Его душа

Шикамару со школы играет в шахматы — сейчас даже часто за деньги, он так и зарабатывает — пока отец не припахал по семейному делу, работает легко и с удовольствием, так еще и дома часто бывает. В их с Наруто квартире вечный бардак; она небольшая, однокомнатная, если не считать кухню комнатой, — с просторной спальней-гостиной, и Наруто любит называть ее студией, хотя Шикамару ему сто раз говорил, что студия — это другое. Наруто за двадцать с копейками лет нахватался всего понемногу — работал чуть ли не везде, знал, казалось, каждую бабку в городе, немного разбирался в компьютерах, ремонтировал абсолютно все, чего касались его руки, но больше всего любил писать — бестолковки, как он говорил. А Шикамару их читал и перед глазами его вставал образ Наруто, увлеченно водящего ручкой по черновику — он часто писал на бумаге, не в телефоне или ноутбуке. Иногда Нара это удивляло. А когда он вновь получал новую работу Наруто в руки — уже нет. Наруто… вкладывал себя в написание вещей. И его улыбка, его громкий голос, его яркий-яркий, неудержимый смех являлись Шикамару между строчками. Он видел Наруто в словах так же, как видел его в почерке, которым были написаны вещи, — скачущем, энергично-вычурном, с то взлетающими, то опадающими вершинками букв. Шикамару эти вещи Наруто любил так же, как шахматы и самого Узумаки. А Наруто, наблюдая за читающим жадно и вдумчиво Нара, только руками лицо обхватывал в волнении. Он все вещи с недавних пор посвящал Шикамару. Шикамару пока не видел, и — Наруто улыбался этому — Узумаки думал, что пока что его переигрывает. И наблюдал за тем, какой любовью горели глаза парня при виде его текстов. Наруто писал впервые так часто и свободно — потому что в его жизни появился тот, ради кого он мог писать. Его муза. Его чрезмерно умный парень-шахматист, не любящий все проблематичное и требующее энергетических затрат. Его олицетворенное, живое, дышащее вдохновение. Его душа.