Что ты имел в виду?

— А тренировка как? Они созваниваются каждый вечер, задают друг другу одни и те же вопросы, и нет — им не скучно. — Как обычно. С Фельцманом посрался немного. Отабек улыбается. Юрка его не видит — Отабек как раз возвращается домой и на видеосвязь выйти не может, — но и так знает, что улыбается. — По какому поводу? Включать ли в произвольную третий квад? — Не, на третий квад я его уже уломал, — самодовольно сообщает Юрка. — Другое. Ну то есть все то же. «Юра, надо соответствовать своему статусу», «Юра, нельзя грубить фанаткам», «Юра, ты же лицо страны». И Барановская туда же, конечно. И даже Милка влезла. «Бери пример с Никифорова, Юрочка, не зря фанаты за него с Юри готовы любому глотку порвать». Представляешь? — Да. Так кого и куда ты послал? — со сдерживаемым смехом спрашивает Отабек. — Не то чтобы послал… то есть Милку послал, конечно. А Фельцману сказал, что у меня такой имидж. И если я вместо факов начну поцелуйчиками разбрасываться, меня просто не поймут. Все знают, что Плисецкий — это бомба. Рванет в любой момент. И все к этому готовы, даже ждут. И нахуя менять это на какую-то там вежливость? Это не моя фишка. Не хочу, чтоб меня путали с Джей-Джеем. Я такой, какой есть. Я прав? Секунда-другая тишины. Отабек думает. Юрка поэтому и спрашивает его всегда — знает, что тот никогда не ответит просто лишь бы ответить. Что Отабеку не все равно. — Ты прав, Юр, — решает наконец Отабек в своем Казахстане, и алматинское тепло немножечко передается Юрке через мобильную связь. — Я бы взял тебя своим пиар-менеджером, потому что ты очень даже прав. — Вот! — торжествует Юрка. — За что я тебя люблю, Бек, — за то, что ты меня понимаешь. — Я тебя тоже люблю, Юр. Ладно, я тут на кассе уже, отключаюсь. — Ага, — соглашается Юрка, — мне все равно уже спать надо. Режим зверский. — Угу, — соглашается Отабек, — доброй ночи. Отбой.

* * *

Отбоя у Юрки не получается. Он уже засыпает, когда слова Отабека снова звучат в его голове, и действуют, как чашка крепчайшего кофе. «Я тоже тебя люблю». Что он имел в виду? Так-то они говорили это друг другу не раз. «Бек, тигренок просто охуенный, это лучший подарок из всех вообще, не знаю, где ты купил такое чудо, но я тебя обожаю!». «Юр, серьезно? Ты сможешь приехать? Плисецкий, я люблю тебя, уже готовлю бешбармак». Ну, все ведь друзья время от времени такое говорят, правда? Вот и Юрка так считал и не задумывался. А тут завис. Два часа он ворочается в горячей постели с боку на бок и страдает, а потом, плюнув на все, включает телефон и тыкает в вызов. — Бек, — начинает он с порога и без предисловий, — а что ты имел в виду? Ну когда сегодня сказал, что ты меня любишь? — Это и имел, — улыбается Отабек. — Что я тебя люблю. А ты что, не знал? Юрка молчит. Пересматривает последний год их отношений с новой точки зрения. Да, это могло быть дружбой. А могло — и совсем не дружбой. Отабек не торопит, молчит. Им и молчать вместе хорошо. Им всегда вместе хорошо. И никто больше не нужен. Такая вот дружба. Или это уже не совсем дружба? Юрка крутит эту мысль в голове. Мысль ему нравится. А натуралом он не был с тех пор, как увидел Никифорова, будь тот неладен. Хотя вообще-то плевать. Не в нем сейчас дело. Дело давно уже не в Никифорове, и от этого вдруг становится невероятно хорошо. — Наверно, знал, — говорит Юрка. — А знаешь, я тебя, наверно, тоже. Люблю. Должно же то, что он чувствует к Отабеку, как-то называться. А дружба — слишком мало. — Это хорошо, Юр, — слышит он. — Я очень рад. А теперь спи. Иначе тебя Барановская убьет. И меня заодно. — Не убьет, — ржет Юрка, — я будущее российского фигурного катания. Но засыпает мгновенно, едва успев подумать, что любить Отабека так же легко, как дружить с ним. И хорошо.