банку колы. Маленькие капли крови одна за другой капают с лица на жестянку.       Любому терпению рано или поздно приходит конец. Хосок стискивает зубы, глубоко вдыхая, не пытаясь подавить накатывающую злость, пальцы сжимаются в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Гнев кипит в его венах, яростный взгляд раненого зверя устремляется на одногруппника. Словно копьё на состязаниях, Хосок со всей силы швыряет в Донука мобильный. Тот испуганно взвизгивает и пригибается, не ожидая подобного ответа, телефон ударяется о торец здания в паре сантиметров над его головой, экран покрывается паутиной трещин. Вокруг воцаряется молчание, удивлённые взгляды собравшихся обращены на Донука в ожидании его реакции, предвкушая яркую драку. Хосок закатывает рукава, стирает рукой липкую кровь, на месте пореза начинают проступать новые капли. Он поднимает с пола банку, выбрасывая её в ближайшую урну. По вискам бьёт адреналин и страх, прожигая Донука свирепым взглядом, он готов ударить первым при малейшем движении обидчика в свою сторону.       — Хосок-хëн, подожди! — разрывает накалившуюся тишину звонкий голос Чимина. Он машет ладонью, как будто только нашёл старшего в толпе, но голос выдаёт его своей дрожью. Чимин подбегает к нему и, цепляясь под локоть, быстрым шагом утягивает за ворота. Момент упущен, Донук со злобы матерится и топчет ногами разбитый телефон, Чимин несколько раз оборачивается проверить, не увязались ли вслед за ними. Только отойдя на приличное расстояние, он останавливается, осматривая Хосока. У него рассечена бровь, на ране тонкой плёнкой загустевает кровь, кожа вокруг опухла и покраснела, предвещая появление синяка. Чимин достаёт из так и не закрытой сумки салфетки, аккуратно протирает рану, затем лицо Хосока, убирая влажные волосы за уши.       — Мне жаль, — говорит он, смотря Хосоку в глаза. Старший тянется к его сумке, вытаскивая попавшую под молнию подкладку, и закрывает застёжку. Так глупо: Чимин стоит маленький и родной, он не верит сплетням и домыслам, но верит своим глазам, верит метке на шее Хосока, а старший не может за это на него обижаться. Желание всё объяснить меркнет, когда Чимин смущённо ему улыбается, кивком благодаря за помощь с молнией. Его щёки краснеют, а пальцы теребят ремешок сумки — ему неловко и стыдно. Он скучает по Хосоку невыносимо, хочет вернуть былое тепло и лёгкость между ними, не понимая, что как раньше уже никогда не будет.       Чимин чувствует смятение и обиду, Хосок чувствует горечь. Есть вещи, которые можешь доверить только самому близкому, зная, что он поймёт и никому не расскажет твой секрет, что он поддержит и никогда не упрекнёт этой тайной. Есть вещи, которыми проще поделиться с совершенно незнакомым человеком, выдать всё как на духу, не боясь ответной реакции, просто сбросить груз с плеч и разойтись, ничего друг о друге не зная. Но это не то, чем Хосок может поделиться с другом или незнакомцем, с кем бы то ни было. Он видит в глазах Чимина печаль и разочарование, уверенность, что Хосок скрывал от него свою интимную жизнь, совсем скоро в них появятся первые крупицы отвращения. Так пусть лучше младший считает его подстилкой и предателем и ненавидит за это, чем будет бесконечно жалеть. Хосок знает Чимина и не сможет пережить его жалость, не сможет рассказать о случившемся, а после смотреть на него как раньше, не сгорев от стыда и отвращения к самому себе.       — Мне тоже, — говорит тихо, грустно улыбаясь в ответ. Он смотрит на Чимина, стараясь запомнить его таким, вобрать в себя каждую чёрточку его образа. Младший подаётся вперёд, пряча лицо на груди Хосока.       Они стоят крепко обнявшись, вдыхая запах друг друга, запоминая ощущение тепла кончиками пальцев. Это их молчаливое прощение и прощание. Больше до отъезда Хосока они не видятся.

— 2 —

      Сеул встречает Хосока мелкой пылью в воздухе, дневной серостью затянутого тучами неба и неоновыми огнями вывесок, ослепляющими даже по ночами. Никто не обращает на него внимания, никому нет дела до того, во что он одет, куда идёт и о чём думает, никто не выискивает метку на его шее. Город живёт своей жизнью, люди спешат по делам, спрятав задумчивые лица под масками. Хосок выдыхает, становясь ручейком единого потока, чувствуя себя невидимкой в толпе. Время притупляет ощущения, стирает и корректирует фрагменты памяти, но не лечит последствия. Оно неспособно починить винтики глубоко внутри, дотянуться до сердца и души, чтобы притупить боль.       Хосок не сторонится людей, но сам не идёт на контакт, ограничиваясь вежливыми кивками с соседями. Он не ищет новых знакомств — боится последствий, но не относится к людям хуже, не презирает альф, ему по-прежнему нравятся омеги и беты. Хосок нуждается в дружбе и любви, но открываться кому-либо становится мучительно трудно. Ему неприятны прикосновения, против воли тело дрожит, ожидая подвоха. Не только ему могут сделать больно, он сам может стать её причиной. Однажды, резкой вспышкой на него наваливаются воспоминания о той ночи, Хосок жмурится, стискивая зубы, не сразу осознавая, что до боли сжимает запястья парня под ним. Тот отпихивает Хосока ногой в тщетных просьбах ослабить хватку и шипит «ненормальный». После того случая он перестал пытаться.       Одиночество, как таковое, не тяготит его, но на душе паршиво. Дело не в отсутствии секса или неумении быть одному. Хосоку комфортно с самим собой, занят ли он чем-то или просто валяется без дела, разглядывая потолок. Только не хватает рядом близкого человека, с кем в первую очередь можно поделиться своими радостью и волнениями, с кем можно без умолку болтать или молчать всю ночь, не чувствуя неловкости, о ком можно заботиться. Хосок не задумывался об этом всерьёз, но точно знал, что в будущем хочет семью, полагая, что к тридцати годам построит прочный фундамент и найдёт того самого. Он никогда не думал о Чимине в романтическом плане, но и не отрицал их прочную ментальную связь. Будь в мире соулмейты, они были бы идеальным примером. Но теперь это всё в прошлом. Такое будущее для него недостижимо. Он не хотел жалости Чимина и собственной не позволит поглотить себя, не даст затянуть в бездну уныния и самобичевания, довести себя до состояния полной опустошённости, когда ничего уже не способно вызвать эмоций.       Хосок игнорирует противный голос в своей голове, подначивающий сдаться, сковывающий страхом от твёрдого «Ничего не получится. Ты никчёмен, к чему все попытки? Ты никому не нужен, прекрати это сейчас же». Он не позволит рукам опускаться, нагружая свой день. Устроившись в небольшую компанию, он быстро осваивается, рубашки с высокой стойкой дают чувство защищённости, скрывая зажившую метку. Она по-прежнему приносит боль, начиная внезапно жечь, и также внезапно успокаиваясь. Хосок замазывает её тональным, отчего кожа на шее похожа на место ожога. Юнги, единственный коллега с которым Хосок общается во время перерывов, заметив её, беззлобно интересуется: «по пьяни?». Хосок кивает, опуская взгляд, чувствуя, как щёки и кончики ушей предательски краснеют, и больше на обед с Юнги не выходит. После работы он ходит на курсы, увлечённый графическим дизайном. Времени остаётся лишь на беспокойный сон, и даже в него проникают переживания. Хосок живёт так до тех пор, пока тревожные сны не превращаются в кошмары, а полученные знания и накопленные средства не позволяют уволиться из офиса и осуществить небольшую мечту — отправиться к морю.

***

      На рассвете Хосока обдаёт колючим ветром, что треплет волосы и гудит в ушах. Он поёживается, но не жалеет, что вышел так рано, наоборот, расставляет руки, ловя поток открытыми ладонями, подставляя ему лицо и шею. Пробивает до костей и на лице Хосока расцветает улыбка, первая за очень долгое время. Он глубоко дышит носом, стараясь вдохнуть как можно больше морского воздуха, холодного и солёного, такого бодрящего и родного. Кончики пальцев покалывает от удовольствия, умиротворения и свободы. Хосок чувствует себя дома. Море встречает его буйными волнами и клубами пены у берега, будто рвётся навстречу, сдерживаемое кромкой берега. Хосок наклоняется к нему сам, утопая мысами чёрных туфель в песке с мелкими камушками, ловит побелевшими ладонями моментально растворяющиеся пузырьки, водит руками, оглаживая покатые спины волн. «Тише, родное, я тоже соскучился».       Песок по всей линии берега мокрый и рыхлый, галька и выброшенные на берег ракушки поблёскивают в лучах просыпающегося солнца, следы ботинок Хосока единственные признаки жизни на пляже. Дома в этом месте расположены на значительном удалении, маленькие коттеджи смотрят на линию горизонта чёрными глазами-окнами, отражая первые лучи. Присаживаясь на корточки у кромки воды, так что белые брызги долетают лишь до кончиков обуви, Хосок зарывается ладонями в песок, чувствуя его под ногтями, мягкий, приятно холодящий кожу. Как завороженный, он смотрит на волны, ощущая себя в движении, словно на плоту из песка, качается с ними в одном ритме. На душе становится так спокойно, а в голове так просторно, ни одной плохой мысли, лишь ощущение безграничности впереди, синева неба и волн. Когда-нибудь он снимет домик у моря, встречая каждый свой день, как этот.       Наверное, Хосок выглядит на пляже нелепо в строгом костюме и лакированных туфлях — он собирался в спешке и по привычке надел костюм. Только завязывая галстук, осознал оплошность, но переодеваться не стал, подгоняемый желанием скорее покинуть Сеул. Удивление его видом отражается во взгляде парня, пробегающего от него в нескольких метрах. На бегуне мешковатые штаны и толстовка серого цвета, на голове панама им в тон, закрывающая половину лица. Поравнявшись с Хосоком, он замедляется, приподнимая голову, стараясь увидеть Хосока за краем панамки. Парень приветственно машет ему ладонью, продолжая движение полубоком. Он забавно выглядит, похожий на большой колокольчик, Хосок машет в ответ, улыбаясь. Парень задирает голову ещё выше, вместо того, чтобы снять мешающий головной убор, и оступается, падая на песок. Хосок теряется, не зная, как поступить, подойти и помочь, или не вмешиваться, не смущая. Подождав минуту, он приближается к лежащему неподвижно незнакомцу, с удивлением обнаруживая, что тот тихо смеётся.       — Вы в порядке? — беспокоится Хосок.       — В полном! — парень улыбается, вытягиваясь звёздочкой. — Решил сделать снежного ангела!       — Из песка?       — Ага, — пожимает плечами.       Действительно, почему бы и нет? Хосок смотрит на его озорную улыбку, чуть выпирающие передние зубы и думает, что это и правда здорово, лежать вот так на песке, дурачиться, слушая плеск волн, не заботясь о мокрых пятнах на одежде и прочей ерунде. Он качает головой, прогоняя появившееся желание плюхнуться рядом, лепя из песка фигурки, игнорирует приятный заразительный смех. Наверное, ему стоит протянуть руку или что-то сказать, представиться и познакомиться, но он лишь бросает «доброго дня», отворачиваясь, и как можно скорее направляется в сторону дороги. Чувствуя на спине пристальный взгляд, он запрещает себе обернуться.

***

      Блуждая по улицам, Хосок становится свидетелем пробуждения города: появляются первые прохожие, на окнах раскрываются ставни, таблички на дверях магазинчиков сменяются приглашающим «Открыто», на тротуаре появляются кадки с вечно зелёными елями. Хосок потерял ориентир и, честно признаться, совсем не беспокоится, что отклонился от курса. Он понятия не имеет, где именно находится — карты города у него нет, а лезть в телефон совсем не хочется — он просто наслаждается прогулкой, изучая новое место. Дважды он выходит к небольшому кафе, окна которого светятся белыми сосульками-гирляндами. На двери появилась табличка «Добро пожаловать к Мо», и, окончательно продрогнув от колючего ветра, он решает зайти за утренней порцией кофе.       Внутри тепло и уютно, приглушённо играет музыка, по шипению из колонок Хосок понимает, что заведён старый проигрыватель. У прилавка со стороны посетителей, спиной к входной двери стоит парень. Он пританцовывает, покачивая головой с чёрными волнами кудряшек, напевая припев «Сэвэдж лав», забавно кидая в пузатую кружку мелко нарезанные зефирки, будто добавляет ингредиенты в котёл с зельем.       — Доброе утро, — прокашливается Хосок.       В зале больше никого нет, и он с подозрением оглядывается на дверь — табличка висит на том же месте, с внутренней стороны предлагая зайти к Мо завтра. Он делает несколько неуверенных шагов вперёд, бариста оборачивается к нему с кружкой в руках и ойкает — погрузившись в свои мысли, он не заметил присутствия Хосока. Воздушный слой пены в кружке покачивается, как море при шторме, выливаясь через фарфоровый берег, прихватив с собой несколько зефирок-кораблей. Хосок вскрикивает, отскакивая по инерции, с удивлением переводя взгляд на мокрую рубашку — расползающееся пятно совсем не жжёт через ткань. Он выдыхает, понимая, что в какао было добавлено холодное молоко, и смотрит на парня. Тот кажется ему очень знакомым.       — Песочный ангел! — слетает с губ, узнавая.       — Простите, пожалуйста, — бариста краснеет, протягивая Хосоку салфетки, и начинает суетиться, вытирая пол. — Я не услышал, как вы вошли, прошу прощения.       — Это вы простите, — Хосок неловко чешет затылок, глядя на остаток испорченного в кружке напитка, — я напугал вас, тут нет вашей вины.       — Боже, ваша рубашка... — глаза парня становятся огромными, мешая испуг с искренним сожалением.       — Ничего страшного, она у меня последняя, — лицо парня бледнеет. — Нет-нет, — тараторит Хосок, понимая, что не так выразился, — я собирался её выкинуть! Поверьте, она мне больше не пригодится. Я собирался избавиться от всего костюма. Мне очень жаль, что я испортил ваш какао, он пах очень вкусно.       — Это мой любимый напиток, — пушистые волосы парня опускаются на щёки, будто ушки маленького щенка. — И мне искренне жаль, простите ещё раз, — он заметно расслабляется, не видя негатива со стороны Хосока. — Чон Чонгук, — очаровательно улыбаясь, как утром на пляже, протягивает ладонь.       — Чон Хосок, приятно познакомиться.       — Что вам сделать: чай или кофе? За счёт заведения, разумеется.       — Кофе, — Хосок не может сдержать улыбки, наблюдая, как Чонгук готовит напиток, напевая под нос ту же песню, ощущая себя на работе как на любимой кухне. Руки Хосока согрелись, на душе становится тепло от царящей вокруг атмосферы уюта и беззаботности.       — Ваш кофе, — подчёркнуто вежливо говорит Чонгук в лёгком поклоне, — и комплимент от шеф-повара. — Хосок с удивлением смотрит на кусок пирога, посыпанный сахарной пудрой.       — Тогда составьте мне, пожалуйста, компанию, — просит совершенно искренне, разделяя вилкой угощение на две части.       Чонгук приносит вторую тарелку и порцию какао — на этот раз с взбитыми сливками. Завязывается непринуждённый разговор на общие темы, они шутят и смеются, не чувствуя неловкости.       С Чонгуком очень легко, он открытый и честный в высказываниях, а ещё большой сладкоежка. Звук колокольчика над дверью прерывает их увлечённую беседу о чёрно-белом кино, возвращая в реальность. Чонгук отлучается принять заказ посетителя, Хосок складывает тарелки и кружки, собираясь уйти. Он ждёт, пока Чонгук освободится, чтобы попрощаться и поблагодарить его. Стоя у двери, они смущённо улыбаются, будто два старых друга, встретившиеся после долгой разлуки. Уходить совершенно не хочется, но дела ждут, Хосок не имеет права отвлекать Чонгука ещё больше.       — А как мне пройти к этой улице? — он показывает Чонгуку бумажку со своим новым адресом. Тот выходит с ним на крыльцо, объясняя маршрут. Спускаясь по ступенькам, у Хосока зашкаливает пульс. Он улыбается и в этот раз оборачивается, маша на прощание новому знакомому.

***

      Городок оказывается не таким маленьким, как Хосок себе представлял. Немного заплутав, он всё же добирается до квартиры, всю дорогу улыбаясь, поднимая голову к чистому небу, едва сдерживаясь, чтобы не начать пританцовывать. Он ощущает необъяснимый подъём и вдохновение, не понятно, к чему именно, оно просто бурлит внутри. Хосок обводит взглядом свою новую комнату, небольшую, но просторную, луч солнца освещает пространство, попадая на светлые обои и широкий матрас, словно плот, расстеленный на полу. Брюки и пиджак отправляются в мусорку, рубашка в корзину для стирки. Он больше не чувствует себя зажатым в конуре, он снова может дышать. И, кажется, здесь у него всё получится. Только бы самому не испортить.       Несколько часов в день Хосок работает, отправляя готовые макеты по электронке, остальное время много гуляет, наслаждаясь природой, слушает себя, пытаясь понять. Кое-что его дико пугает и будоражит одновременно.       Хосок часто приходит к Чонгуку в кафе, болтает с ним за барной стойкой или тихо наблюдает, устроившись с книгой за одним из столиков, когда посетителей становится много. Он не может отрицать тягу к Чонгуку, как не может признать очевидную симпатию.       Чонгук замечательный. Он дарит Хосоку маленький кактус в качестве подарка на новоселье и дико смущается от восклицаний старшего «какой прелестный малыш» в адрес цветка. Он устраивает экскурсии по городу, показывая самые интересные места и не туристические маршруты, рассказывая о старожилах и местных байках. Он добрый и отзывчивый, помогает своему дяде в кафе, успевая учиться и три раза в неделю давать уроки тхэквондо для подростков. Хосок просит научить его паре приёмов, и Чонгук, заговорщически оглянувшись по сторонам, подносит ладошку к его уху, шепча главный секрет: «Бей в пах и беги». Они прыскают, хватаясь ладонями за плечи друг друга в качестве поддержки. Хосок совсем не спешит одёргивать руку.       Чонгук очень красивый. Хосок не может перестать им любоваться, делая это украдкой, как маленький трус и воришка, не подозревая, как очевидно порой зависает. Младший показывает ему несколько постеров, предлагая понравившиеся повесить в комнате у Хосока, сделав напротив окна фото-стенку. На вопрос, кто автор впечатляющих фотографий, он застенчиво отвечает «я» и морщит нос в довольной улыбке. У старшего учащается пульс, постеры поселяются в доме. У Хосока замирает сердце от того, как у Чонгука вспыхивают глаза-звёзды каждый раз, как он протягивает ему новую книгу или батончик со злаками — теперь в кармане пальто всегда запрятана пара вкусняшек. Ему нравится делать маленькие, совсем незначительные вещи — Хосок счастлив, когда Чонгук улыбается, — совершенно не осознавая, что причина радости младшего вовсе не тексты со сладостями, а проявляемая старшим забота.       У Хосока сбивается дыхание, когда он впервые видит парня не в мешковатой одежде — Чонгук выглядит дерзким и сильным, широкие плечи и тонкая талия создают идеальный треугольник, кончики чуть влажных волос липнут к пленительной шее. Поражённый Хосок сглатывает — так и тянет прикоснуться к медовой коже губами. А потом Чонгук, прямо в этих рубашке и рваных джинсах смущается, покрываясь румянцем, случайно споткнувшись и глядя снизу-вверх на Хосока, ловко его поймавшего. Старший прижимает к себе настоящее чудо и хочет кричать от того, как сильно тянет обнять и защитить его.       Хосок в Чонгука влюблён.       Чонгук вошёл в его жизнь бронепоездом, пробив искренностью выстроенную вокруг сердца берлинскую стену.       Он влюблён, чёрт возьми, так сильно и глубоко, что становится мучительно больно.

***

      Находясь в очереди за горячим глинтвейном, поёживаясь от первых морозов, ладони Хосока, стоящего позади, бережно придерживают младшего за плечи. Тот напевает рождественскую песню, и они вместе покачиваются ей в такт. Хосок наклоняется чуть ближе, выдыхая облачко пара, кончиком носа касаясь мягких волос. Он втягивает воздух, ощущая запах моря — Чонгук не бросит утренние пробежки даже при минусе и апокалипсисе. Младший пропитался им насквозь, переняв бескрайнюю красоту, волнующий дух свободы и внутреннюю силу. Хосок прижимается щекой к холодной макушке, не решаясь прикоснуться губами, ощущая солёный привкус. Чонгук замирает в его руках и оборачивается, смотря с нежностью. Их окликает продавец, разливая глинтвейн по стаканчикам.       Лавируя между палатками с уличной едой, Хосок натягивает на Чонгука свою шапку с помпоном, не в силах смотреть на красные замёрзшие уши, и собирает для него в бумажный пакет самые аппетитные снеки и крендельки. Они держатся за руки, пряча их в широком кармане хосокова пальто.       В комфортном молчании, неспешным шагом, плечом к плечу, всё также держась за руки, они возвращаются к кафе.       — Ещё кружок? — Чонгук смотрит на замóк из крепко переплетённых пальцев.       — Я проводил тебя четыре раза, — беззлобно подразнивает Хосок, качая головой. — Твой дядя уже заждался, — они синхронно поднимают головы — на втором этаже в маленьком окне горит свет.       — Тогда до завтра, — Чонгук улыбается, не разжимая пальцев. Зеркаля его улыбку Хосок утвердительно кивает. — Не забудь про вечер кино, — бойко напоминает Чонгук и замолкает, глядя в глаза Хосока. Он будто чего-то ждёт, с волнением искрясь изнутри.       Хосок хочет его поцеловать. Протянуть ладонь, коснувшись румяной от мороза щеки, поймать пальцами трепет ресниц, согреть его губы своими, крепко прижав к себе. Но он не может перейти границу, не имеет права портить их нежную дружбу и портить Чонгуку жизнь.       — До завтра, — с неимоверным усилием разжимает пальцы. Он смотрит, как Чонгук медленно поднимается по лестнице и отворачивается.       — Хëн! — окликает младший. Перепрыгивая через ступеньки, он в два шага оказывается рядом. Сердце Хосока колотится как ненормальное в глупой надежде. — Забыл вернуть шапку.       Чонгук бросает на него взгляд полный грусти и убегает, скрываясь за дверью. Хосок шепчет «спа-си-бо» себе под нос, прижимая вещь к груди, чувствуя себя уничтоженным этим взглядом. Он открывает рот, чтобы не задохнуться, чтобы чувствовать, как ветер обжигает холодом горло. Чтобы чувствовать хоть что-то кроме сжимающей боли в груди. Это не помогает, и он срывается на бег, готовый заплакать. Хосок снова себя ненавидит. Чонгук тот, кто нужен ему как воздух, он самое светлое и чистое, что есть в его жизни, но нужен ли он Чонгуку? Хосок уверен, что нет. Он знает этот взгляд — смотря на его шею, у Чонгука всегда расстроенный вид. Младший слишком чуткий и вежливый, чтобы затронуть подобную тему, он никогда не спрашивал, никогда не кривился от метки на шее Хосока, но каждый раз невольно опускаясь к ней, его взгляд потухал.

***

      На следующий день Чонгук выглядит подавленным.       Хосок заходит за ним в студию, наблюдая, как младший заканчивает урок, прощаясь с учениками. Те смотрят на сонбэ с доверием, уважением и детским восхищением. Хосок не может отвести взгляд, любуясь им, таким многогранным, с серьёзным выражением на лице. Белый добок подчёркивает изгибы натренированного тела, мускулы бёдер, изящную тонкую талию, упругую грудь. Чонгук выглядит огромным и сильным, эта сила чувствуется в каждом его движении, во взгляде. Не только внешними данными, она исходит из сердца Чонгука, Хосок не может не восхищаться им.       Передав последнего ученика в руки матери, Чонгук подходит к нему, приветливо улыбаясь своей особенной улыбкой, и Хосок забывает, что в мире есть вообще кто-то кроме них двоих. Как бы он не выглядел, во что бы ни был одет — он остаётся собой, любимым, трепетно хранимым в сердце «Чонгуки». Только Хосок замечает тень под его глазами, припухшие веки, скрываемую усталость во взгляде. Пока он ждёт младшего из раздевалки, решает отменить часть планов на вечер — Чонгук не признает, что устал, а Хосок должен о нём позаботиться.       Они медленно бредут сквозь небольшой парк, Чонгук висит на руке старшего, опустив голову на подставленное плечо, прикрывая глаза. Хосок ведёт его, придерживая, предупреждает «осторожно, ступеньки». Чонгук улыбается, не разлепляя глаз, и тихо хихикает. До самой квартиры он не отпускает руку Хосока, будто тот может сразу исчезнуть. Хосок волнуется, прикусывая губу — непонятное чувство зарождается в груди, скребётся предвестником страха. Чонгук явно чем-то сильно расстроен, старается держаться, но его выдают глаза и незаметные на первый взгляд мелочи. Только не для Хосока. Младший готовит пиццу, по-свойски хозяйничая на кухне, командуя, как хирург в операционной: «сыр, тёрка». «А по попе?», — интересуется Чонгук, послушно протягивая «инструменты». Он морщит нос, чуть запрокидывая голову, становясь похожим на фыркающего кролика, довольно топая ногой, забывая о том, что его беспокоит.       Чонгук отказывается смотреть фильм, о котором сам говорил несколько дней, отметает все варианты из составленного ранее списка. У него нет настроения смотреть романтические комедии, его любимый жанр, но не сейчас, когда от малейшей мелочи хочется разреветься, свернувшись в комок. Они пересматривают «Константин», гнетущая тёмная атмосфера фильма затягивает, но Хосок замечает, что Чонгук как будто не с ним, он погружается в свои мысли, одними губами шепча что-то себе под нос. А потом, вытащив пальцы из натянутых рукавов свитера, притягивает к себе руку Хосока, чтобы переплести пальцы и замечает, что натворил вчера старший. Чонгук переводит на него взгляд с немым вопросом, снова смотрит на разодранную кожу кутикулы, на красные ранки вокруг ногтей. Он молча поднимается с дивана, направляясь за своим рюкзаком, выуживает из него упаковку пластырей, и сев рядом с Хосоком, бережно клеит прямоугольники на ранки. Старший перебирает пальцами, вытягивая ладони — на него смотрят довольные мордочки Гарфилда.       — Это моей младшей сестры, — защищается Чонгук, собирая отклеенные бумажки.       — У тебя нет младшей сестры, Чонгукки, — тот выглядит насупленным, улыбка с губ Хосока моментально спадает. Чонгук устраивается рядом, забирая его руки в свой плен, он мельком глядит в экран ноутбука, возвращая внимание ладоням Хосока. У него длинные узловатые пальцы, коротко подстриженные ногти красивой формы и мягкая кожа с выступающей паутинкой синих вен. Чонгук прижимает его пальцы к губам, слепо глядя в экран. Хосок не выдерживает.       — Чонгук, что случилось? — спрашивает мягко, ощущая усилившуюся хватку на ладонях. Глядя на его прекрасные руки и покоцаные пальцы, тот хочет задать такой же вопрос. — Чонгуки, ты можешь рассказать мне, правда. Что тебя беспокоит?       — Скажи, у меня нет шансов? Совсем никаких? — Чонгук смотрит, как отчаявшийся человек, в запасе которого осталась последняя попытка, от которой зависит дальнейшая жизнь.— Я понимаю, что ты его очень любил, — он запинается, снова смотря на руки старшего — от напряжения большая венка стала пульсировать, — и если он умер, а не просто ушёл… — Чонгук втягивает воздух — Я всё понимаю и не хочу занять его место, но может в твоём сердце найдётся уголок и для меня?       Хосок тяжело вздыхает, физически ощущая боль младшего. Кажется, он догадывается, что происходит. Чонгук, его добрый мальчик с золотым сердцем и ранимой душой, не правильно понял.       — Всё совсем не так, Чонгук. Ты слишком хорошего обо мне мнения.       — Так расскажи.       — Не могу, — краснея, он вытаскивает руки из ладоней Чонгука. Тот не удерживая, отпускает. — Мне стыдно.       — Ты не должен стыдиться себя. Чтобы ни произошло, ты не должен стыдиться из-за любви или поступков других людей. — Его взгляд не меняется, не ожидая услышать правды, он смотрит с теплотой и разбивающим сердце принятием.       — Я не хотел этого, — Хосок указывает на шею, — не было никакой любви. — Они смотрят друг другу в глаза. Хосок отчётливо видит мысли младшего: не важно, что именно произошло, Чонгуку нужен Хосок. Хосоку нужен Чонгук. — Я, правда, тебе нравлюсь? В романтическом смысле? — Хосок чувствует себя глупым со страхом в глазах и надеждой в душе.       — Я так сильно влюблён в тебя, хён, — Чонгук кивает и, смущаясь, натягивает рукава свитера на кончики пальцев. – Я рад, что его не существует.       — Иди сюда, — Хосок протягивает руки, подаваясь вперёд. Чонгук падает в объятия, укладывая ладошки у старшего на груди. Кончики пальцев забавно торчат из вязаной ткани, Хосок наклоняется, целуя каждый. — Я так сильно люблю тебя, Чонгуки, так сильно. — Эмоции переполняют, и он не может сдержать слёз, тонкими ниточками скатывающимися по щекам. Теперь Хосок чувствует себя в безопасности, ему больше не страшно, не больно от озвученной правды. Чонгук его принял, вдохнул в него душу. Он слышит, как младший шмыгает носом. — Ты плачешь? — Крепче обнимая, он хочет утешить его, зацеловать влажные щеки, слипшиеся реснички и тонкие губы, пока уголки не поднимутся в коронной улыбке.       — Нет, я ел острые куриные крылышки, — сопит Чонгук, разряжая всё напряжение, снимая у обоих с души по камню. Они смеются, заливисто и искренне, слёзы продолжают литься из глаз, принося успокоение.       — Можно я тебя поцелую? — Хосоку нужно убедиться, что это не сон.       Чонгук окончательно развеивает сомнения, давая согласие, и прикрывает глаза. Хосок наклоняется ещё ближе, опаляя дыханием порозовевшие щёки младшего. Он любуется трепетом пушистых ресниц и прикасается губами к кнопочке носа. Губы Чонгука расплываются в довольной улыбке, и Хосок целует появившиеся морщинки на его лбу. Почти невесомо он спускается ниже по коже, прикасаясь к мягкой щеке. Дотрагиваясь до губ, он вдыхает, сокращая расстояние до нуля. Губы Чонгука влажные, невероятно мягкие и сладкие. Хосок целует медленно и нежно, наслаждаясь. Чонгук издаёт стон — томительно сладкий. Они льнут друг к другу, прикасаясь бережно, как к самому хрупкому и желанному на всём белом свете. Кожа под ладонями горит, по телу разливается тепло ощущением полного счастья. Так сладко, так правильно, так хорошо.       На их лицах появляются настолько яркие улыбки, что целоваться становится невозможно. Хосок зацеловывает смеющегося Чонгука, чмокает в уголки губ, попадая по зубам, чмокает в нос и под подбородком. Младший забавно зевает, напоминая, как сильно устал. Хосок тоже ощущает тяжесть в теле. Нащупав за головой подушку, он растягивается на диване, укладывая голову Чонгука себе на грудь. Целуя волнистую макушку, он закрывает крышку у ноутбука, шепча «спокойной ночи, любимый». Чонгук неразборчиво мурлычет в ответ, Хосок крепче прижимает его к себе. От пережитых эмоций, они моментально проваливаются в сон.

***

      Вопреки страхам Хосока в их отношениях ничего не меняется. Утро не встречает неловкостью, а только сонными объятиями, шутливым перетягиванием одеяла и долгими поцелуями, запахом свежесваренного кофе и невероятной теплотой внутри. Чонгук светится, утягивая с тарелки Хосока кусочек бекона, отметая волнения старшего. Они не могут оторваться друг от друга, насытиться ласковыми прикосновениями, глубокими поцелуями. Хосок не отлипает от младшего, обнимая, касаясь лица, на людях урывая быстрые чмоки. Чонгук совершенно не против, ластится, как щенок, дождавшийся возвращения своего человека. Им некуда спешить, но время, проведённое порознь, тянется невыносимо медленно.       У Чонгука нет клыков, он не может поставить метку Хосоку, поэтому помечает его по-своему: нежными поцелуями вокруг неровных краёв сросшейся кожи. Едва ощутимые касания действуют как анальгетик, Чонгук лечит его каждый день, смотря с таким трепетом и благоговением, что Хосок не жалеет об уродливом пятне на своей шее, с гордостью нося рядом с ним отпечатки губ младшего.       Хосок вздрагивает, когда Чонгук увлекается, давая волю рукам. Младший всегда останавливается, понимая, что переходит границу комфорта, успокаивающе шепча «мы не будем делать то, от чего тебе не комфортно». Постепенно, он показывает старшему, что ослабить контроль — не значит быть слабым.       — Ты веришь мне, хён? — Хосок молча кивает, он полностью доверяет Чонгуку. — Я хочу, чтобы твоё тело тоже верило мне, чтобы отзывалось без страха, — подносит к губам его руку, прикасаясь к костяшкам. — Закрой глаза и расслабься, я не сделаю тебе больно, даю слово, — он трётся щекой о его кисть. — Только не открывай глаз, доверься ощущениям. И говори обо всём, что тебя беспокоит.       Хосок прикрывает глаза, ощущая подушечки пальцев Чонгука на своих губах — это как «прыжок веры», ломающий последнюю заслонку, последний барьер между ними. Младший оглаживает его лицо, убирает назад чуть взмокшую чёлку, любуется его красотой, чёткими линиями носа и скул, ресницами, что совсем не дрожат, пухлыми губами с маленькой родинкой. Он бережно прикасается губами к коже, к каждой детали Хосока, делающей его неповторимым, самым особенным и прекрасным. Спускаясь по шее ниже, снимая футболку с Хосока, он обдаёт кожу горячим дыханием — у того бегут по спине мурашки от контраста температур. Чонгук спешит его согреть, оглаживая руками плечи, руки и спину, массируя с лёгким нажимом, опаляя прерывистым дыханием и мокрыми поцелуями. Возвращаясь к губам, Чонгук прижимается к Хосоку всем телом, давая понять, как сильно хочет его.       Из робкого, их поцелуй переходит в жадный и требовательный, распаляющий нарастающее желание. Задыхаясь, Чонгук отстраняется, хватая ртом воздух, собирая кончиком языка ниточки влаги с хосоковых губ. Продолжая касаться его правой рукой, левой он стягивает с себя одежду, оставаясь полностью голым. Хосок не видит, но чувствует, как младший перед ним уязвим. Он тянется к нему, ощущая, как кожа Чонгука горит, как сильно тот возбуждён. Младший снова целует его, «верь мне», шепчет на ухо, садясь за Хосоком. Он притягивает его к себе, укладывая спину старшего на свою грудь, и плавит в новых поцелуях от шеи до плеч. Хосок чувствует себя в безопасности, опираясь на широкий торс, он слышит его аромат — усилившийся запах солёного моря — Чонгук ласкает его грудь и живот, ладонью трёт ниже — Хосок вскидывает бёдра, будто покачиваясь на волнах. Чонгук плавит его, и он растекается, желая всем телом большего. Он тянется к Чонгуку, отзывается на малейшее прикосновение.       Чонгук заводит левую руку за спину и, вздрогнув, стонет, прикасаясь к себе. Он мокрый — Хосок улавливает хлюпающий звук, едва не рыча от осознания, что причиной потёкшего младшего является он. Приспуская шорты с Хосока, Чонгук липкой от смазки рукой дотрагивается до вставшего члена. Тот шипит и, кажется, задыхается, когда ладонь ловко скользит по нему, оттягивая кожу, лаская головку. Хосок откидывает голову на подставленное плечо, продолжая вскидывать бёдра. Чонгук дрочит ему в мучительно-прекрасном темпе, шепча на ухо приятные нежности.       — Можно я повернусь? — Хосоку не хватает губ младшего, ему так хорошо и так мало, невыносимо сильно хочется Чонгука в своих руках, ощущать его под собой, быть в нём.       Чонгук позволяет, раздвигая шире бёдра, Хосок ложится на него как одеяло, утягивая в нуждающийся поцелуй.       — Можно мне посмотреть? — Чонгук мычит в его рот согласие. Хосок распахивает глаза, закусывая губу, сдерживая стон, но Чонгук просил быть с ним честным. — Чонгукки, — почти скулит от эмоций, — ты такой красивый, такой невероятный. — Он не может налюбоваться раскрасневшимся младшим, лежащим под ним раскрытым, с восхищением и предвкушением в глазах. — Я так люблю тебя, мальчик мой, — он прижимает Чонгука к себе, целуя солёную кожу. Чонгук его море, и Хосок готов погрузиться в него с головой.       — Сделай меня своим, хён, — шепчет тот, обхватывая ногами Хосока, — пожалуйста.       Хосок берёт его нежно, мучительно долго растягивая, вылизывая сладкую кожу, едва ощутимо покусывая чувствительные места. Чонгук узкий и мокрый, Хосок скользит в нём, входя до упора. Соприкасаясь лбами, они стонут в открытые губы друг друга, вытянутые языки сплетаются как кончики пламени. Сливаясь в единое целое, Чонгук собирает Хосока из пепла.       Чонгук хнычет, притягивая Хосока к себе, тот придерживает его ноги на своих плечах, прося поцелуй. Хосок в Чонгуке полностью и так невероятно — любить его. Восхищаться им, отдающимся без остатка, дарить удовольствие, видя в его глазах наслаждение, слышать, как их сердца бьются в одном такте.       — Хён, возьми меня сзади, — шепчет Чонгук, вылизывая ухо Хосока. Он хочет ближе и больше, хочет раствориться в ласковых, сильных руках. Хосок его переворачивает, проводя рукой по линии позвоночника, мнёт ладонями ягодицы, покусывая, когда Чонгук с нетерпением подаётся навстречу. Младший обильно течёт и Хосок собирает языком капельки смазки, утробно рыча. Хосок берёт его в быстром, рваном темпе, не помня себя. Чонгук утыкается носом в подушку, совершенно не приглушающую разносящиеся по комнате стоны.       Хосок так глубоко — в его горячем нутре и по самую душу. Не в силах остановиться, он любит Чонгука до исступления.

***

      — Ну хён, — протестует Чонгук, пытаясь вернуть одеяло. Не разлепляя глаз, он сворачивается комочком, решая спать без него.       — Печенька, вставай, — Хосок обнимает его, что совершенно не способствует желанию покинуть постель. Чонгук закидывает на него ногу, утыкаясь в грудь старшего носом.       — А ты шоколадка, — забавно чмокает губами, оставляя на голом торсе Хосока влажный след. — Давай никуда не пойдём, а?       — Господин Чон дал тебе один выходной, и его половина уже прошла, — Хосок перебирает пальцами мягкие волосы, любуясь сонным Чонгуком. — Надо подготовиться к ужину, думаю купить его любимых чапссальттоков.       — Будешь просить у дяди моей руки? — шутит Чонгук. Хосок настоял рассказать об их отношениях официально в соответствующей обстановке, хоть дядя давно догадался об их чувствах. Возможно, раньше них самих.       — Буду просить твоей кроличьей лапки на ужин, я очень голодный! — он тянется к младшему, щёлкая зубами как волк, кусая за пухлую щёчку. Чонгук фыркает и отбивается, звонко смеясь. — Погоди, что это у тебя в волосах? — Чонгук удивлённо замирает и смешно морщит нос, когда Хосок вытягивает из его волос маленькую веточку омелы с двумя листиками и тремя белыми ягодками. Он поигрывает бровями, вытягивая губы уточкой, в ожидании положенного поцелуя. Чонгук забирает из его пальцев веточку, шлёпая ей по губам. — Ах так, — Хосок опрокидывает его на кровать, начиная щекотать и зацеловывать. — Несоблюдение новогоднего ритуала карается по закону! — они катаются по постели, веселясь как дети, сбивая подушки и одеяло.       — Что хочешь на завтрак, печенька? — Чонгук побеждает, залезая на старшего сверху. Хосок подаётся вперёд для поцелуя и, пользуясь моментом, меняет их местами.       — Тебя, хён, — обвивает ногами хосокову талию, лукаво улыбаясь.       — Жду тебя на кухне, — Хосок чмокает его в нос и спрыгивает с кровати, загадочно кивая.       — Ты жесток, хён! — ноет Чонгук, перекатываясь на живот, слыша из кухни хосоково «одевайся».       Босыми ногами Чонгук топает по кафелю на запах ароматной яичницы. Он обнимает стоящего у плиты со сковородкой Хосока, укладывая подбородок на его острое плечо.       — Ммм, — тянет носом Чонгук, получая от повернувшегося старшего чмок в кончик носа.       — Ммм, — вторит ему Хосок, проводя ладонями по голым ногам — на Чонгуке его рубашка, застёгнутая на одну пуговицу. — Где ты её откопал?       — Там, — неопределённо охает младший, когда Хосок подхватывает его за ягодицы, усаживая на столешницу. — А почему не выбросил, как собирался?       — Оставил на память, — Хосок расстегивает пуговицу, медленно проводя по въевшемуся пятнышку от какао. Раскрывая полы рубашки, он прикасается губами к груди младшего, лаская соски. У Чонгука учащается дыхание.       — Я проголодался, хён, — скулит ему в шею, цепляясь пальцами за плечи.       — Я тоже, печенька.       Они целуются тягуче и горячо, прижимаясь друг кругу. В комнате становится жарко, яичница остывает на сковородке.

***

      Подходя к кафе, Хосок замечет припаркованную машину с кодом родного города. Он крепче сжимает в кармане маленькую бархатную коробочку, сглатывая плохое предчувствие. Поравнявшись с дверцей водителя, бросает мимолётный взгляд на стекло. За рулём, низко опустив голову, сидит парень, кажется, он заснул. Хосок поднимается по ступенькам и глубоко вдыхает, прежде чем открыть дверь, пытаясь унять дрожь в руках.       Господин Чон, находящийся за стойкой, приветливо кивает ему, Хосок кланяется в ответ. Он ставит пакет с закусками на ближайший стул и прежде, чем снять пальто, замечает в глубине зала Чонгука. У того настороженное лицо, воинственный взгляд обращён на человека, сидящего спиной ко входу. Увидев его, Чонгук вскакивает, Хосок растерянно разматывает с шеи вязаный шарф. Подойдя, младший оставляет лёгкий поцелуй на его щеке в знак приветствия, снимая шапку, он касается ладони Хосока, переплетая с ним пальцы.       — К тебе приехали, — говорит тихо, чтобы слышал только Хосок. — Я собираюсь пойти помочь дяде на кухне, но если хочешь, могу остаться с тобой. — Он заглядывает старшему в глаза, ожидая ответа. Крепче сжимая его холодную (от зимнего ветра, не страха) ладонь, он даёт понять, что поддержит. Хосок знает, что Чонгук будет биться за него до последнего.       Хосок не отпускает руку Чонгука до тех пор, пока гость не встаёт со своего места, оборачиваясь. Хосок не видел его несколько лет, но узнаёт сразу. Всё такие же добрые глаза, светлые волосы, кольца на пальцах.       — Всё хорошо, — он шепчет Чонгуку, прикасаясь губами к замку из их рук. Чонгук расплетает пальцы, громко предупреждая собравшихся «я буду неподалёку». Гость смотрит с пониманием на их ласковые взгляды, обращённые друг другу.       — Привет? — спрашивает Чимин, поджимая губы. Он волнуется не меньше Хосока, крутя на мизинце широкое кольцо.       —Привет, — отвечает Хосок, понимая, как сильно скучал. Негативные мысли испаряются как по щелчку, заменяясь желанием обнять друга.       — Хосоки-хён, — Чимин опережает его, бросаясь в объятия. Он дрожит, пока не чувствует на своей спине хосоковых рук, и расслабляется, с облегчением выдыхая.       — А ты вырос, — замечает Хосок.       — На целых четыре миллиметра! — с гордостью отзывается, ярко улыбаясь. И снова прячет взгляд в объятиях старшего. — Прости меня, хён. Я такой дурак. Я не должен был тебя отпускать. Должен был приехать раньше. Я так долго искал, где ты остановился в Сеуле, а ты уже переехал. — Чимин выпаливает всё на одном дыхании. — Я так переживал и так сильно скучал, я просто дурак, хён.       — Я тоже, Чимини. Мне так жаль, что причинил тебе боль. Прости, что так грубо с тобой поступил.       — Не извиняйся, хён, это моя вина. Я сделал неправильные выводы, мне искренне жаль. — Он смотрит на шею Хосока с чувством вины.       — Но теперь всё не так плохо, верно? — Хосок улыбается, краем глаза замечая Чонгука у кофемашины. Натирая её тряпочкой, тот напряжён как струна, готовый по первому зову броситься в бой.       — Я заметил, — Чимин улыбается, прослеживая его взгляд. — Уже успел познакомиться с твоим маленьким защитником, он очень милый, хён. Я искренне за тебя рад. Но мне всё ещё стыдно.       — Так, — Хосок направляет его в сторону столика, — давай сядем и обо всём поговорим. Ты мне расскажешь как жил, все сплетни и новости, Чонгук угостит тебя фирменным пирогом его дяди. Только без извинений. Я прощаю тебя, а ты меня? — Чимин утвердительно кивает, пожимая протянутый Хосоком мизинец своим. — Вот и славно.       Они много говорят, смеются и плачут, будто не было долгих лет порознь, ведь на самом деле они никогда не разочаровывались друг в друге, просто так сложились обстоятельства, и они пошли у них на поводу. Чимин рассказывает, как закончил учёбу, где работает, как живёт. Показывает на ютубе видео с Минги, как тот самозабвенно играет на концертах, колеся с группой по городам. К ним присоединяется Чонгук, принося нарезанный пирог, переставая испепелять Чимина взглядом. «Он ангел», — чмокает его в макушку Хосок и напряжение окончательно спадает. Чимин затрагивает тему родителей, он часто видится с хосоковыми, спрашивая, когда тот приедет. Хосок звонит им, но пока не чувствует себя готовым вернуться в город даже на несколько дней. Может, это произойдёт скорее, чем он думает, но только вместе с Чонгуком. Мысль о том, что он познакомит отцов с его маленьким морем, успокаивает, даря трепетную надежду.       Чимин начинает собираться, говоря, что его ждут.       — Ты оставил своего парня одного в машине? — негодует Чонгук.       — Он несколько часов сидел за рулём и заснул, там включена печка! — Чимин заминается, добавляя смущённо: — И я не уверен, что… ты будешь рад его видеть, — смотрит он на Хосока.       — Ты его любишь?       — Очень, — Чимин кивает, а в глазах загораются огоньки, нежная улыбка поднимает уголки его губ, всё становится понятно без слов. — Он очень хороший! Он чуткий, замечательный, добрый и, думаю, тоже любит меня.       — Чимин-Чимин, — Хосок приобнимает его, — никаких «думаю», ты заслуживаешь «своего» человека.       — Только не оставляй его на морозе! — вставляет шпильку Чонгук, за что получает объятия от Чимина. Кажется, они точно подружатся. — В следующий раз приезжайте к нам хотя бы на целый день.       Чимин кивает, и они втроём выходят на улицу. У ступенек ещё раз обнимаются, и Хосок шепчет на ухо Чимина «спасибо». Короткое, оно неимоверно много значит для обоих. Прощение, благодарность и обещание сливаются в этом слове.       Из машины, широко зевая, выходит Тэхён. Он ловит Чимина в широкие объятия, неловко кивая Хосоку. Они машут им на прощание.       Провожая взглядом удаляющуюся машину, Чонгук жмётся к Хосоку, прячась в полах его пальто. Старший целует его в макушку, растворяя губами маленькие снежинки, запутавшиеся в пушистых волосах. Он чувствует спокойствие и умиротворение. Есть вещи, которые им предстоит пережить вместе, есть тот, о ком Хосок не готов говорить. Когда-нибудь, когда старший будет готов, Чонгук расскажет ему о том, что узнал от Чимина. И пусть это уже не имеет никакого значения, он думает, что Хосоку станет спокойнее, когда он узнает, что Намджун прошёл курс лечения от агрессии.       Чонгук засовывает руки в карманы хосокова пальто чтобы согреться, и среди маленьких карамелек нащупывает бархатную коробочку. Он вскидывает бровь, с удивлением и надеждой смотря на Хосока – тот кивает, разрешая открыть её прямо сейчас. Светясь радостью, Чонгук открывает подарок, находя на синей подушечке серебряную цепочку с подвеской — на него смотрит изящный маленький ангел. Хосок помогает застегнуть цепочку, и младший зацеловывает его, повторяя счастливо «спасибо».       Они стоят, освещённые фонарём, под облаком падающего снега. Счастье разливается из центра груди по телу, чувство эйфории окутывает их, переполняя любовью. Хосоку повезло — он может потрогать своё счастье руками, вдохнуть аромат, попробовать на вкус самые мягкие губы на свете. Он может смотреть на своё счастье часами, не боясь ослепнуть, хоть глаза Чонгука сияют ярче звёзд, а руки согревают лучше летнего солнца. Хосок крепко прижимает Чонгука к себе, целуя в маленький шрамик на румяной щеке, в россыпь родинок на бархатной коже.       Хосок, наконец, счастлив. Чонгук в его объятиях тоже.