Всё, что не успел

На часах 7:08. Годжо опаздывает. Как всегда. Секо тяжело вздыхает, опускает руку в карман халата, где лежит новая пачка сигарет. Пальцы проходятся по упаковке. Но мысли о затяжке выбивает грохот двери. — Опять врываешься, как на сцену. — Она закатывает глаза, — Только 7 утра, можно чуточку потише? — 7 утра? Отлично, я не опоздал. — Какой-то ты слишком бодренький для человека с проблемой. — Бодренький не то слово. — Годжо показывает 3 пальца. — ? — Чашек кофе я выпил, чтобы прийти сюда. Сёко посмотрела на него с жалостью и поджала губы: — Опять он? — После этого вопроса у неё стал ком в горле. — Ага. Опять. Он. — Пошли выйдем на балкон, — Она сжала покрепче пачку сигарет, — Там поговорим. Годжо мучают кошмары. Не какие-то там страшилки, нет, ему снится нечто более ужасное, заставляющее просыпаться в холодном поту, а иногда – причинять себе боль, чтобы вернуться в реальность. Вторая проблема кошмаров – спать. Как же хочется. Чёрт возьми. Спать. И все бы ничего, только мозг подводит. А техника Годжо такие штуки не прощает. Всё становится худо. А когда всё становится худо, то он идёт к Секо: — Дай мне своих пилюль для шизиков. — Ты ешь таблеток больше, чем любой шизик. — И кто я тогда? — Ты как голубь чисто. Ешь всё, что под руку попадётся. Они оба посмотрели на небольшое скопление птиц внизу: — Вон тот слева, побелее который, на тебя похож. — Вы их тоже таблетками подкармливаете? Сёко наконец-то сделала затяжку: — Ты в курсе, что я не психиатр, да? — Догадываюсь. — Он пожал плечами. — Когда всё началось? Повисло неловкое молчание. —...Участилось? — Хм, после того, как первогодки пришли полным составом, а совсем плохо – когда пацана на препаровальном столе увидел. — Так и знала, что пускать тебя туда нельзя. — Думаешь, в этом проблема? — Думаю, что тебе нужно обратиться к специалисту. — Мне нужно поспать. — Тебе нужно отпустить его. Годжо словно пронзило током, сковало на месте. Так бывает, когда попадают в точку. Точку, которую так рьяно отрицаешь. — А как ты это сделала? — Попробуй написать ему письмо, скажи всё, что хочешь сказать, что не успел или не смог. — Тебе помогло? Сёко затушила сигарету об баночку, привязанную странным образом к перилам балкона. — Я дам тебе снотворное, но под контроль. Целую пачку больше не доверю. Это тебе не витаминки, а от любых работающих таблеток есть побочки, тебе ли не знать. — Как скажешь, мам.

***

День помотал изрядно. На часах уже 17, а Годжо только вернулся к себе. Кофейный заряд отпустил часа 3 назад, теперь состояние разбитости играет новыми красками. «Нужно поспать» – уже не мысль, а навязчивая идея. Годжо стащил с себя костюм, взял новую футболку где-то с полки и плюхнулся на кровать. Заснул он за считанные минуты. Так же быстро, как и проснулся. Снова сердце стучит, как после забега, он еле поспевает дышать. Годжо начинает успокаиваться и смотрит на часы – 18:05. «Не густо». Обычно удаётся поспать хотя бы часа 3, но после последних событий – лишь бы удалось уснуть. Годжо, как по привычке, идёт на кухню и заваривает себе кофе. Какие-то зёрна помогают ему жить, кто бы мог подумать. Он делает глоток, чувствуя, как кофейное тепло пробуждает клетки мозга. Осталось лишь прийти в себя. Он заходит в комнату, где стоит письменный стол. Слова Секо всё ещё крутятся в голове. «Письмо... Если бы от этого становилось легче, то в мире бы не осталось деревьев, потому что вся древесина ушла бы на бумагу» – Годжо лишь фыркнул. Через 5 минут его кружка уже стояла на столе, а он сам сидел над чистым листом: “Привет” – Он комкает первый лист и кидает его в мусорку. “Здравствуй” – Второй летит туда же. — Полный бред... С чего письма начинают? Ещё раз. “Сугуру”. Мурашки начали пляс по всему телу, а волосы встали дыбом. Годжо знал, что будет непросто, когда взял в руки ручку, но не думал, что он не сможет даже начать. Он просто смотрел на белый лист. Он просто смотрел на это имя. Он просто... — Чёрт. Эту строчку он зачеркивать не стал, только отложил лист в сторону, провожая его взглядом. Он подумал о том, что нужно быть честным, иначе нет никакого смысла. “Я не знаю с чего начать. Поэтому начну с начала. Я не знаю что тебе сказать, поэтому скажу всё.” — Поэт серебряного века. — Годжо взялся за голову. В голове всё так же пусто. Он решил, что просто начнёт, а если не получится, то бросит эту затею. “Знаешь, я всё так же преподаю. В этом году мне достались трое первогодок. Они все ненормальные. Тебе бы понравилось.” На его лице появилась легкая улыбка. “Когда я смотрю на них, то вспоминаю нашу троицу. У Сёко, кстати, тоже всё неплохо, правда, она стала больше курить. Ты бы ей запрещал, я знаю. Остановило бы её это? Не думаю. Но наблюдать за вами было бы весело. Вообще, за этими троими тоже наблюдать весело. Одного из них ты, кстати, знаешь, точнее – знаком с его отцом. Мегуми Фушигуро, знакомая фамилия? Мне тоже не нравится.” Годжо хихикнул, представив лицо Гето после таких новостей. “Что тут скажешь, генетическая рулетка – он похож на отца, но только внешне. По характеру – ноль попаданий из десяти. Сложно признавать, но пацанёнок развит не по годам и обставил бы нас в тесте iq в своё время. Кстати, моментами чем-то напоминает тебя. Он всегда спокоен и собран, думает наперёд, на него можно положиться. Вообще, я надеюсь, что он когда-нибудь обставит нас. Станет сильнейшим.” Годжо остановился. Ты сильный потому, что ты Годжо Сатору? Или же, ты Годжо Сатору, потому что ты сильнейший? “Станет сильнейшим.” “Изменит всё.” В голове стоит какой-то необъяснимый гул, звуки вокруг заглушаются, а его голос слышен настолько отчетливо, что сердце пропускает удар. Годжо не помнит, когда в последний раз его охватывал такой мандраж. А нет, помнит. Он всё помнит. Поэтому, он абсолютно так же, как и тогда, продолжил как ни в чём не бывало: “Ещё Юджи Итадори и Нобара Кугисаки. Они немного безбашенные. Но знаешь, они сильные духом и быстро растут. Хотя, они ещё такие дети! У них ещё полно желания жить и идти вперёд! Они безрассудны, но честны в своём безрассудстве.” Быть честным, иначе какой смысл... “Знаешь. На самом деле... Я боюсь за них, за них всех... Фушигуро принципиален. Настолько, что ставит свои принципы выше всего, он готов за них умереть. Он настолько обесценил свою жизнь, что держится только за знание, что в нём нуждаются. За маской спокойствия и уравновешенности скрывается ребёнок, который давно мёртв внутри. Он каждый раз берёт на себя ношу, которая ему не по силам. Если кто-то это делает, чтобы шагнуть на ступень вверх и испытать свои силы, то Фушигуро стремится к смерти, он хочет погибнуть во благо – только в этом он видит свою ценность. И это его рано или поздно погубит. Итадори живее всех живых, но от этого не легче. На него навалилось всё и сразу, и хоть он и старается это игнорировать – рано или поздно эта чаша переполнится, и всё, что накопилось, настигнет его в самый неподходящий момент. Путь любого шамана лежит через горы трупов своих товарищей, тебе ли не знать. Но сможет ли он с этим справиться? Он хочет спасать людей, но кто спасёт его самого? Нобара сильная. Она настолько сильная, что может контролировать то, насколько чувствует боль. Но это она так думает. Контролировать то, что твоё тело кричит тебе об опасности – невозможно. У всего есть пределы, однажды она убьёт себя самолично, пытаясь игнорировать собственные чувства. За каждой грёбанной силой стоит закалка из грёбанной боли, тонны чёртовой боли, которую ты перестаёшь чувствовать, но и это враньё. Ты был сильнейшим. Ты знаешь что это – ты говоришь себе, что ты её не чувствуешь, потому что, если позволишь, то это сведёт тебя с ума. Скажи, Сугуру, в какой момент ты понял, что ненависть – твоё настоящее чувство? Когда дал себе слабину или когда перечеркнул всё остальное?” Я уже решил, как хочу жить. Теперь я лишь буду делать всё для этого. Годжо подорвался и скинул все бумаги, что лежали по правую руку. Но и этого недостаточно. Он начал сметать со стола всё. Казалось, чем больше будет погром, тем легче будет ему. Он со всей дури швырнул стулом в стену, где висело небольшое зеркало – оно полетело камнем вниз. Осколки разлетелись по всей комнате: — 7 лет несчастья? Что это для человека, который испытывал счастье лишь единожды? Бушующая злость резко сменилась отчаянием, голова налилась свинцом, а ноги стали ватными: — Я устал. — Годжо опустился на спинку кровати, — Я просто устал. — Он схватился за голову и спустился на пол. Когда люди вспоминают счастливые моменты, то это дарит облегчение. Годжо давно заметил, что это самое «счастье» утягивает его на дно с каждым разом всё сильнее. То, что должно делать легче – всё усложняет. То, что должно помочь – делает только хуже. То, что должно смягчить углы – приносит только боль. На глаза накатила влажность, грудная клетка теперь жмёт, всегда жала, а хотелось дышать. Он съёжился, будто пытаясь выжать всё до остатка, слёзы вышли сильнее, но легче так и не стало. Он закинул голову на кровать с безжизненным взглядом. В голове так пусто, будто сердце вырвали. Годжо сжал переносицу, чтобы привести себя в чувства. Он повернул голову и окинул взглядом бумаги. Кажется, возьми он сейчас ручку – это его убьёт. «Если это будешь ты, то я согласен.» – Годжо тянется к листу, утирая рукой шмыгающий нос. Он читает ещё раз последние строки: “Скажи, Сугуру, в какой момент ты понял, что ненависть – твоё настоящее чувство? Когда дал себе слабину или когда перечеркнул всё остальное?”. Он сжимает ручку сильнее: “Знаешь, я не понимаю как. Как ты смог всё просто стереть, как будто прошлого не было... Что тогда было правдой? Что, чёрт побери, из того, что делало меня по-настоящему счастливым было правдой?” Ручка бежит по бумаге яростно, почти со скрипом. Сам Годжо всё это прокручивает криком в своей голове. Но неожиданно останавливается. Действительно, что?.. Он всегда смеялся, что их с Гето жизнь – классный сюжет, по которому можно уже сейчас писать книгу, потому что – «Такие приключения не выдумаешь, это проживать надо!» Годжо начал то ли плакать, то ли смеяться. Никто же не знал, что то, что должно было стать комедией, станет настоящей драмой, которую не пожелаешь пережить никому. — Да уж, чтобы драма получилась действительно хорошей, нужно играть на контрасте. Чем все счастливее в начале, тем грустнее конец, верно? — По лицу Годжо покатились струйки. — Тогда наша драма должна получить какую-то статуэтку или что там дают обычно в таких случаях? Он снова кинул взгляд на бумагу: “Что, чёрт побери, из того, что делало меня по-настоящему счастливым было правдой?” Рука уже просто писала сама: “Наверное, я идиот. Я был настолько счастлив, что сам в это не верил. Я думал, что счастье такое хрупкое, стоит поверить – развалится. Знаешь, вернись я в то время, то не скупился бы на слова. Я бы каждый день говорил, что твоя улыбка – это лучшее, что случалось в моей жизни. Я бы не боялся делать всё, чтобы увидеть её ещё хоть раз. Не пугался бы смотреть тебе в глаза дольше секунды, мне было бы не страшно даже в них утонуть, а лучше бы – навсегда там пропасть. Я бы наконец-то сказал, что то, как ты мёрзнешь зимой, а потом топаешь в куче слоёв одежды, как пингвинчик по улицам, – это самое милое зрелище, но всё ещё не такое милое, как твой красный пуговкой нос при температуре чуть ниже нуля. Накидывая на тебя тёплый шарф – я бы ещё долго стоял и смотрел, делая вид, что он никак, зараза, не ложится как нужно. Я бы наконец-то сказал то чёртово слово на л, которое никто не говорил, но, казалось, и без слов всё было понятно... Или нет? Скажи я тебе это раньше, то всё бы так не сложилось?...” Годжо скрутился. Ему ещё не было так больно. Ни в сам момент, ни после... Он, кажется, только сейчас осознал – он убил лучшего друга. Только сейчас. — Ничто мне тебя не вернёт, да?... Слёзы падали на бумагу, продолжая писать – без слов, но так громко, без цвета, но так ярко. Хочется закрыть уши, чтобы не слышать. Глаза – чтобы не видеть. Но всё не имеет смысла, если болит там, куда так просто не дотянешься рукой. Скажи всё, что хочешь сказать, что не успел или не смог. Годжо взял себя в руки. Это расплата. Расплата за трусость, за глупость, за миллионы отговорок и причин почему «не». Всё, что он когда-то не смог сказать ради спасения Гето, теперь убивает его самого: “Я понял, что никогда не говорил тебе самых важных слов, одно из них – спасибо. Ты помнишь, когда мы втроём выбрались к пляжу на каникулах? Когда Сёко, дыхнув свежего воздуха, вырубилась прямо на диване, хотя всегда ложилась позже всех? Тогда я долго не мог тебя найти, а потом будто потянуло к морю. Вокруг была такая темень, только лунная дорожка по воде не давала совсем ослепнуть. Я подумал о тишине, ты же всегда её любил. Знаешь, как я нашёл тебя тогда? Среди всей этой темноты – ты будто светился. Мне даже тогда хотелось быть как можно тише, чтобы не спугнуть тебя. Но ты, конечно же, заметил, повернулся и улыбнулся такой искренней улыбкой, что стал светить ещё ярче. Я помню, что ты тогда плакал. Плакал и улыбался. Я не знаю, что это было – счастье или облегчение? Я знал одно – это было искренне. Именно тогда я понял, что втюрился по самые уши. Знаешь, мне миллион раз хотелось извиниться за то недоразумение. Это был самый неловкий поцелуй в моей жизни. А после того, как я дал дёру – думал совсем провалюсь сквозь землю от стыда. Спасибо, что пришёл тогда. Спасибо, что предложил поговорить. Спасибо, что на моё «не о чем здесь говорить» ты остановил меня, взяв за руку. Вот бы подержать твою руку ещё раз... Знаешь, я не могу описать то, каким облегчением для меня стали твои красные ушки. Меня осенило. Ты любишь тишину, но почему-то всё ещё со мной... Ты всегда был рядом. Жить без тебя – казалось невозможным. А сейчас. Я думаю о том, как бы тебя отпустить. Я до сих пор вспоминаю тот зимний вечер, когда мы ехали домой. Тогда был ещё такой красивый закат, пробивающий в панорамные окна автобуса. Мы такие уставшие, а впереди ещё 3 тяжелых дня до конца недели. Все движения такие медленные и ленивые. Я смотрел в окно, пока не стемнело. Потом включили свет, я рефлекторно повернулся - ты рядом, теребишь что-то в руках, как всегда. Знаешь, у тебя красивые руки. Всё, что ты держал, становилось красивым. Я, не задумываясь особо, сказал, что колечко классное. Ты улыбнулся и хихикнул, что рад, что мне нравится. И только тогда до меня дошло. Знаешь, до меня поздно доходит. Конечно знаешь... Но вот то, чего ты, возможно, не знаешь, так это то, что этот момент перевернул мой мир. Я понял, что сделаю всё ради твоей улыбки. Когда мы были в Окинаве на задании с Аманаи, я думал лишь о том, чтобы остаться там подольше. Чтобы ты оставался там подольше. В месте, где тихо и хорошо, где ты был счастлив. Ведь там, где счастлив ты – место и моего счастья тоже. «Что может случиться, когда ты рядом?» – так я думал. Но оказалось, что я «недостаточно». Недостаточно сильный, недостаточно внимательный, недостаточно быстрый. Не-дос-та-точ-но. Вот, что крутилось в моей голове после всего, что там случилось. Я решил, что сделаю всё, чтобы во что бы то ни стало защитить то, что мне дорого. Забавно, что для этого мне пришлось пожертвовать самым дорогим... Я так и не извинился. Прости меня. Прости за то, что в погоне за своими «праведными» мыслями я совсем потерял тебя. Я бросил тебя. Я тебя оставил. Я тебя упустил. Сугуру, ты всегда был рядом... А вот меня рядом не оказалось... Тогда, когда это действительно было нужно. Прости меня... Пожалуйста...” Скажи всё, что хочешь сказать, что не успел или не смог. “Я хотел сказать тебе спасибо. Я не успел извиниться. Я не смог сказать, что люблю тебя.” “Моему лучшему другу. Единственному, который у меня был” “Единственному, кого я любил.”

***

На часах 6:30. Дверь открывается тихо. Годжо заходит незаметно, но Секо его уже ждёт: — Ну как? Помогло? — Да. Годжо садится и смотрит на то, как Секо перебирает баночки. — Как думаешь, мы когда-нибудь сможем его отпустить? — Да.