Непокорëнные

Я рассказал бы тебе всё, что знаю, Только об этом нельзя говорить Выпавший снег никогда не растает, Бог устал нас любить [* Из песни группы СПЛИН - «Бог устал нас любить»]

В новостях, тихонько бубнивших на кухне, говорили, что на северо-западе первого и второго квартала с неба опять лилась какая-то дрянь - не кислота, конечно, но кожу щипала и в темноте ночи отсвечивала голубоватым. Всеединый на сей счет красноречием не злоупотреблял: "Мы по-прежнему вынуждены расплачиваться за безответственность наших предков" – заявил он и от дальнейших комментариев воздержался. Хотя, если чуть покопаться в прошлом, то о подобных явлениях говорилось на памяти Лады уже отнюдь не впервые, пусть подробностей таких локальных катаклизмов новости и не сообщали, а уж их достоверных причин и подавно. Да, погода в этом году и правда как-то расшалилась совсем уж не на шутку… Лада раньше никогда не считала возможным, что какой-то всего лишь дождь или ветер мог нарушить весь установленный ход жизни – пусть и ненадолго, но всё же, а теперь словно все вероятности – даже самые, казалось бы, невероятные, как бы комично и парадоксально то ни звучало, - сошлись клином на одном единственном человеке – на ней самой, Ладе Карн, вернее, Ладе Шински. Свадебная церемония много времени не заняла: заявление написали, карточку паспорта перекодировали, на новую униформу разрешение дали, в центр зачатия доступ открыли. Строгая черная шляпка хрупкой Ладе шла, несомненно, куда больше безотрадной серой, хоть и делала её бледное личико еще белее, а новая фамилия пока звучала непривычно – вот и все изменения, касающиеся формальной части процедуры. Смена места жительства, конечно, заставила их с Карлом вдоволь набегаться по паспортным столам и отделениям Службы Контроля и Регистрации Пребывания граждан, но к этой неизбежной бюрократической процедуре Лада отнеслась с удивившим её саму неподдельным спокойствием, несмотря на необходимость несколько раз отпрашиваться с работы, теряя тем самым оплачиваемые часы. В целом, однако, замужняя жизнь была, кажется, не так уж страшна, как отчего-то думалось Ладе всегда прежде – по крайней мере, никаких сверхъестественных изменений в ней не случилось, кроме, пожалуй, самого переезда, что девушка пережила стоически, сжав зубы и не дрогнув ни единым мускулом. Удивительно всё-таки, как сложно, оказывается, становится сдерживать слезы, если однажды позволил себе их пролить. Переезд дался девушки и правда нелегко: покидать стены этого дома было куда более странно, нежели пробовать на вкус свою новую фамилию, заполнять множество анкет в окошке СКРП или смотреть в лицо человеку, с которым теперь, оказывается, связана ее жизнь на многие годы вперед. Девушку не покидало пугающее ощущение, что она закрывает за собой эти двери насовсем, навсегда, что какая-то незримая стена встает против ее воли между нею и всем тем, что вот-вот может остаться теперь в прошлой жизни… И мужчина, придерживавший большую сумку с вещами Лады, стоявший подле нее в стеклянной колбе лифта, являет собой не более чем какую-то нелепую карикатуру на всё то дорогое, на то бесценное сокровище, которое так внезапно появилось в жизни девушки за столь стремительно ушедшее лето. Ей было всё равно – внутри себя она улыбалась, и видела за закрытыми веками неизменно чуть раскосые темно-карие глаза, светившиеся теплом, любовью и жизнью. Квартира, в которой теперь жили они с Карлом Шински, досталась молодому человеку в наследство от почившей в позапрошлом месяце тётки, сестры его отца, что, собственно, и послужило отчего-то для его родителей причиной идеи женить младшего сына, - мол, чтоб не пропадало добро даром, раз уж в одиночку он, как любой Средний, не имеет права в нее въехать. Из одиннадцатого квартала Ладу не увезли, хотя передвинуться пришлось порядочно – минут на сорок пути от отчего дома. Внешне, разумеется, это ни на что повлиять не могло и не должно было – приехать в гости в семью не проблема, можно даже все так же забирать Ину из детского садика время от времени, когда позволит график, хотя пора бы уже вообще-то и отцепляться от мамкиной юбки, когда тебе семнадцать и у тебя есть своя новая семья. Карл на этот счет ничего не говорил, однако Лада почему-то прекрасно отдавала себе отчет, что то – лишь до поры до времени, и скоро мотаться с работы под родительскую крышу станет как-то само собой «неправильно»… Сейчас она пользовалась каждой доступной ей минутой. Дело, конечно, было не в одной только Ине, да разве скажешь кому о том, что каждый раз едешь туда караулить вечно запертую соседскую дверь да совсем пропавшую соседскую девчонку? Почти каждый день, выходя с работы, Лада находила причину забежать домой хотя бы на пять минут. А кто знал об этом, кроме консьержа и никогда не спящих камер? Родители в это время еще работали, Карл и подавно, а сестренке хватало простого рассказа о том, какие из оставленных в прошлый раз вещей оказались теперь внезапно необходимы. Лада не знала, что происходило в голове малышки, подозревала ли та что-нибудь, или это невыносимое неизменное спокойствие на её личике действительно было настоящим, а не наложенной маской, но врать ей раз за разом становилось все отвратительнее – Лада ненавидела себя за это и за то, что не могла сказать правды сестре, не могла объяснить, сколь многим хотела бы пожертвовать для ее блага… Только вот это самое «благо» для маленькой Нарьи Карн определяла не Лада, но Империя и Устав, определяла Система, вне которой, как показывали школьные уроки истории, человек был не более, чем диким животным, не подвластным ничему, кроме своих бушующих страстей. И даже теперь, после стольких десятилетий Порядка, установленного Всеединым Владыкой, когда прошлое было искоренено и забыто, их отголоски всё еще слышались порой, проливаясь кислотными дождями на окраинах пограничных с Низким Сектором кварталов Среднего. После переезда работа стала выматывать намного сильнее. Даже привыкнув вставать утром в начале шестого часа против прежнего седьмого, даже получая удовольствие от большей части выполняемой ею работы, Лада не могла отменить простой человеческой усталости, накатывающей порой внезапными волнами, опуская руки, едва не подкашивающей ноги. Дело, разумеется, было не в работе и не в вопросе раннего начала рабочего дня, и не в вопросе общественного транспорта, частенько глохнущего старыми двигателями. Девушка спрашивала себя порой: «Что я делаю здесь?» и вдруг оказывалось, что простой и очевидный ответ «Зарабатываю деньги на своё существование» отчего-то катастрофически не устраивал её. Должна же была быть какая-то другая причина, другая цель… Карлу, например, было, наоборот, наплевать – на всё, по большому счету. Лада смотрела на этого высокого, темноволосого парня крепкого телосложения, выглядевшего на фоне хрупкой девушки и вовсе силачом, и спрашивала себя – задавал ли он себе хоть когда-нибудь такие вопросы? Они же фактически ровесники – ему лишь на полгода раньше, чем ей, мартовской, в конце осени стукнет восемнадцать. Карл работал на сталелитейном заводе, работал от рассвета и многим дольше заката, с каким-то сумасшедшем числом переработок, и дома появлялся только спать и есть, и за первую неделю совместной жизни у Лады сложилось четкое впечатление, что ничто иное его вообще и не интересует в этом мире. Но ведь так же не может быть. Или может?.. Девушка вспоминала тот разговор в бомбоубежище, когда будто кто-то другой говорил её устами, и снова и снова спрашивала себя, неужели действительно была так близка к истине? Неужели Средним Сектором правит на самом деле не страх, как она полагала прежде всю жизнь, но усталость, простая усталость, равно моральная и физическая, прививающая полное безразличие ко всему на свете, попросту не дающая ни сил, ни времени ни на что иное, кроме предписанного?.. До пятнадцати лет, до совершеннолетия, ты еще не успеваешь прочувствовать и понять этого, а после ловушка уже захлопывается, обрушивая на твою голову налоги, семью, детей, работу – и тебе не остается ничего другого как примкнуть к сонму «взрослых» - а на деле лишь попросту до безразличия уставших людей. Первая неделя новой жизни завершалась – как, впрочем, и все предыдущие недели – в молельном доме. Родители, разговорившись с семейством Шински (а это был первый раз, когда Лада увидела всех шестерых её членов вместе), задержались где-то во дворе, а девушка, не желая держать сестренку на холодном осеннем ветру, зашла внутрь раньше прочих. Ничего нового, разумеется, как и ничего интересного на службе не происходило: те же гимны, что и всегда, те же строки, те же слова, давным-давно проговариваемые автоматически без капли осознанности. «…и да будет каждый из нас достойно носить своё имя и статус Среднего, и да восхвалит Империю…» Интересно, где бы и кем бы она была, если бы родилась не у своих родителей? Лада, кажется, и сама удивилась своим мыслям, всколыхнувшим внезапно сознание. Глупости, невозможно, она же здесь… А если бы она была Высокой? Или… увидела доимперский мир. Дикий мир, где люди не контролируют себя. Мысль эта словно тяжело ударила ее по голове. Нет, дикие – это очень страшно, это постоянная опасность и нестабильность… - Лада! – Ина почти дернула ее за руку, и добавила едва различимым шепотом, - ты спишь? Я в туалет хочу… - Нет. – Тряхнула головой та, выныривая из своего омута. - Идем, Ина, найдем папу и маму. Или сразу пойдем домой, хочешь? Оказывается, девушка даже не заметила, как молитва подошла к концу, и Оратор благословил слушателей на день отдыха, и толпа пришла в плавное движение, направляясь к выходу, заполняя огромную залу тихим гудением пчелиного улья. - А ну стоять, Карн. – Уже возле самого выхода чьи-то пальцы потянули рукав ее нового платья, широковатого для тонкой руки, и девушка замерла испуганно, задержав в груди последний вдох. - Больше никуда от меня не убежишь, - Лада вздрогнула, словно облитая внезапно из ведра ледяной водой, и тут же успокоилась, узнав любимый голос. И снова занервничала, едва сдерживаясь, что бы не обернуться по сторонам в поисках устремленных на нее взглядов родни, - только попробуй еще когда-нибудь так поступить, - шепот девчонки, кажется, походил более на шипение, клокотавшее разом негодованием, досадой и облегчением, - не знаю, что я с тобой сделаю… К следующей субботе, - продолжала она всё тем же едва слышным шепотом, - ты мне составишь план, когда, зачем и насколько долго ты будешь у родителей, когда будешь забирать из детского сада сестру и когда будешь заходить в магазины. А стоять в молельном доме ты будешь около четвертой колонны женской половины. Запомнила? Лада поежилась и внутренне улыбнулась: - Да. - И подумай, когда тебе удобнее будет узнать новости. Не взглянув на нее больше, Ия скользнула вперед и растворилась в толпе, вылившейся из молельного дома на широкий двор-площадь. - Кто это был, Лада? – Маленькая Ина выглядела почти любопытной. - Кто? – Девушка отвела максимально безразличный взгляд от лица сестры и теперь пристально высматривала кого-то впереди себя, по-прежнему крепко сжимая ладошку девочки. - Тётя, которая подошла, она разве ничего тебе не сказала? - Да учились вместе, откуда-то про мою свадьбу узнала. Пойдем, маму с папой найдем. *** Измочаленный нудной духотой молельного собрания, Пан, наконец, закончил конспект восьмой главы «Теории и структур управления (Пособие для начального уровня)», подписал разрешение на проведение субботней ночи в Среднем Секторе и, закинув в рюкзак неизменный планшет, телефон да смену белья, направил стопы к платформе третьего уровня монорельса, благо, от Академии путь до него занимал не более получаса, а длинными ногами мальчишки – и того меньше, да на самом монорельсе минут сорок-пятьдесят. Правда, до темноты домой теперь все равно вряд ли добраться… - Всеединый нас сохрани, Пан, да ты совсем... - матушка всплеснула руками так нелепо эмоционально, что мальчишка невольно внутренне напрягся. - Мам, тише... - Икаб, ты только взгляни на нашего мальчика! - Воскликнула она, оборачиваясь в короткий коридор, соединявший прихожую с кухней, из которой веяло теплом и запахом тушеных овощей (и как только матушка за четырнадцать лет так и не уяснила, что он морковку и кабачки на дух не переносит?). - Совсем как не наш, дай я на тебя посмотрю! - Женщина взяла сына за плечи, стремясь повернуть и осмотреть со всех сторон, будто не видела полгода, а не три или четыре недели. - Мам! Мама, спокойнее будь... - Пан спешно обернулся вокруг своей оси для нее и осознал внезапно, что на последней фразе повысил голос. Ему снова стало не по себе. - Даа, суровый мальчишка-то стал, - спокойно качнул головой отец, появившийся в дверном проёме, - не то, что мы, Средние, да, Майя? - Кадет как кадет... - тихо и сдержанно отозвался тот, расшнуровывая массивные ботинки и думая невольно тяжело о предстоящем ужине. «Да я сам становлюсь проклятым Высоким» - мысль эта внезапно горячо ожгла Пана отчаянием и презрением, граничащими с паникой. В комнате Пан скинул пилотку, пиджак, стянул через голову, расстегнув лишь до половины, рубашку, сменил форменные брюки на мягкие домашние штаны и откинулся на спину на узком диване. Смешно, как эта тесная комнатушка все еще хранила какую-то его тень, уже не являясь в полной мере его комнатой. А пройдет несколько лет - и она будет принадлежать какой-то девчонке, которая еще даже не появилась на свет... А он... Он к тому времени будет заканчивать Академию Службы Империи в Высоком Секторе. Какая нелепость. Пан поднялся и, проверив, нет ли новых сообщений на телефоне, отчего-то досадуя, вышел из комнаты к родителям. Ну а чего и от кого он, интересно, ждал? Простой ужин состоял из тушеных овощей с жареными куриными голенями, чая с рассыпчатым печеньем и огромного количества вопросов, которые родители, кажется, копили и берегли специально все эти дни, прошедшие с его последнего визита домой - хотя был ли это теперь его, Пана, дом?.. Мальчишка отвечал неохотно и сухо, если вообще отвечал – подавляющая часть того, о чем любопытствовали родители, разглашению не подлежала. - Что у вас там, про того психопата-то говорили? - Простота и прямота, с которой Икаб Вайнке, высокого роста худощавый мужчина лет тридцати-тридцати двух, чьих светло-русых волос уже коснулась ранняя седина, задал сыну этот вопрос, отозвалась в мальчишке странным, саднящим чувством. - Психопата?.. - Ну, мальчишку-бунтаря, что сверх новостей? - Сверх новостей? - Бесцветно переспросил Пан. - Да все тоже самое... - он закрыл лицо ладонями, понимая внезапно, что даже не знает сам, что говорили о покушении в новостях Среднего Сектора, а так же как отчаянно хочет спать и как больно отчего-то ему быть здесь и сейчас и вести эти странные разговоры с матерью и отцом, которые не имеют ни малейшего представления о том, чем он вообще живет, что происходит с ним в последние полгода и в какую дикую, нелепую историю он ввязался в день их первой с Алексисом встречи. (Опять он, расколоться Империи, называет его по имени…) - Мам, пап, давайте до завтра, а? Устал, что сил нет. А вы мне тогда и про сеструху расскажете, наконец, идет? - Конечно, Пан… - Ему показалось на какое-то мгновение, что при упоминании о мелкой от матери почти что физически ощутимо повеяло теплом, но он отогнал эту странную мысль прочь и поднялся из-за стола. Мальчик вдруг очень остро и четко почувствовал, что в этом доме к нему сейчас относятся куда более как к коменданту ВПЖ, нежели как к сыну Средней семьи, и любые его слова и даже просьбы будут услышаны его родителями исключительно как приказы. Мороз продрал по спине от этого открытия. А в пятом квартале, казалось, ничего и не изменилось вовсе. Аккуратно ступая следующим утром по изломанным бетонным плитам, Пан взобрался на второй этаж полузаброшенной фабрики: несколько лет назад всё правое крыло разворотило взрывом газа (а, может, и не газа, чему-чему, а новостям не верить парнишка научился отлично), а до восстановления так дело и не дошло – не то финансирование не дали, не то еще что помешало… Это крыло Пан знал отлично, как собственную комнату в родительском доме, потому что это было их с Марком и Туром любимое местечко в школьные годы. Сейчас, правда, Тур от него быстро сделал ноги как от чумного, да и не велика потеря, переживет. Уж что-что, а хватать и просить остаться он никого не собирается, бесчувственное он бревно. Да уж, Высокий Сектор выглядел, конечно, садом цветущим по сравнению с этой промзоной. Да что там, он в принципе выглядел садом цветущим... Раньше народ тусовался под автодорожным мостом, только об этом быстро не то разнюхали, не то настучали, и лавочку пришлось экстренно сворачивать. Пану тогда как-то совершенно случайно повезло, он в день облавы внезапно слег с температурой под сорок и вместо моста пошел в поликлинику, а то кое-кому, говорят, и не поздоровилось. До ликвидации, конечно, не дошло, но у страха глаза велики, да и что с них, двенадцати- и тринадцатилетних сопляков было взять, но проблем разгребать всё равно пришлось достаточно. Здесь же ребята никого не встречали, только однажды какую-то девчонку, испуганно выбросившую недокуренную сигарету при звуке их шагов – хотя и сами бывали здесь далеко не часто. Марк Моро не заставил себя долго ждать: в неизменной серовато- зеленой школьной форме, вечно взлохмаченный пятнадцатилетний мальчишка с очень темными, почти черными глазами и такого же цвета волосами, густыми, торчащими в разные стороны, словно он только что оторвал голову от подушки. - О-оу. - Присвистнул Марк, окинув чуть прищуренным взглядом кадетскую форму Пана, в которой мальчишка на бетонном остове фабрики и без того чувствовал себя крайне неловко и напряженно (хвала Империи, большинство Средних хотя бы не знает, что эта форма значит), и едва заметно качнув головой. - Однако ж ни шиша себе ты теперь мажорчик. - Пан почувствовал, как отчаянно горячеют его уши от этих слов товарища, и сам не понял, что означает эта странная неосознанная реакция. Взгляд Марка меж тем снова стал привычным, почти что по-братски мягким, хотя и жутко усталым, и Пан вдруг ощутил себя таким же школьником, как и бывший одноклассник, словно не было всего этого наваждения с Посвящением, с кадетским общежитием, Высоким Сектором и Первым Мастером. Марк говорил немного и все больше спрашивал – как и родители, хотя, в отличие от последних, явно ожидал, что не получит и половины желанных ответов; Пан отнекивался ровно настолько, насколько позволял здравый смысл. - Говорят, в четвертом квартале позавчера разоблачили группировку бунтовщиков, вдохновленных той историей с вашим мальчишкой, слышал? - "Нашим мальчишкой"? - Ну... А нет? - В голосе Марка слышалось сомнение, граничащее с недоверием. - Разве не кадет типа тебя воду замутил? У нас, знаешь, всякие ходят слухи... - А ты их поменьше передавай, дружок, - хмуро отозвался Пан и отвернулся, - и что за группировка? - А что за история с мальчишкой? - Марк, я не могу, ты же понимаешь… - Что, не знаешь? Вам тоже, значит, самим ничего не говорят, да? - Немногим больше. - Нехотя отозвался мальчик. И как он так все видит? - Но он с нами учился. Со мной, в одной группе, ясно? - И что это за холодная ярость внезапно прорвала деланное безразличие его голоса? - Пацан как пацан, чего ты хочешь услышать? Историю а-ля "я-то сразу понял, что к чему, и помог разоблачить преступника"? Ни хрена я не понял, никто ни хрена не понял - просто не успел, ясно? Никто и подумать не мог, что мальчишка в пятнадцать лет пойдет и пожертвует своей дурацкой жизнью, чтобы изменить хоть что-нибудь в этом треклятом мире! - Кипя, слова лились из Пана горячим шипением. – И, что бы вам о нем не наплели, я учился с Киром в одной группе, и никаким монстром и чудовищем он не был. - Стой, стой, ты чего так завёлся-то? - Марк поежился и хмуро посмотрел на товарища, потом себе под ноги, куда на несколько метров вниз спускалась разбитая бетонная стена, исписанная у основания яркими пятнами букв. Где-то поодаль залились лаем сторожевые собаки фабрики. - Я ничего и не говорил вроде... - Да, прости, - тихо отозвался Пан, с усилием выдавливая из себя каждое следующее слово, - я как не в себе со всем этим... Знаешь, как сложно? Да и вообще... Слушай, я ведь... скоро не смогу сюда просто так возвращаться. Марк удивленно взглянул на собеседника. - Ну да, такие вот правила. – Нехотя бросил Пан. - Предки еще не знают. Мать разноется... Хотя она теперь всегда ноет, они ж с отцом мне младшую заделали. Такая сразу стала… Как клушка, Всеединый, прости. - Да ладно? - В июне еще... Только, наверное, я ее никогда не увижу. Нам, говорят, со следующего года - обычного, в смысле, не учебного - только раз в месяц можно будет в Средний выбираться... А там, глядишь, и того меньше. - Да уж, - поежился Марк, сосредоточенно туша хвостик сигареты о бетонный парапет и наблюдая, как он улетает вдоль стены вниз на добрый десяток метров, - как-то никогда не верилось, что это все правда, да? – Со странной тенью улыбки произнёс он, изо всех сил отводя глаза. – Ну, что каких-то счастливчиков действительно забирают из Среднего. А тебя тут на нашем фоне уже и не отличить от урожденных Высоких. - «Счастливчиков»? – Пан не то хмыкнул, не то хрюкнул от вскипевшего возмущения, потом задушил что-то внутри себя кратким усилием воли и продолжил спокойно и тихо. - Не говори так, ладно? Высокие все такие... такие... ты себе не представляешь, Марк. Я не хочу быть как они. – Чтоб ему провалиться, что он несёт? – Там всё другое, все... Святая Империя, - прошептал Пан едва слышно одними губами, - они же ничего не знают о жизни и не понимают... - Совсем спятил, Вайнке? – Марк закурил очередную сигарету (даже проклятый Алексис не курит столько, сколько делает это Марк) и встретил взгляд мальчишки очень пристальным взглядом своих черных глаз. - Тебе повезло так, как почти никому никогда не везло, а ты смеешь заикнуться, что тебе не нравится происходящее? Тебе завидуют все, кого ты знал в Среднем Секторе, они не боятся того, что из тебя вырастят там, Пан, они завидуют! А ты... Только вякни при мне еще раз, что ты чем-то недоволен, только попробуй... – Марк говорил горячо и хлестко, но вместе с тем ровно и абсолютно беззлобно. - Другое дело, что ты сам себя боишься – но только тебе же и хуже от этого. Даже думать не смей сдаваться, болван, уж если ты выжил в пятом квартале, в Высоком Секторе выживешь подавно. Не знаю я, что у вас там происходит, что ты сам не свой с тех пор, как был выбран, но слить такое я тебе не позволю, и не надейся – первым по шее дам, когда приедешь сопли на кулак наматывать на моем плече, имей в виду. Знал бы ты, как мне всё это не нравится – но я же молчу. Так что не смей, слышишь? Даже думать не смей отступать, Пан, лучше покажи им там всем, чего стоят Средние и чего стоит наша жизнь. Чтоб хоть всё это было не зря.