Как котенок

Тсунаеши касается. Мягко ведет пальцами по четко очерченным мышцам, надавливает ладонью на грудь, удивляется ярко, на лице все прочесть можно — Хибари поднимает уголки губ, смеясь внутренне, — будто не думал, что чужое тело может быть таким реальным. — Ты теплый, — говорит он негромко, и Хибари поднимает ладонь, привычно молча прося разрешить положить ее туда, куда заблагорассудится. Тсунаеши смеется звонко, коротко почти и кивает, и Кея опускает руку обратно, к его бедру тянется, медленно оглаживает кожу согнутых в коленях ног. Тсунаеши продолжает руками исследовать: трогает твердые плечи, склоняется ниже, с восторгом глядя на то, как волнятся мышцы, сжимает ладони вокруг запястья — не широкого, но и не тонкого, как могли бы сказать те, кто Хибари видел только издалека. Кея вообще — мощь, Тсуна сказал так, еще когда в центре подобной дискуссии оказался. Одноклассники говорили о том, что ГДК слишком утонченный и что весь вред, им наносимый, — от палки его этой, железной. Но Тсуна, смотревший на Хибари с младшей школы, не мог согласиться. Он видел пару раз, как Кея упражнялся на заднем дворе дома. Видел его в одних футболке и шортах и видел, какие у него развитые мышцы. И по себе знал: с хлипким телом даже топориком взмахнуть — вред нанесешь, только если попадешь острым краем, а тонфа? Тонфа, кстати, а не палки железные, да, Тсуна уверен, он гуглил. Тонфа чтобы вред нанести, не нанося себе и даже не вспотевая, надо постараться. Оказалось, его слова слышал сам обладатель этих тонфа. Хибари нежный на самом деле — сильный до ужаса, да, прозвище свое оправдывает, но он уважает личное пространство, спрашивает разрешения, прежде чем дотронуться, прежде чем поцеловать. Однажды он говорит это Тсуне — они общаются месяц, и Савада смеется громко, а Кея молчит. И вдруг спрашивает, взгляд не сводя: — Можно я тебя поцелую? Сердце у Тсуны, он так чувствует, пропускает удар, и кровь приливает к щекам — близко-близко, так, что ему кажется, будто он уже стал похож на помидор. Или на вареного рака — кожа пылала, аж страшно становилось. И сердце билось в клетке ребер быстро-быстро. Тсуна тогда… не мог говорить совсем — боялся, что голос такого отчаянного петуха даст. Он за Кеей с младшей школы наблюдал. И если не любил — то был очень прочно влюблен. Он кивнул — и Кея, ладонями обхватив чужое лицо, поднял его, чтобы Тсуна смотрел на него, и поцеловал только тогда — тепло и мягко, проводя языком по губам, по коже внутри, сталкиваясь ненарочно с языком Тсунаеши. Тсуна глаза закрыл — страшно было и ужасно… не стыдно, смущающе. Жутко смущающе, он почти плакал в поцелуй, но тянулся к Хибари — и даже тогда, когда он отстранился, отнимая свои губы от его. Посмотрел сверху вниз — высокий, сильный. Тсуна только тогда понял, что цеплялся пальцами крепко за рукава его формы, что на глазах по-настоящему выступили слезы, и одна из них сейчас крохотной капелькой скатилась по щеке. Он рукой ее стер еще на полпути, рукавами стал вытирать глаза, говоря тихо, глухо: — Это… не то, что ты думаешь. — Ладонь Хибари столкнулась с его, мягко, ненавязчиво отстранила. Хибари смотрел спокойно и уже обеими руками вытер слезы под чужими глазами — большими-большими и карими-карими. — Я думаю, что ты смутился до слез. Это не так? — говорит он, и Тсуна, шмыгнув носом, отвечает: — Все правильно. — Тогда все нормально, — сказал Кея, отнимая руки от чужого лица. Протягивая ладонь, говоря: — Прости, я не спросил, можно ли к тебе прикоснуться. Спрашиваю теперь: можно? И Тсунаеши, вновь шмыгая носом, взял его руку в свои и прижал к щеке, прикрывая глаза. — Можно. Тебе вообще, — шмыг, — много всего можно. Хибари поднял уголки губ — и даже в голосе его звучала улыбка. — Что например? Тсуна вздохнул, говоря: — Целовать можно. И касаться, где хочешь. Но с одним условием. — Каким это? — Кея… притворился, что не понимает. Изобразил на лице и в тоне легкое изумление. Тсуна этому улыбнулся — прекрасно понимал, что Кея просто хочет услышать. — Будешь со мной встречаться? Кея был на год старше, Тсуне исполнилось пятнадцать и он очень интересовался тем, какой Кея на самом деле. Холодная или теплая у него кожа. Мягкие или жесткие волосы — спойлер: оказались жесткими и Тсуна смеялся, обнимая голову Кеи, говорил, что щекотно. Кея терпел все: прекрасно знал, на что шел, когда в ответ на вопрос Тсуны попросил поцеловать еще раз. Тсуна активный, и руки его вездесущи, и Хибари порой боится, как бы он не расшибся, раз за разом где-то поскальзываясь, запинаясь, падая. Правда боится — и старается быть как можно ближе. Тогда и знакомится с одним из друзей парня — Ямамото, который руку протягивает вперед для рукопожатия, единственный, кто не спешит отойти к стенке, лишь бы на пути ГДК не стоять. Улыбается тоже — и Тсуна, обнимая Кею за руку, улыбаться начинает еще ярче. — Ямамото Такеши, — представляется он. — Рад, что ты его так защищаешь. Понимаю: сложно не беспокоиться, как бы он себе голову не разбил. Хибари ведет головой чуть в сторону и пожимает протянутую руку со словами: — Хибари Кея. Приятно знать, что у него и раньше был голос разума. — «Он», между прочим, стоит рядом, — бурчит наигранно обиженно Тсуна совсем рядом и улыбается, говоря: — А давайте как-нибудь на пикник все вместе сходим? Кея, я тебя с Шоичи и Спаннером познакомлю, они в следующем месяце прилетают на каникулы, помнишь? Такеши, ты тоже! Тсуна активный — и любопытный, и неуклюжий, совсем как котенок: вечно куда-то ползет и вечно падает. И Такеши, и Кея уже знают это, усвоили на отлично — и кивают, потому что Тсуна все равно всех вытащит и скоординирует по свободному времени: он ужасно любит гулять со всеми друзьями разом. После школы они часто заходят к Кее, и в одни выходные Тсуна остается на ночь. А утром трогает — бесконечно касается, смотрит, смеется тепло и улыбается, а Хибари не сводит взгляда — и медленно водит правой рукой по ноге, бедру, гладит пальцами мягкий живот. Тсуна смеется порой тепло: щекотно, говорит. Хибари улыбается. Солнце поднимается все выше по небосводу.