Рыжий цвет солнца

***

      Если долго лежать с закрытыми глазами, то обязательно уснёшь. Фуго знал это лучше, наверное, кого угодно на этой планете. Эту теорему он доказывал себе много раз, настолько часто, что это уже аксиома. Однако он упорно продолжает вчитываться в строки осточертелой книги, яростно пытаясь заставить свои глаза сфокусироваться на плывущих буквах. Не выходит.  — Плохо, очень плохо, Паннакотта. Пора завязывать. Парень потирает переносицу, всеми усилиями подавляя рвущийся наружу зевок. Небрежно кидает книгу Иэна Бэнкса на прикроватную тумбу. Искренне верит, что не попал мимо.  — Надеешься, что не промахнулся хотя бы здесь, ведь так, Мистер Идеал? Уёбище. — едкие слова вырываются из уст, видя лежащую на полу книгу. Глаза сами бросаются к до боли знакомой строчке. «Любая из жизней — символ. Все, что мы делаем — часть узора, который мы можем хотя бы немного изменить. Сильные создают свои собственные рисунки и влияют на узоры остальных людей, слабые следуют курсами, которые для них проложили другие. Слабые, несчастливые и глупые.» Да уж, и не поспоришь. Какой узор был бы у Фуго? Ломаный и резкий уже изначально, хаотичный в середине и неожиданно оборвавшийся в стабильную прямую линию два года назад. Именно такой была линия его жизни. Поверить только, ровно два года…       Паннакотта кладёт упавшую книгу обратно, попутно выключая свет и взбивая подушку. Аэробамбук. Девяносто процентов составляет полиэфир, оставшиеся десять — бамбуковое волокно. Размер пятьдесят на семьдесят, высота шестнадцать сантиметров. Раздражающий навык анализа всего происходящего и слишком хорошая память нередко портили Фуго жизнь. Но сейчас они, словно защитный механизм, помогали избавиться от терзающего сердце чувства. Тоска отчаянно скребла свои отросшие на много километров когти об уже рваную душу Паннакотты. Щемящие чувства нахлынули на парня, заставляя его повернуться на правый бок и сильно закусить губу. Нужно только переждать, пока болезненные воспоминания забудутся, оставив от себя лишь несвязанные цепочки информации в голове Фуго, всего-то. Дальше будет проще. Сколько дней подряд он убеждает себя в этом, повторяя как мантру? Бесчисленное множество. Сколько раз это ему помогло? Ни разу. Гипотеза «Пытайся заглушить свои чувства, надеясь, что они никогда не всплывут» никогда не станет теоремой. Чтд. — Спокойной ночи, — даже в полной тишине еле слышно произносит парень, — Наранча… После этих слов в комнате, кажется, становится ещё тише. Настолько тихо, что Фуго начинает казаться, что он слышит ещё что-то, кроме собственного дыхания. Чужое сердцебиение, например. Это сердце бьётся неспокойно, его пылкий стук раздаётся слишком часто. Напоминает его. Именно это сердцебиение Паннакотта слышал несколько лет подряд, изредка прерываясь на звуки биения других сердец. Именно это сердце было мотором не только для своего обладателя, но и для Фуго. Мотором, который навсегда заглох.       «А может, это всё слишком хороший сон? Если я протяну руку, интересно, он сожмёт её в ответ, как бывало раньше? — парень напрягает руку, готовясь её поднять и протянуть в сторону лежащего рядом тела, но внезапно себя одёргивает, — Наглый пиздеж самому себе.» В абсолютной темноте раздаётся шорох простыней, а после лаконично брошенное: «Давай.» И Фуго решается. Ему плевать, сон это или нет. Возможно, он и сам сейчас находится на смертном одре, а его больной и мечущийся в агонии мозг всего лишь исполняет то, чего последние два года хотелось больше всего на свете — почувствовать присутствие Наранчи. Плевать на всё. Главное, что сейчас он сможет ощутить тепло немного грубоватых, но родных рук, утопающих в его собственных ладонях. Спустя столько времени.       Парень тянет руку в сторону, натыкаясь на чужое плечо. С нежностью проходится от бицепса до плечелучевой, вслепую ищет ладонь. Вот оно. Узор жизни продолжается, словно восстав из пепла. Неужто чудо? Неужели ему, Фуго, повезло? Руки сплетаются, Паннакотта большим пальцем поглаживает пястную кость, другими четырьмя с осторожностью проходясь от фаланг и до запястья Гирги. Благодать. — Наранча? — Ммм? — такой обыденный голос, въевшийся под корку мозга. Тот самый голос, который часто хотелось звать. Голос, приводящий мысли в голове Фуго в порядок. Голос, которого не хватало. — Я…Ну… Сбежим куда-нибудь? — парень не может найти нужных слов чуть ли не впервые в жизни. Самое тупое, что можно было сказать. Куда ты сбежать собираешься, умник? Пальцы с силой сжимают длань Наранчи, хватаясь за нее, как за оплот спасения от собственной растерянности. Слова утопают в мирной темноте. — Фуго! А куда? — А куда бы хотелось тебе? — Паннакотта всё еще не может поверить в реальность происходящего. Остаётся только прощупывать свой пульс и молиться, чтобы он всё-таки был. — Туда, где…туда, где есть много пиццы Маргариты с грибами! Но главное, это туда, где есть ты, — сжимает руку Фуго в ответ. Он даже чувствует, как тепло и лучезарно Наранча улыбается в темноте. — О, есть у меня одна идейка, — впервые за долгое время Фуго улыбается искренне и от всей души, — В рыжий цвет солнца. — Звучит потрясно, я согласен! А когда вернёмся обратно? — Ну-у… Обратно, это снова на эту кровать? — Ага, давай через сотни-сотни лет. Так, чтобы мы долго были на этом солнце. И ели пиццу. — Замётано, la mia arancia, — давно Фуго так никого не называл. Вместо ответа слышится мерное посапывание. Пальцы, всё еще сплетённые, начинают немного затекать, но Паннакотту это не волнует. Главная задача — впитывание момента.

***

      Яркое солнце пробивается сквозь шторы, освещая комнату в задорные оранжевые цвета. За окном, судя по звукам, уже давно за полдень. Первое радостное пробуждение за два года. — Наранча? — прежде чем разлепить глаза, сонно спрашивает Фуго. Ответом ему служит молчание, через пару минут прерванное нецензурным выкриком с оживлённой улицы. Фуго думает, что ни за что на свете не стал бы открывать своих глаз. Только не тогда, когда его мечты вновь рушатся. Однако, спустя пару десятков минут, когда слёзы уже начинают пробираться сквозь плотно закрытые веки, он решается их открыть. — Рыжий цвет… — первое, что замечает Паннакотта — это потолок комнаты. Слёзы вновь невольно скапливаются в уголках глаз, грозясь вот-вот политься по лицу парня. Окончательно возвращает узор жизни Фуго в обратное мертвенно-ровное положение то, что не было никаких рук Наранчи. Были руки Фуго, сцепленные между собой и израненный тоскливыми воспоминаниями мозг, придумавший весь этот цирк на костях.       Но если бы Паннакотта Фуго был чуточку внимательнее, то обязательно заметил бы и примятую и всё ещё тёплую простынь на другой стороне постели, и лежащую на полу записку, на которой было всего лишь одно слово: «Люблю.»