О мальчике, который не понимал

Конец августа выдался каким-то непонятным. То жарко, что хоть переезжай в душевую, то холодно, что так и тянет проверить, чего там с зимними ботинками. Мать ещё всё вещает про какие-то магнитные бури, от которых даже у нормальных срывает крышу, не говоря уже о всяких ёбнутых на голову психах. Ещё мать вещает про то, что было бы неплохо найти свободную минутку и забежать, потому что отец вряд ли осилит поход в гости, но я всё никак. Ссылаюсь на важные дела. Сейчас у меня как раз такое дело. «Дело», с которым я поддерживаю непринуждённую беседу, остановившись во дворе её дома. Могли бы уже распрощаться, но всё как-то никак. – Да что ты? А дальше что было? – улыбаюсь, демонстрируя такой же искренний интерес, как и в начале вечера, и он нисколько не наигранный. Он скорее остаточный, что ли. Сейчас ближе к полуночи, и я просто устал. Не от неё и не общаться, а просто за день. Мне уже не восемнадцать, чтобы ради девочки, которая нравится, забить на сон и еду. Нет, ради того, кто нравится, можно и не пожрать, но мне она так себе. Даже как человек. Она, устроившаяся на пассажирском сидении моего Рафа и с упоением рассказывающая про то, как они потусили на прошлых выходных. Она умница и даже красавица. Смешливая и очень «девочковая». Всегда платья, всегда макияж и никакой обуви помимо туфель. Зимой не видел, не знаю. Там тоже только каблук наверняка. Потому что иное не женственно. Потому что всё остальное уродливо и так далее, и тому подобное. По списку. Эту лекцию я прослушал, ещё зацепившись с ней на работе, когда вставлял вылетевший замок на её сумке на место. Она хороша и даже ближе мне, чем та, что была до неё, по интересам. Она хороша, и я уже прикидываю, куда бы ещё её сводить. Куда бы, бля, в этой дыре. Наверное, можно будет дней через пять. Потом ещё куда-нибудь и покататься разок вечером, если согласится, конечно. И хватит, программа будет выполнена. – Эй, ты тут? Оу. Смаргиваю, отреагировав скорее на прикосновение, чем на вопрос, и, очнувшись, пытаюсь включиться назад. Она касается моей лежащей на руле руки и тем самым выдёргивает. В эту реальность и в этот вечер. Тепло совсем ещё, лето только к закату… – Конечно тут, где мне ещё быть? Прости, расслабился, задумался… – Качаю головой и, не удержавшись, хрущу костяшками пальцев. – И куда-то выпал. Работа, чтоб её, всегда со мной. Отчасти это правда. Отчасти я немного кривлю душой. – Завтра с утра? – спрашивает очень сочувствующе и тут же поджимает губы. Конечно, раз мне на работу, значит сегодня вряд ли что выгорит. Хотя бы потому, что я не могу взять и проебаться, как кассирша в хлебном. Дерьма потом не оберёшься. – Да. Кивает и тут же отводит волосы от лица. Убирает налипшую на щёку прядку за ухо и придвигается чуть ближе. Уже темно, во дворе её дома никого нет, и, надо думать, все эти посиделки располагают к более личным разговорам. К чему-то более близкому. Надо думать, что это моё «свидание» не будет отличаться от предыдущих других. – Тебе никогда не было страшно? Ну, со всеми этими людьми. Кто же знает, что у них в голове? Вот хотя бы вопросами не будет точно. Но тут и понятно, мало кому придёт в голову спросить про то, что я люблю жрать на завтрак или какой гель для душа стоит подарить на двадцать третье февраля. – Ты хочешь, чтобы я рассказал, что я в ужасе каждый день, или наоборот уверил, что всё в ажуре и я всегда сплю как младенец благодаря своим стальным нервам? – интересуюсь почти без насмешки. Порой мне правда интересно, что же следует отвечать на этот вопрос. Равнодушное пожатие плеч почему-то мало кого устраивает. – Не знаю, это ты мне расскажи, как оно на самом деле. Или, может, покажешь? Вот это реально не в бровь, а в глаз. Предложение более чем прямое, но если бы я на него рассчитывал, то повёз бы её не домой, а к себе. – Что, как я сплю? – откровенно веселюсь и тут же, спохватившись, добавляю, понизив голос: – Прости, малыш, я не такой. Совсем-совсем нет. Не тащу в свою постель того, чему там быть не положено. Теперь не тащу. Приоритеты и всё такое. – А мне другое говорили. Это хорошо. Пускай дальше говорят. – Прости, если разочаровал, – улыбаюсь и надеюсь, что звучит не слишком плохо. – Иногда слухи – это только слухи. Кивает и поправляет ручки на сумке. Складывает их вровень, одну на другую. – Так даже лучше. Серьёзному мужчине пристало серьёзное поведение, а не как у всех этих вот… – не договаривает и неопределённо кривится. Сразу видно, что есть тут какая-то тёмная история. Или, может быть, желание намекнуть на свою востребованность под видом выказывания недовольства. – «Этих вот»? – послушно уточняю, зная, что от меня именно этого и ждут. Кто я такой, чтобы не дать выговориться красивой даме? Что-то же в итоге она должна получить. Пускай и не то, на что надеется. – Озабоченных бабуинов. – Ну да. Невольно опускаю взгляд на её голые коленки и удерживаюсь от того, чтобы им же скользнуть в вырез на платье. – Взрослые люди, а всё как мальчишки… А всё как мальчишки, ага. Смотрят на то, что им показывают. – Ещё одна офигительная история? – Каюсь, не удержался, но, ляпнув, тут же изменился в лице, став крайне заинтригованным. – Я слушаю. – Издеваешься? – Проникновенно заглядывает мне в глазах и, видно, ищет в них искорки насмешки. Ищет и не находит. – Нет, мне правда интересно. – Почему бы и не послушать ещё немного ни к чему не обязывающей ерунды, пока она не напрягает? – Мои-то истории не про веселье. И вообще не из тех, что можно рассказать красивой девушке, для того чтобы произвести впечатление. Мои истории очень такие себе. Порой про них не хочется вспоминать самому, не то что грузить других. Не нужно это другим. И это совсем не нужно мне. – И поэтому ты хочешь слушать про моих бывших? А бывшие у нас все поголовно козлы, значит. Сразу становится понятно всё с этой красавицей. – Нужно же собрать информацию. – Вот как, значит. Тогда я тоже должна её собрать. А как же «мне говорили»? Разве ещё не вызнала всё, что могла? – Холост, детей нет, жены тоже. Хобби так себе, бухаю редко. Всё. Больше сказать нечего. Понимаю, что только что запорол чужой допрос, и нисколько не раскаиваюсь. Если это всё, что я могу рассказать, то зачем рассусоливать? – Да быть не может. Что-то же ещё есть. Разумеется, не верит мне, но кажется слишком умной, чтобы рассчитывать на какие-то откровения. Скорее всего так, это как мячом о стену – главное бросить, а там видно будет, куда отскочит. – Ну а что ещё, это уже совсем к шкуре близко. – Ощущаю, как свербит в боку. Вибрация, чтоб её. Мобильник ожил. – Это нужно нащупать самостоятельно. Дразню её, и тут же ведётся. Использует это для ответного выпада: – Так как же нащупать, если ты такой весь с принципами и не зовёшь меня к себе? – Ты меня тоже не зовёшь, – отвечаю в той же манере и получаю маленькую обидку и шлепок по рукаву. – Потому что живу с родителями. – Я знаю. Поэтому так и говорю. Иначе не стал бы. – Но может, это и к лучшему? Хочешь зайти? Уверена, это более чем серьёзно – сначала знакомиться с родителями, а только после целоваться. Слышу неприкрытый сарказм, но легко его игнорирую. Киваю. – Да, мне подходит. – Ладно… – сдаётся и не то расстроенно, не то впав в лёгкую задумчивость, качает головой. – Наверное, реально про тебя слишком много болтают. Или, может, я тебе не нравлюсь? Последний выпад довольно неожиданный. Не думал, что вот так прямо спросит. Я что, сегодня настолько замороженный? Веду себя слишком не так, как положено? – Не надувай губки, красавица, я чувствую себя моральным уродом. – Правда чувствую, пускай и совсем немного. Совсем немного за то, что попусту трачу её время и заведомо знаю, что будет дальше. А она нет, она ищет причину в себе. – Ты замечательная. Спишемся завтра? – Только если ты напишешь первый. – Киваю, показывая, что согласен соблюдать все положенные ритуалы, и до того, как пошучу на эту тему, она вдруг хлопает меня по карману. – Кстати, тебе кто-то пишет. – Я слышу. – Ещё бы не слышать – карман вибрирует, почти не переставая. Вообще бы уже решил, что это входящий, но нет, интервалы всё-таки есть. Всего лишь поток сообщений бодрым рыбным косяком. – Должно быть, что-то по работе. – По работе? – уточняет, глянув на карман моей куртки, и, видно, жалеет, что я так и не вытащил телефон. Не подсмотреть. – Больше мне никто не пишет в такое время. Кстати о времени, мне страшно не хочется с тобой прощаться, но… – Но всё-таки давай уже попрощаемся. Мои дела на эти сутки ещё не окончены. – Целуй меня, и жду пожелания спокойной ночи через полчаса. – Ты же не такой? Ты же серьёзный? Становится лукавой, тут же приосанивается, поправляя волосы, и уже опирается рукой о край моего сидения. Подаётся ближе, и если бы я сейчас сделал то же самое, не стала бы возражать. Ещё как бы не стала. – Так в щёку целуй, – уточняю и поворачиваюсь боком. Даже показываю указательным пальцем, куда именно нужно целовать. – Что же ты сразу так плохо обо мне думаешь? – Ладно… – скучнеет и, быстро коснувшись моей кожи, выпрямляется, берётся за дверную ручку. – Я напишу, – обещает уже на улице, и я, разумеется, киваю. – Пока, – прощаюсь коротко без расшаркиваний и получаю в ответ что-то весьма и весьма сомнительное. Какую-то недогримасу и движение головой. Становится даже интересно, сольёт она меня после сегодняшнего или нет? Или спишет на что-то? Придумает мне какое-нибудь оправдание. Дожидаюсь, пока она скроется в подъезде, на прощание ещё раз махнув мне рукой, и какое-то время просто остаюсь на месте. Наклоняюсь вперёд и, навалившись грудью на руль, просто смотрю в лобовуху. Минуту, две… Пока телефон вновь не завибрирует в кармане. Хмыкаю и, отклонившись назад, смотрю, что же там. Читаю все пришедшие сообщения, коротко опускаю подбородок, в ответ всего в два слова и прячу трубку обратно. Что же, теперь можно и ехать. Я и вправду завтра работаю. Стоило бы немного поспать всё-таки. *** Оставляю машину около подъезда, переодеваюсь, чтобы не фонило чужими духами, и быстро, чтобы снизить вероятность всяких случайных встреч, шагаю к нужному дому. Тут недалеко, можно в шесть минут уложиться, если почти бегом. Только бегом как-то ебано совсем, что ли. Мышцы уже против этого «бегом». Вообще нужно было остаться у себя и спать, но… Но, видимо, глубоко в душе я всё-таки самую малость долбоёб. Или, может, что-то эдакое играет. Какое-нибудь там детство в заднице или адреналин в крови. То и другое в смеси тоже может быть. А может и кое-что третье сверху упало. Слоем. Честно отвечаю на чужое сообщение с пожеланием самых распрекрасных снов и, запихав телефон в карман, забываю о нём на пороге чужого подъезда. Мне даже интересно иногда, приживутся ли в этой дыре домофоны или так всё и будет… вот так. Поднимаюсь вверх, отталкиваясь от перил и отдёрнув руку от последней деревяшки. Скрипит и разве что чудом не отваливается. Кому тут нужно лишнее внимание? И неважно, что соседи на удивление подобрались мирные. Пара алкашей, которых ничего не интересует кроме её родной, Беленькой, да расселенцы из тех, кого облагодетельствовало государство. Один такой мне как раз сейчас и нужен. Именно в его двери я собираюсь постучаться, но даже второй раз кулаком коснуться наличника не успеваю, как открывает и, убедившись, что лампочка на его этаже как не горела так и не горит, затаскивает меня внутрь, ухватив за край накинутой куртки. Мне от этого смешно каждый раз, а у него вроде как конспирация. Он заводит меня на середину коридора, закрывает дверь и только после поднимает глаза. Всегда. Всё ещё держится за куртку, но на шею не вешается, хотя я был бы не против немного потискаться, не отходя от кассы. Увы, видимо, только я. Саша, который каждый раз вздрагивает, стоит его так назвать, хмурится и, ни слова не сказав, уходит в кухню. Там у него горит свет. – Жрать будешь? – спрашивает будто бы между делом, но в голосе так и прорывается что-то. Что-то не очень хорошее и в то же время уже знакомое мне. Затаившаяся злость это. Точно она. – Буду. – Кто вообще отказывается от еды? Особенно посреди ночи. – Только после того, как поздороваешься нормально. – Я писал тебе «привет» где-то утром. Разуваюсь и нагоняю его. Куртку оставляю на вешалке вместе со всем содержимым своих карманов. Раздражает, когда что-то мешает или вываливается. – Дофига времени прошло с этого «где-то», родной. – Надулся совсем как взрослый, надо же. Даже ногами не топает и не кричит. Так только, выёбывается немножко, но это даже умиляет. Такой весь «не трогайте меня, я обижен». Такой весь «ну давай, объясняйся и успокаивай меня». Ребёнок. – Мог бы снизойти до меня ещё раз. Оборачивается сразу же, едва не сносит опасно повёрнутую ручкой к себе сковородку и, от души поклонившись, цедит своё «Здрасьте» сквозь зубы. – В чём дело? – Хочется спросить, почему не добавил имя-отчество, но прикусываю язык. Не хватало мне ещё разборок на полночи. Ругаться из-за того, что он надулся, я не собираюсь. Мне сейчас лень. – Ни в чём. – Ну да. Руки в карманы прячет, тут же выдёргивает назад и скрещивает поперёк груди. Забывает, зачем ушёл на кухню вообще, и, дождавшись, пока я сяду на табуретку, вежливо спрашивает: – Как покатался? Понятно. Дальше можно без слов. Дальше пояснения уже лишние, я и так разобрался, от чего у него припалило задницу. Догадался и не собираюсь подавать вида. Пускай ещё немного побесится, не развалится. – Хорошо. Кивает и тут же задаёт следующий, совершенно равнодушный вопрос. А сам глазом косит в сторону окна и ни секунды не смотрит на меня. – Девушка красивая? Я иногда не знаю, чего мне хочется больше: самому стукнуться башкой о стену или его стукнуть. Это желание преследует меня с самой первой встречи. С той самой минуты, как только он открыл рот. Держусь только потому, что не уверен, что так у него мозги встанут на место, а не ещё больше съедут набекрень. – Только с такими и общаюсь. – Жалко. – Почему? – Её жалко. Она же даже не догадывается, какой ты козёл. Зато ты знаешь не понаслышке. Страдаешь из-за этого день и ночь. И злишься. Снова злишься, и вот так навскидку я даже определить не могу, на кого именно. – И никогда не догадается. – Что там по твоему плану? Ещё встреча и до свидания? – Может, две. Предполагаю, а он вдруг тихо и очень зло цедит сквозь зубы: – Я тебя сейчас ударю вот этой лопаткой для картошки, – предупреждает, кивая на деревяшку, замершую на краю раковины, и меня почти умиляет это. Ударит он меня. Господи. За что ты так жестоко с этим ребёнком? Почему у него никогда не было ничего своего? Почему ты не научил его, что со всеми этими отношениями делать? – Это не лопатка для картошки, это лопатка для чего угодно, моя глупая ревнивая Зая. – Фу, Швецов, какая гадость! – кривится будто бы совсем серьёзно, но есть у меня смутные подозрения на этот счёт. Целая куча подозрений. А ещё появляется не желание даже, а потребность напомнить, что Швецов я на работе. Дома можно и без Швецова. – Не называй меня так! – А как мне тебя называть? – По имени можно? – Хорошо, Саш, – соглашаюсь без боя, но он тут же меня поправляет. – Саня. – Нет, так мне не нравится. – Тут уже не знаю насчёт себя – реально мне не нравится или я цепляюсь, чтобы поспорить. Видимо, всё-таки реально. Не нравится. – Не согласен на Сашу – будешь Заей. Моргает раз, второй, снова не знает, куда деть свои руки, и упорно держится на расстоянии. Ждёт, когда я сам его к себе притащу. Сделать шаг навстречу? Ну нет, не в этой жизни. – Ты пришёл для чего? – Вот и началось. Финальная часть неуговоров и драмы под названием «я такой весь колючий, убери свои корявки». – Чтобы позлить меня? Разумеется. Ради чего же ещё? Но вслух этого не говорю. Если вслух, то потом фиг откажешься от таких показаний. – Я пришёл, потому что соскучился, но тебя так перекручивает, что, похоже, следовало повременить. Выдыхает и, отвернувшись к плите, вдруг отстранённо спрашивает: – Сколько? – Что сколько? Конечно не понимаю сразу, и он нехотя уточняет: – Повременить. – Ну откуда же я знаю, когда у тебя перестанет гореть? – Развожу руками и едва не задеваю пальцами стоящий на столе пакет с соком. Почему-то кажется мне, что тот пустой. Зацеплю, и упадёт на бок. – День, два, может, неделю? Какое-то время раздумывает, а после, сдаваясь, поворачивается опять. Уже виноватый. – Нет, не неделю. – Проводит ладонью по затылку и робко подаётся ближе. – Я столько не прозлюсь. – Нет? Хватаю его за руку и, не встретив никакого сопротивления, тяну к себе. Делает эти два шаркающих шага будто бы неохотно, но на мои колени приземляется с очень даже ощутимым энтузиазмом. – Не-а. – Поворачивается боком и, подумав, решает, что ещё дуется, потому не забрасывает руки за мои плечи и не обнимает за шею. Сидит сверху, но так, будто бы по-другому никак. Единственная табуретка в этом доме и всё такое. – Ну так? Если серьёзно, то как всё прошло? Твоё свидание? Пытается напустить на себя деловой вид, но у него не то что не получается – он к этому просто тотально негоден. Просто не его это, и всё. Перехватываю его правую, сжимаю ладонь в своей, когда вредно отказывается сцепляться пальцами, и, чуть дёрнув на себя, ставлю уже далеко не новую пластинку: – Послушай, Зая, мы же договорились. – Это недоразумение тут же сжимается и отводит взгляд. Это недоразумение будто каждую секунду боится, что я скажу что-то из того, что он не хочет услышать. С ним часто так. Приходится подбирать слова, чтобы сам же себе не вбил в голову какой-нибудь ерунды. Ерунды, которую потом никакими словами и действиями не выбить. – Я никого не трогаю. Буквально не касаюсь даже кончиками пальцев, и уж тем более никаких поцелуев и всего прочего. Почему ты дёргаешься? Я понимаю почему, правда. Я понимаю его и сам бы на стену лез, если бы мой парень постоянно таскался не пойми где и хер знает с кем, просто потому что ему так нужно, но… Мой парень тихий неприметный задрот, отсутствие пары у которого никого не удивит. И в этом блядская разница. Он может быть один хоть весь следующий год, и никто ему слова не скажет, а если я перестану вдруг шароёбиться и всё время висеть со вчерашней малолеткой, то это вызовет вполне понятные вопросы. Вопросы, которые не понравятся ни мне, ни моему парню. Который всё понимает и ничего не может с собой поделать. Не может просто выключить все свои загоны и перестать искать третий угол в своих бесконечных «а вдруг». – Потому что, блин. – Ну вот. То, чего я и ожидал. Знал, что именно это он и скажет. Сжимаю пальцы крепче и умудряюсь расслабить его кисть, переплести ладони. Тут же теплеет и взгляд отводит уже не потому, что злится. – Ты сказал, что есть будешь. Бери ешь, – кивает на сковородку, а я наконец-то обнимаю его нормально. Обхватываю поперёк пояса и тяну ближе. – Не могу пока, – отвечаю уже ему в волосы и в который раз ловлю себя на том, что мне так не то чтобы не нравится, но… Можно было бы и подлинее. Да только хрен он забьёт на то, что кто-то может решить. И дальше будет бриться под тройку. Как мужик. Отпускаю его руку и прохожусь по этому колючему ёжику. Пристраиваю ладонь на затылке и большим пальцем поглаживаю кожу за ухом. Тут же ёжится, жмурится и невольно льнёт ближе. Подставляется под движение. – Почему? – спрашивает очень рассредоточенно, а сам уже всей головой опирается на мою ладонь. Выгибает шею и почти не открывает глаза. – Потому что тактильный голод сильнее физического. Тянется ещё ближе, упирается своим лбом в мой висок, разом растеряв все свои обиды, и с надеждой спрашивает, заглядывая в мои глаза: – Останешься?.. Я бы хотел. Я и хочу, но… – Нет, вернусь к себе. – Сам не знаю, за что чувствую себя виноватым, но ощущение появляется сразу же, стоит ему, безмолвно соглашаясь, опустить веки. – Надо поспать хотя бы пару часов перед работой. И поспать надо. И хочется просто нормально, а не быстрого перепиха с подглядыванием на часы. Хочется никуда не торопиться, но сегодня с этим полное «увы». – Я тоже завтра работаю. – Слабо кивает, погладившись о мой висок, и, выдохнув, отстраняется, садится ровно. – Когда ты останешься нормально? Или я у тебя? – Как только выходные совпадут? – отзываюсь сразу же. – Я завтра гляну, что у меня с графиком на новый месяц, и скажу тебе, когда могу спать без зазрения совести. – Спать… – Закатывает глаза сразу же и толкает меня в плечо. – Мы не будем спать. Ой, ну надо же, только вчера ладошками прикрывался и орал про то, что «я смешной голый, не смотри!», а тут уже роковой соблазнитель. Невольно фыркаю и качаю головой. – Конечно мы будем спать. – Ещё как будем. Я за последние недели три недоспал больше, чем за полгода. Нужно же когда-то компенсировать? – Вот за все эти дни и будем. За все эти ночные шатания. За все минуты перебежек. Понимаю, что даже трахаться хочу меньше, чем просто нормально вырубиться, подтащив его под свой бок. Должно быть, это и правда пресловутый тактильный голод. Или ещё что-то. Что-то около него. Только, видимо, это мне всё кажется чем-то романтичным. Саша один в один копирует моё выражение лица минутой ранее и закатывает глаза: – Слабак. – А ты ревнивая курица. И не пиши мне больше, когда я на других свиданиях, понял? Подмигиваю ему и получаю ровно ту реакцию, на которую и рассчитывал. Размахивает руками и пытается свалиться с моих ног. Хорошо, что только пытается, да и в плечо меня толкает так, вполсилы. Забавно балуется, конечно. Почти верю, что возмущается всерьёз. – Ах ты скотина! Всё, убрал руки! Убрал, я сказал! – разоряется со всем праведным гневом, на который способен, но сбегать не спешит. Даже когда перестаю держать, остаётся сидеть сверху и весь такой надутый, что это даже не раздражает. В конце концов, что с него взять? Не умеет он по-другому выражать своё внимание. И скорее язык себе откусит, чем скажет, что соскучился или беспокоился, опасаясь, что обсмею. Задница, полная комплексов. Задница, которая совсем ничего про себя не знает. Зелёный и совсем глупый. И этим он мне так нравится. Если ему страшно или раздражает что-то, то всё написано на лице. Захочешь упустить, так не получится. Дёргался совсем недолго, после выдохнул, будто заранее расписываясь во всём том, что я ему предъявлю, и обмякает весь. Сгорбившись, жмётся ко мне и прикладывается затылком на плечо. – Может, всё-таки останешься?.. – спрашивает с ещё большей надеждой в голосе, чем до этого, и я глажу его по коленке. – Я очень хочу, но ты знаешь же. – Знаю. И сразу сдувается ещё больше. Становится каким-то бесформенным, и если бы я не держал, скатился бы под стол. – Эй, ну не кисни, – зову поверх его же макушки и ладонью нажимаю на линию челюсти, заставляя поднять лицо. – Иди сюда. С готовностью выпрямляет спину и тут же сцепляет руки за моей шеей. Будто бы только и ждал, пока разрешу. Как с ним ещё сложно. Сложно из-за того, что порой он нормальный, а порой настолько боится сделать что-то не так, что даже и не тянется. Чтобы уж не накосячить наверняка. Дурак. Целую его не торопясь, без попыток дотянуться языком до нёба, и ощущаю, как медленно расслабляется. Отвечает едва ощутимо, накрывает мою кисть своей и легонько сжимает. Тоже едва. Всегда с ним так. Чтобы ожил, нужно спровоцировать. Укусить или завести и в итоге перестать трогать. Усаживаю его иначе, отцепляюсь на миг, чтобы мог перекинуть одну ногу через мои и повернуться ровно, лицом ко мне. Чтобы не крутился и никуда не делся уже. Так он повыше. Опирается о мои плечи и, прекрасно зная, что ему тут более чем рады, смелеет. Ну хотя бы целоваться умеет. Губами по губам, касается языком моего и вдруг прикусывает чуть ли не до крови, вздрогнув от неожиданности – его телефон вдруг ожил и завибрировал, как херовая маломощная дрель. Поворачиваемся к нему сразу же, и у меня против воли чуть ли не лицо трескается, исказившись от удивления. – Так, и что это? Мне мозги трахаешь, а сам общаешься со своей бывшей? – киваю на его валяющийся на столе мобильник, который высвечивает входящий вызов. Да ещё и не абы от кого. Девушку на аватарке попробуй не узнай. Саша же в ответ не догоняет. Он даже не понимает, что сам бы закатил очередные обижания, если бы оказался на моём месте. – Мы просто нормально расстались. – Жмёт плечами и тут же наклоняется ко мне снова. Отдёргиваю голову. Появились некоторые вопросики. – И она просто звонит тебе посреди ночи? – Подозрения, которые закрадываются в мою голову, мигом перестают быть прозрачными. Я, блять, почти убеждён в том, что правильно всё понял. Я понял, а вот он нет. Ему, как «знатоку» человеческих взаимоотношений, приходится объяснять всё буквально на пальцах: – Уверен, что она в курсе, что вы расстались, а не думает, что ты очканул перед серьёзными обязательствами и нужно просто немного подождать? Смотрит мне в глаза и моргает так, будто бы не понял, что я вообще делаю на его кухне и почему играю роль его стула. Смотрит на меня как на какого-то ударенного и, видно, не удержавшись, проверяет, не пусто ли в моей голове. Постукивает указательным пальцем по моему лбу и, убедившись, что нет, не пусто, морщится. – Швецов, ты гонишь. – Ага. Я. Ну-ну. – Мы поговорили, всё выяснили, она меня поняла и сказала, что не злится. Киваю на каждое его слово и, вместо того чтобы согласиться и съехать с темы, уверенно заявляю прямо противоположное: – Катька думает, что ты осмыслишь и приползёшь назад, спасать ваши отношения. – Да не думает она так! – натурально пугается и принимается отрицать. Ну конечно же он отрицает. Если я окажусь прав, это тотально ему всё сломает. Все идеалистические картинки правильного и честного, которые он себе нарисовал. Не хочется ему становиться уебаном даже только в своих глазах. – Сколько раз в день она тебе пишет? Ну давай, соври мне ещё. Просто попробуй со своим-то честным лицом. – Ну… несколько. – Даже не пытается. Тут же смущается и, видимо, думает о том, что стоило бы сказать мне. Ну просто так, для общей информации. – Мы просто общаемся. А вот и моё любимое. Никогда не слышал. Всего-то раз десять, может. Но если с остальными это реально был повод для напряга, то этот… Этот просто не догоняет. Абсолютно серьёзно не догоняет, но виноватым себя всё равно чувствует. Только вот не за то. – Я верю, что ТЫ просто общаешься, – тыкаю его пальцем в грудь и получаю нечто невнятное в ответ. Не то усмешку, не то попытку в обратный наезд. – Ты тоже общаешься со своими бывшими. – Ага, раз в два месяца. И чаще, если пересечёмся в очереди за хлебом, – соглашаюсь, не пререкаясь, и сам же прикусываю язык, ругая себя за то, что сарказм всё-таки вырвался. – Что же ты за дурак такой, Саня? Не понимаешь очевидных вещей. Совсем-совсем не понимаешь. И не знаешь девушку, на которой собирался жениться. Какой же я молодец, что так вовремя вклинился. – Я всё понимаю. Это ты тут что-то не понимаешь, – упорно стоит на своём и разве что не ощетинился. Снова скрестил руки поперёк груди и весь одно сплошное отрицание. – Ладно. – Решаю, что спорить тупо, учитывая, что так он ничего не поймёт, и вроде как иду на компромисс. – Давай я тебе докажу, – предлагаю и тут же получаю вспышку ехидства в ответ. – Это как же? Не личным примером. Точно нет. Но вот иначе вполне можно попробовать. Заодно и помогу ему с расставлением всех окончательных точек. Прямо сейчас и помогу, схватив за основание шеи и дёрнув поближе. Эта самая шея меня и интересует. Её видимая часть. Кусаю его под челюстью, оставляю отпечаток чуть ниже, а после и рядом с кадыком тоже ставлю самый настоящий, уходящий в фиолетовый засос. Ещё один пониже, побледнее чуть выше… А Саша даже не сопротивляется. Едва дышит, запрокинув голову и не думая о том, зачем это и почему. Он давит на мои плечи и позволяет ляпать пятна одно за другим. Ему такое тоже очень нравится. Только обычно эти отпечатки незаметные. Обычно эти отпечатки под одеждой, но раз уж тут для дела нужно… – Ладно, ладно… – выдыхает куда-то вверх, и готов спорить, что жмурится. Выгибается весь и, когда отваливаю от него, так и остаётся одним напряжённым куском мышц. – Не то чтобы я понимал, как это поможет, но… – не договаривает, когда коротко целую его в подбородок. – Предложи Катьке пройтись. Обсудите всё ещё раз. – Беспокоишься за мои чувства? Надо же, уже заигрывает. Ещё пара поцелуев где-нибудь пониже, и вовсе начнёт хихикать, как прибухнувший. – Скорее за её. С твоими-то как раз всё в порядке. – В порядке? – уточняет, и не понимаю, правда сомневается или так, кокетничает, напрашиваясь на что-нибудь приятное на ухо. – А что, нет? – удивляюсь почти не наигранно и подмигиваю ему. – Я не привожу твои чувства в… порядок? – Немного, – соглашается будто нехотя, но едва ли не светится. Тут же забыл и про Катьку, и про всё остальное. Вдруг хмурится, видно, вспомнив о чём-то, и нарочито деловито спрашивает: – Так ты есть будешь или уже до завтрака как-нибудь дотерпишь? *** В следующий раз встречаемся раньше, чем собирались. Вернее как – я не собирался. Потому что вот так тискаться по часу в сутки, как малолетки, явно не для меня, и после стрёмно ещё больше, чем было до. Потому что он после киснет ещё сильнее, и слишком часто бегать туда-сюда тоже чревато. Я даже не знаю, у кого из нас больший пунктик на палеве. Может быть, у обоих одинаковый, да только светится по-разному. Я думал, что, уходя от него в начале пятого, помахал ручкой до воскресенья, ан нет – вот он сам нарисовался около моего подъезда. Понимаю теперь смысл его последнего: «Ты скоро домой поедешь?». Я только дверью хлопнул, а уже понял, что что-то не так. Хотя бы потому, что стоит курит и не выглядит хоть сколько-то довольным жизнью. И на то, что я довёз ещё и симпатичную девчонку из соседнего подъезда, ему сейчас вообще похуй. Он её не заметил. Зато я заметил офигительно налившийся фингал на его скуле и рассечённый висок. Подозрительно щурюсь и, затолкав руки в карманы куртки, подхожу ближе. «Соседка», явно заинтересованная его видом, тянется следом. А может быть, потому что мы дежурно не распрощались, фиг знает. – Привет. – Кивает мне в ответ и ещё раз затягивается. Я же торможу, не зная, кого кому представлять. – Это Саша. Бывший парень дочери моей бывшей. «Это Саша» реагирует на своё имя, опустив голову, и затягивается снова. – Ого. Как тут запутанно. – Моя пассажирка оказывается довольно впечатлительной, но, быстро переварив услышанное, перевешивает сумку с одного плеча на другое и протягивает освободившуюся руку Сане. – А я просто Света без всяких там приставок. Тебе помощь не нужна? Обработать там… это? Он пожимает её пальцы и отрицательно мотает головой. Хмурый и загруженный по самое не хочу. – Да я обработаю, – встреваю и, понимая, что он вот-вот выдаст мне синий экран, сжимаю его плечо через толстовку. – Ты как так вообще?.. Косится сначала на мою руку, а после уже смотрит в лицо. Никак не расстанется с почти уже полностью истлевшей сигаретой. Больше чем уверен, что кажется странным со стороны. Как минимум хорошо пришибленным. Впрочем, разве оно не так и есть? – Ну тогда я пойду, – Света отступает спиной вперёд, неловко переводит взгляд с него на меня и в итоге возвращается к нему. – Приятно было познакомиться. И надо же, на это он реагирует. Бурчанием себе под нос, которое только мне и удаётся расслышать. – Угу. Мне тоже. Она уходит, и я сжимаю его руку сильнее. – Так ты мне ответишь? Это вот что? – взглядом указываю на «это» и даже не знаю, что собираюсь услышать. Ну с кем он мог сцепиться? Из-за чего? Катушку не поделили на работе? – А это Катя. – У меня глаза открываются шире против воли. Потому что просто… что? Катя?! – Не то чтобы мне хотелось признавать, но ты, похоже, был прав. А вот это уже не для уличных бесед. Не под окнами первого этажа. – Так. Ладно. – Наступаю на него и сначала разворачиваю, а уже после отпускаю. – Давай приложим что-нибудь к твоей морде. Расскажешь. – А как же, – соглашается совершенно спокойно и даже как-то подозрительно охотно. – Конечно расскажу. Выбрасывает окурок, даже не глядя, и первым поднимается по ступенькам. Толкает дверь, и я едва успеваю поймать её до того, как шарахнет о стену. Нагоняю его около своей двери и отпираю. Тут же ныряет внутрь и, отступив на шаг вправо, разувается. Выбирается из своих кед и вдруг кренится вперёд. Успеваю схватить за капюшон толстовки и потянуть назад, помогая восстановить равновесие. – Ты давай поаккуратнее, а? Заработаешь ещё черепно-мозговую, вписавшись в мой шкаф. Мычит что-то согласное и не сопротивляется, когда, ухватив за локоть, веду на кухню. Странные у нас, конечно, свиданки. Чуть чё, так сразу на кухню. Усаживаю на угловой диван и достаю аптечку с верхней полки навесного шкафчика. Ставлю её на стол, но прежде чем открыть, щёлкаю выключателем и ещё раз осматриваю творение чужих рук. М-да. Сечка нихуёвая вышла. – Это точно была Катя? – Больно уж сложно мне поверить, что у неё на такое хватило сил. Сумкой, в которой так удачно оказалась лишних пара килограмм, что ли, била? – Может, её новый парень? – намекаю на то, что сознаться не стыдно, что бы он там себе ни придумал, но в ответ получаю полный уверенности размашистый кивок. – Катя, – хмыкает и поднимает на меня глаза. Только сейчас замечаю, что у него половина лица уляпана в замытых подсохших потёках. Умылся наверняка и сразу ко мне. – Просто зацепила кольцом. «Зацепила»… А я-то думал, что она милая маленькая девочка. А оказывается, можно было и не предлагать набить морду её парню, если тот вдруг опиздюлится. Она вон и сама как справилась. И бланш что надо, вон уже как глаз весь опух, и порез. Порез мне не нравится так же сильно, как и то, что у него откровенно плавающий взгляд. – Давай-ка поднимай задницу и поехали в травму. – Решаю, что мирамистином тут не обойдётся, и берусь за его предплечье. – Шрам останется тот ещё, если не зашить. – Пускай останется, – отмахивается тут же, видимо, привыкнув наплевательски относиться к последствиям драк ещё в детском доме. Отмахивается и тихо, так что я едва разобрал из-за скрипа защёлок на пластиковой коробке, в которой у меня хранятся медикаменты, проговаривает: – Зато запомню на всю жизнь. Выходит крайне мрачно, и я тут же пытаюсь расшевелить его и попутно смачиваю найденный огрызок бинта обеззараживающей жидкостью. – Что тебя избила девчонка? Осторожно промакиваю порез, и он вздрагивает, но не отстраняется. – Что если она говорит, что «всё окей» и вы можете дружить без напряга после того, как трахались, то это значит «нет, нифига не можете», – голос звучит весьма флегматично, и говорит вроде как много, но видно, что уже грузится. Видно, что готов вот-вот соскользнуть в очередные самокопания. А только этого мне для полного счастья и не хватало. Его рассуждений на тему что «правильно», а что нет. – За что она тебе двинула? – А за засосы. – Вскидывает голову и смотрит на меня в упор. Смотрит, не моргая, пока я оттираю его рожу от остатков крови. – Ты же их для этого и наставил? Чтобы она увидела? Да, для этого. Чтобы поняла, что он ушёл окончательно, а не на похандрить. Чтобы поняла, что ей тоже нужно найти кого-нибудь другого, подходящего ей. Но что она разозлится настолько, я даже не подумал. Ни единой секунды не допустил, что она двинет ему в табло, а этот придурок ей позволит. Не остановит, не перехватит, а будет стоять и терпеть, ощущая своё любимое чувство вины. – Не чтобы била, – возражаю и тоже чувствую себя виноватым. Я, видимо, недостаточно хорошо её знаю, чтобы предугадать такую реакцию. И самое ебаное, что я даже сказать ей не могу ровным счётом ни-ху-я. Просто потому, что её парни не моё дело и с какого бы хера мне вообще о них беспокоиться? – Ну вот она сначала улыбалась, а потом присмотрелась. Устроила мне истерику посреди улицы. Это я как раз могу представить. И слёзы, и обиды, и всё то, что она ему наговорила, внезапно очнувшись. Прозрела, блин. Жаль только, что она изначально не поняла нифига. Не поняла, почему все их отношения заведомо обречены на провал. – Знаешь, мы когда до этого разговаривали, она даже не плакала, а тут… – пожимает плечами и замолкает, не находя слов. Шмыгает носом, и я берусь пальцами за его подбородок. Поворачиваю влево и вправо, рассматривая появившийся отёк. – А тут, друг мой Саня, всё стало очевидно безвозвратно. Вот и всё. Она надеялась. Не думала, что он куда-то денется. Не думала, вот и вышла из себя. Тоже дурочка. – Я был уверен, что всё нормально. – Ага. Как и весь предыдущий год, я полагаю. «Всё нормально, милая. Ой, что это? У меня что, встаёт, когда меня трогают другие мужики?». – Я идиот, да? Ответ может прочитать в моём взгляде, но вслух я более снисходителен: – Просто лопушок. – «Лошок» ты хочешь сказать? – Улыбается и ойкает, едва успев остановить взметнувшиеся вверх, чтобы прижаться к повреждённой щеке, пальцы. – Да, – не отрицаю и, отступив в сторону, открываю дверцу морозилки. Долго разглядываю содержимое верхнего ящика и в итоге пихаю ему невесть как оказавшийся у меня пакет замороженной облепихи. Мать поди притащила в прошлом столетии. – Держи, синяк уже есть, но подмёрзнет и хотя бы болеть будет меньше. Или что, скажешь, не болит? – Конечно болит, – сдаётся даже без боя и прижимает мешок к скуле. Обхожу его и становлюсь с другого, не пострадавшего бока. Тут же подаётся поближе и опирается на меня целой стороной лица. Сочувствующе глажу его по голове и какое-то время просто думаю, что же с ним дальше делать. – Заявлять будешь? – спрашиваю, глядя на вытяжку, и нарочно не опускаю взгляд, когда поднимает свой. – Тяжкие телесные, все дела… – Иди нафиг со своими шуточками, Швецов, – голос звучит уже пободрее, но недостаточно для того, чтобы заключить, что подсудимый себя помиловал и перестал перебирать в голове всевозможные исходы этой ситуации. – Мне и так паршиво. – Да я вижу. – Ну как? – спрашивает немного погодя и смотрит на меня, запрокинув голову. – Ощущаешь превосходство от того, что оказался прав? – Жаль тебя расстраивать, Зайка, но так это не работает. Совсем нет. Скорее наоборот, до какого-то там «а я говорил» и радости от этого мне как до луны. – Не называй меня Заей, – вяло огрызается и прикрывает глаза. – Хорошо, не буду, Зай, – отзываюсь сразу же и ощущаю, как улыбается, никак не прокомментировав. Ощущаю, потому что жмётся к моему боку через футболку, и я бы и дальше стоял вот так, пока он окончательно не очухается, но… Телефон. Слышу, как жужжит, елозя по ключам. Телефон, который остался в моей валяющейся на вешалке куртке. – Погоди секунду. Нехотя отцепляется от меня, но когда ухожу, прихватывает за ремень, даже не пытаясь удержать, а так, просто в шутку. Нашариваю трубку в кармане, даже не включая свет, и сначала поворачиваюсь, чтобы вернуться назад, а уже потом смотрю, кому я там… – Блять. – Останавливаюсь в коридоре, раздумываю, брать или нет, склоняюсь ко второму, но решив, что может и так явиться рыдать под дверь, всё-таки отвечаю и одновременно с этим возвращаюсь на кухню. – Привет, Коть. Всё как ни в чём не бывало. Я же не в курсе их разборок, я же не знаю, что её бросил парень и почему тоже. Откуда мне? Возвращаюсь к дивану и кухонному столу и именно в этот момент, когда снова становлюсь рядом с её бывшим, Катя решает, что можно. Можно начать ругаться, всхлипывать и жаловаться. Всё вместе разом. Он делает судорожный вздох, она рыдает мне прямо в ухо. Зашибись. – Кать, я ни черта не понимаю, – осторожно перебиваю её, а сам снова, как и минутой ранее, нахожу пальцами коротко стриженный затылок, провожу по нему и, легонько надавив, притягиваю его хозяина поближе. – Ты можешь выдохнуть и ещё раз?.. – Он мне изменяет, ты можешь себе представить?! Я думала это всё так, перерыв на подумать, а он уже кого-то себе нашёл! Мне на учёбу через неделю, а он!.. Блять… Чего и следовало ожидать. Вот тут ебать как место моему «я же говорил». Значит, он ей что-то там намямлил, а она как мудрая женщина всё поняла по-своему, но на всякий случай покивала. А уродом себя чувствую я. Потому что нашёл он меня. Технически, ещё до того, как они расстались. – Что значит «перерыв на подумать»? – уточняю, и трубка замолкает. Саня, прижавшийся к моему боку, тоже. Уцепился средним и указательным пальцами за мой карман и теперь тянет его вниз. Ощущаю, как тихонько, так чтобы я не заметил, проделывает то же и другой рукой, только уже с задним, на джинсах. Держится за меня так, будто я собираюсь его бросить. Выписать бы ему подзатыльник, да куда уже. – Мы расстались, – сообщает мне упавшим голосом и, выдержав паузу, отдышавшись, начинает тараторить: – Но это не было по-настоящему, понимаешь?! Ты дома? Я… Мне надо с кем-то поговорить, я не могу с матерью… Я… Тараторит так быстро, что мне приходится очень внимательно следить за её сбивчивой речью, чтобы ничего не прослушать. И успеть если не испугаться, то напрячься точно. – Нет, не дома, – вру, не моргнув, и это лучшее, что я могу сделать. Вытолкать его, чтобы подавать салфетки ей, у меня нет ни желания, ни моральных сил. Как ни крути, а своя рубашка к телу ближе. А он как раз мой. И с разбитой рожей по чужой милости. – У тебя куча подружек, устрой девичник и как следует порыдай. Отпустит, – говорю как можно мягче, а сам так и глажу чужую голову. Стараюсь успокоить его своими движениями. Не рыдает, в отличие от Катьки, но напряжён так, что видимо подрагивает. На той стороне линии какое-то время молчат, а после намного спокойнее заявляют: – Ты не понимаешь. Я не хочу расставаться. Клятая ирония просто жрёт меня. Целиком заглатывает и не давится. – А он хочет? – Он просто испугался, вбил себе что-то в голову и накосячил. Конечно. Просто испугался. Так всё и есть. Только испугался он не сейчас, а лет эдак пять назад. И вовсе не той ответственности, про которую она думает. Бедная, вот свезло же… И не виновата, и не объяснишь ни хуя. Только и могу, что слушать, как она же его сама и оправдывает. – Господи, как я хочу, чтобы кто-нибудь навешал люлей и ему, и его новой тёлке! Нет, с тёлкой я сама разберусь, только узнаю, кто она, и… – Даже не намекай, – обрываю все размазанные всхлипами угрозы и медленно выдыхаю. Как бы я хотел, чтобы всё это обошлось без меня. Чтобы всё это просто прошло боком, и всё. – Если вы всё обсудили ещё чёрт знает когда, то какой сейчас-то с него спрос? Вопрос более чем логичный. Ответ ядовитый и обиженный. Плевать ей на логику. Её бросили. – А ты такой весь солидарный, да?! – Так и вижу, как кривится и вытирает потёкшую тушь со щёк. Слышу, как всхлипывает по новой, и внутри всё противно сжимается. – Обещал помочь, если что, а сам сливаешься! «Бросается» на меня и наверняка бы и мне зарядила, если бы могла. Толкнула бы, стукнула по плечу. По лицу бы не стала. Испугалась бы. А он нестрашный, его поэтому можно двинуть, зная, что не ответит. Зная, что он тихий и просто перетерпит. – Это не вписывается в «если что» по моим меркам, прости, Кать. – Поговори с ним, а? – сдаётся и уже требует не мордобоя. Вообще не требует. Просит вдруг осипшим голосом, и мне хочется её пожалеть. Хочется завернуть в одеяло и накупить всякого дерьма, как маленькой. Хочется, но вряд ли теперь я смогу. – Пожалуйста, по-мужски. Просто спроси, что не так? – так говорит, будто сама и спрашивает. У меня только. Что не так? Почему я чуть ли не впервые отказываюсь сделать для неё что-то. Какую-то фиговую малость, занимающую ничтожный час. Но теперь я и вправду… – Не могу, – произношу вслух обрывок последней подуманной фразы, и становится ещё чуть паршивее. – Да что значит не можешь?! – снова срывается на крик, и слышу, как лупит ладонью по столу. Шипит, что-то закусив. – От тебя что, отвалится?! – Иногда «нет» значит «нет». Мне очень жаль, что так вышло, но я не могу тебе помочь. – Я не могу заставить его любить её хотя бы потому, что он её никогда не любил. И потому что я не хочу, чтобы он её любил. И не только потому, что это теперь мой парень. – Не та ситуация, Коть. Не та ситуация. Не тот человек. Выдерживает новую паузу, и последнее, что я слышу, прежде чем она отключится, это злобно процеженное сквозь зубы: – Иди на хрен, Швецов. Я больше не буду тебе звонить. Отсоединяется, и в кухне повисает молчание. Я дважды проверяю, точно ли скинулось, прежде чем положить телефон на стол. И только потом, когда я разворачиваюсь к нему полностью, становлюсь напротив и ободряюще улыбаюсь, Саша заговаривает. – Прости меня… – Заговаривает и тут же снова прячется, опустив лицо. – Пожалуйста, прости… И вот, пожалуйста. Снова. Снова он считает, что виноват во всех на свете косяках. – За что? – спрашиваю и думаю, что же с ним сегодня делать. Не хочется выпирать. Совершенно не хочется. Может, надавить на сознательность и попросить взять отгул? – Это я тебя завёл, так что не распускай сопли. Возражает тут же. Даже заёрзал. – Неправда, я сам завёлся. Умиляюсь этой вдруг откуда-то взявшейся категоричности и понимаю, что на общую паршивость ситуации мне как-то спокойно, что ли. В конце концов, к тому, что кто-то скандалит, мне не привыкать. – Ага, сам ты бы завёлся. Лет через… и в другом месте. У меня бы точно нет. Ненавидел бы тихонько из своего угла, и всё на этом. Спасибо уж, не надо. Молчит, ничего мне не возражает. Молчит, а потом снова смотрит. Долго, будто разглядывая, и я, не удержавшись, глажу его по непострадавшей скуле. – Ты сказал, что у нас с тобой всё будет один раз, – напоминает, и мне очень хочется всё-таки его шлёпнуть. Слабенько, но шлёпнуть. – А потом приготовил мне завтрак. – Да. – Почему? – Вот что он хочет услышать? Очень ёмкое «потому» или что? Кроме «потому» у меня ни фига нет. Решил попробовать. Не раскаиваюсь. – Я настолько впечатлил тебя под одеялом? – Всё никак не можешь поверить в то, что кому-то нравишься? – отвечаю вопросом на вопрос и, разумеется, в ответ слышу то, на что и рассчитывал. То, что мне не нравится, но пока не удаётся вытравить. – Угу, – подтверждает и прижимается к моему животу всем лицом. Мне смотреть на это больно, а он ещё и щекой елозит, выискивая более удобное положение. – Вот и Катька с тобой не будет теперь разговаривать из-за меня… Пускай не разговаривает. Перепсихует, не развалится. – А если бы мы с тобой не… – не договаривает, но я прекрасно понимаю, про что он. Понимаю и всё так же молчу, ожидая окончания фразы. – Ты бы разобрался, как она просит? – Не знаю. Может быть. Кивает и, отцепив от меня одну руку, поднимает её вверх, а после на ощупь тычет мне чуть ли не в ноздрю своим указательным пальцем. – Конфликт интересов налицо. Ты должен быть отстранён от этого дела. Точно. Пора сложить все полномочия, умыть руки и сделать вид, что я тут ни при чём. Просто проходил мимо. – Когда ты успеваешь смотреть сериалы? – интересуюсь вскользь, прикидывая, что есть в холодильнике и силу своего желания варить даже те же пельмени. Желание по своей силе абсолютно так себе. Очень фоновое. – В промежутках между работой и тобой. Телефон, оставленный на столешнице, оживает снова. Только на этот раз высвечивает не Катькину фотку, а её матери. – Ну, видимо, теперь и мне пиздец… – звучит куда тяжелее, чем хотелось бы, да что тут уже терять? – Поздравляю, родной. Мы с тобой пакуем вещички и валим куда-нибудь в Канаду. Вроде и не чернуха, а звучит всё равно мрачно. – Я за, – откликается эхом и вдруг начинает быстро-быстро моргать. – Погоди, а почему её мать звонит тебе, а не своему этому… как его? Тоже же Саша? – Они разбежались, – поясняю и тут же прикусываю язык. Нахера ему эта моя осведомлённость? – Вы тоже, – напоминает мне так, будто я не знаю, и щурится. Выходит у него откровенно херово. Хотя бы потому, что получается сузить только левый глаз – правый и так заплыл. – Или погоди-ка… Она тебя тоже долбит, да? Названивает? По иронии последние два дня. По большой-пребольшой иронии. Только если Катька ещё вся в максимализме, то эта отойдёт куда быстрее. Поклюёт мне мозги и переключится на кого-то следующего. Я надеюсь. – Ничего не скажу. Это вызовет ещё больший конфликт интересов. Только тут и говорить не надо. Саша выдыхает и, закрыв глаза, снова утыкается в мой живот. Обнимает двумя руками и стискивает изо всех сил. – Ты если соберёшься бросать меня, то нормально, ладно? Не вот как я. Закатываю глаза и смотрю в потолок. Мой затихший мобильник снова отзывается вибрацией. – Ага, обязательно, Зай.