Разговор

— Донна Вонгола! — Донна! Ответьте на пару вопросов! — Кто вдохновил вас на эту программу? — Это правда, что… Голос рапортеров сливаются, ввинчиваются в голову, пока Тсунаеши проталкивается сквозь толпу и проходит в отель. Они звенят в ушах, пока она поднимается в свой номер. Пока отсылает охранников, пока запирает дверь. Комната обычная. Безликая и пустая, каким и должен быть номер, пусть и класса люкс. Все дорого, с шиком… Приятные глазу цвета, вазы с тюльпанами и закрытые шторами окна. Не покупаться на показной уют Тсунаеши научилась давно. Она с трудом сдерживает желание запустить пальцы в волосы, потому что портить прическу нельзя. И упасть на кровать тоже хочется очень сильно. Тсунаеши прикрывает глаза, пережидая очередную вспышку боли в висках. Приваливается бедром к столу, опуская на него папку с документами и осматриваясь рассеяно. Впереди очередная акция Вонголы, как и всегда, вызывающая ажиотаж. Женщина прикладывает к уху телефон, не глядя нажимая на знакомые кнопки. Ей нужно немного спокойствия. — Привет, Солнце, — Выходит удивительно тихо и мирно. Почти мягко, пусть и совсем не так, как в те времена, когда она была обычной гражданской девчонкой. — Чем я заслужил столь милое прозвище, дорогая? — Голос звучит насмешливо и губы против воли растягивает улыбка. — Я скучаю, — И это теперь сказать проще. — Ну, я уверен, что ты быстро с ним разобралась. — Хочу послать к черту этот благотворительный вечер и оказаться дома. Вместе с тобой, — Чувствуя горькую сладость на языке. Чужой голос упокаивает. Оборачивается вокруг уютным коконом и заставляет распускаться тугие узлы в груди. Дышать становится легче. Пальцы больше не дрожат. — Ты так холодна со мной… Совсем не показываешь, что любишь меня и скучаешь. Я ранен в самое сердце, — На другом конце шум. Но он не мешает наслаждаться тихим бархатистым смехом. Она так любит этот смех. Из-за него получается окончательно расслабиться. Поймать равновесие. В конце концов, лишь один человек мог подарить ей ощущение опоры и уверенность в себе всего несколькими словами. — А Занзас вчера ко мне свататься приходил. Так мол и так… Вонгола без Наследника остаться не должна. О чувствах не время думать… А я смотрела на него и размышляла о том, что дейсвительно хочу детей, — Проговаривает ровно, постукивая ногтями по лакированному столу. Улыбаясь и медленно вздыхая. — Как там твои дела? Добралась до отеля? Когда у тебя выступление? Часов через пять-шесть? — Голос все так же спокоен и весел. — Через десять минут, — Практически на автомате. — Конечно. Я всегда все знаю. Поспи, милая. У тебя всегда так плохо с перелетами… Поспи. А к окончанию этого кошмара я уже буду рядом. Задание плевое. Так что, часов через десять буду у тебя. — У меня душа болит, Реборн, — Тихо. И самую малость хрипло. Сжимая пальцами сильнее телефон и прикрывая глаза. Все же больно. — Верно. Не зря же я лучший. Скоро увидимся. Люблю тебя, Тсунаеши. — Ненавижу тебя. Тсунаеши выпрямляется. Тсунаеши натягивает на губы улыбку. Моргает несколько раз избавляясь от пелены перед глазами, подхватывает папку, и выходит из комнаты, гордо вскинув голову. На губах яркая помада, отдающая горечью и солью. Сердце ровно стучит в груди… Телохранители привычно устраиваются позади, отставая на пару шагов. Полная глупость — защитники, которых она сама по силе превосходит в десятки раз. Но общество требует и Тсунаеши подчиняется. В конце концов, как не раз говорил Гокудера — все они связаны общественным мнением. А свою репутацию Донна Вонгола не может запятнать. Наконец, открывается мероприятие. Нужно улыбаться гостям, вежливо смеяться над не смешными шутками и давать незначительные намеки людям, которых хочется заполучить. Савада уже давно в этом мастер. А потом она выходит на сцену и отыгрывает свою роль на все возможные баллы. Выкладывается полностью и еще немного сверху, заставляя людей проникаться эмоциональной речью и, как и всегда, делает первое пожертвование в очередной благотворительный фонд. Отдает миллионы Вонголы на благое дело, восхищая своим благородством людей. Боже, ее уже не одно десятилетие боготворят… Следом сыпятся вопросы. Вопросы-вопросы-вопросы. Все те же самые. Для кого вы открываете фонды? Вонгола. Что сподвигло вас на пожертвования больницам? Вонгола. Почему вы спонсируете программы для детей-сирот и гранты на обучение? Ради Вонголы. Кому вы посвящаете все эти благородные дела? Вонголе. Все, как ей завещали. Все ради Семьи. И так до самого конца. Тсунаеши валится на кровать в своем номере. Зажмуривает глаза. Волосы свободные, но спутанные разметались по покрывалу. Но костюм она все еще не сняла. Сил нет. Все тот же идеальный черный костюм, рыжая рубашка… И чулки, кружевные, тоже черные… Она успела все это полюбить. В руках снова телефон. Больше всего на свете Тсунаеши хочется, чтобы что-то изменилось. Хоть что-то. Ей хочется уснуть и проснуться в кольце теплых рук, вслушиваясь в приглушенное дыхание. Телефон пикает. — Ну, привет, ублюдок, — Сердито, напористо… Но все же не зло. — Чем я заслужил столь милое прозвище, дорогая? — Насмешливо. — Ты натравил на меня блядского Занзаса с его зоопарком. — Ну, я уверен, что ты быстро с ним разобралась. — Как же ты иногда меня бесишь, сволочь. — Ты так холодна со мной… Совсем не показываешь, что любишь меня и скучаешь. Я ранен в самое сердце. — Радость-то какая. — Как там твои дела? Добралась до отеля? Когда там у тебя выступление? Часов через пять-шесть? — Все-то ты знаешь, — Голос звучит устало. — Конечно. Я всегда все знаю. Поспи, милая. У тебя всегда так плохо с перелетами… Поспи. А к окончанию этого кошмара я уже буду рядом. Задание плевое. Так что, часов через десять буду у тебя. — Я знаю. Ты никогда не проигрываешь, — Со стальной уверенностью. — Верно. Не зря же я лучший. Скоро увидимся. Люблю тебя, Тсунаеши. — Я тебя тоже люблю, Реборн. Телефон снова пикает. Запись обрывается. Тсунаеши вцепляется зубами в подушку, сдерживая тихий, болезненный стон. Слез все еще нет. Пальцы сжимаются в кулаки от обиды. Тсунаеши терпит. Молчит, чувствуя комок в горле. В этом мире нет человека, которому она бы позволила увидеть, как ей плохо. А после, когда становится немного легче, делает несколько медленных, глубоких вдохов, облизывая сухие губы. Прикрывает глаза, представляя… Почти чувствуя, как под чужим телом прогибается матрас. Как дорогой человек склоняется над ней, отводит пряди волос от лица и проходится по щеке чуть мозолистыми пальцами. От Реборна всегда исходило обжигающее тепло. Из-за Пламени. И ощущение абсолютной безопасности. В конце концов, Тсунаеши знала его с шестнадцати лет. И столько же любила, пусть и не всегда как мужа. Она сворачивается на кровати в клубок, запуская пальцы в волосы, тянет… Не сильно. Не до боли. Эфемерный вкус крови полностью перекрывает полынь и от него начинает мутить. Тсунаеши хочется уткнуться носом в ткань пиджака, вдыхая приятный запах парфюма и на мгновение выпасть из реальности. Расслабиться, сбрасывая с плеч тяжесть ответственности. Она вспоминает свою юность. Время, когда только стала Донной. Когда у нее то и дело случались нервные срывы. Когда в ее комнату решался заходить только Аркобалено. Когда он садился рядом, обнимал за плечи, укладывал на макушку подбородок и часами — часами — рассказывал истории из жизни, пересказывал на память книги или параграфы очередного скучного университетского предмета, посещать который просто не было времени. Потом он поднимался. Подавал ей руку… И она вставала. И, пока Реборн молча наблюдал… Приводила в порядок комнату, собирала документы, переодевалась, давно забыв о смущении. Под его взглядом она наносила макияж, собирала волосы, поправляла кольцо Вонголы и натягивала на лицо улыбку, пряча за ресницами красные глаза. Это была лучшая и единственно возможная поддержка, какую она могла принять от человека. Следом были очередные заседания. Очередные собрания… Напивающийся Занзас и ведущий себя как дебил братец-Дино. Следом она вновь оказывалась в чужих объятиях… Со временем… Сгладилось, ушло. И слезы высохли. Больше не нужно было ее успокаивать. Она научилась успокаивать себя сама. Сцеплять зубы, давить истерики и идти вперед до тех пор, пока все несогласные не сдавались, подчиняясь не словам, так силе. Тсунаеши уже почти не больно вспоминать об этом. Она это пережила. Все это. И истерики. И боль. И любовь… Ей только горько… Горько до отчаянья от того, что нет шансов, что ее еще когда-нибудь спрячут от всего мира. Поймут без слов, не влезая с ненужной помощью. Поддержат одним присутствием, одним взглядом, одним движением, дополняя идеально и неповторимо правильно. Потому что пять лет назад упал самолет, в котором летел Реборн.