Как взрослые люди

Куртка какая-то узкая в плечах, и ремень почему-то давит. Странно, вроде бы не жирел, а ощущение какое-то ебаное. Такое себе ощущение. Как будто в собственной шкуре неуютно и тесно. И любимые вещи ни черта не спасают. Сейчас вообще ничего не спасёт, если разобраться. Просто такой момент. Просто нужно перетерпеть. В жизни вообще на каждые две минуты хорошего приходится час какой-нибудь ебанины. Так уж она устроена. Никуда не денешься. Только пережить. Вот я и переживаю. Сжав кожаные рукава до скрипа. – Итак, – он смотрит на меня, тщательно сдерживая злость, и заставляет себя улыбаться, – давай решим всё как взрослые люди. Ладно? – Ладно, – отвечаю ему под стать, сквозь зубы, и улыбаемся друг другу, совершенно одинаково скрестив руки поперёк груди. Он ещё и в моей футболке. Блять, ну кто бросает парня в его же футболке? Только этот конченый, не иначе. Или нет – это я его бросаю. Тогда всё верно. Тогда он может быть хоть в пакете с завязками. Это нихуя не изменит. Не добавит жалости. Всё равно всё пошло по пизде. С самого начала же шло. Не могло не пойти. Слишком уж мы разные. Дохуя разные. Критично разные. Просто чудовищно, непреодолимо… – Раз мы решили расстаться, то нужно обговорить все условия. Если бы это было технически возможно, то мои глаза бы совершили полный оборот. Так и хочется нагнуться вперёд и уточнить, каких именно фильмов он пересмотрел за то время, что мы не виделись. В какой из мелодрам главная героиня выдвигает список с претензиями к бывшему, а он молча слушает их все, трагично сдвинув тщательно уложенные брови. Очень хочется, но чтобы не нарываться, чтобы не начинать по новой, выдыхаю через нос и покладисто уточняю: – Какие условия? – У нас общие друзья, идиот, – цедит сквозь зубы тут же, видимо, нисколько не вдохновлённый моим мученическим видом, и спрыгивает со своего стула. Отходит к холодильнику и, передумав, не берётся за ручку, а тянется за чистым стаканом, чтобы налить себе воды. – Совсем общие. Все общие. И я бы не хотел лишаться их только для того, чтобы не видеть твоей морды. Ты, я так понимаю, тоже. Да? Так и застывает с графином в вытянутой руке, а мне почему-то кажется, что если я сейчас скажу что-то не то, он запустит мне его в голову. Тяжеленный, полный, стеклянный графин. И может быть, даже не промахнётся. Псих, блин. – Точно, – соглашаюсь, и только после, будто в подтверждение мыслей, которых он слышать не может, наполняет стакан. – Рад, что мы хотя бы в этом понимаем друг друга. Всё ещё спиной стоит и отпивает. – Ну в чём-то должны же были сойтись, – поддакиваю, и мне отчего-то смешно сейчас. На его лопатках натягивается морда застиранного волка. Ему такое не идёт. Он в моих шмотках какой-то странный. И в то же время уже привычный. Привычный и мой, что ли? С другими он конфетный всегда. Прилизанный. Теперь тоже буду видеть его только «при параде». Не всклокоченным распиздяем без блестящей хероты под глазами. – Хотя бы в одном. Даже не понимаю, к чему это опять. – В единственном. И сам зачем продолжаю, тоже не знаю. Только затягиваем всю эту хуйню. – В малости. Он вот продолжает из вредности. Я, поморщившись, наконец обрываю: – Заткнись уже, а? Он огрызается тут же, зыркнув через плечо: – Сам рот захлопни. – Ты говорил про условия, – напоминаю, сцепив руки в замок и оперевшись локтями о столешницу его барки. Быстрее обговорим – быстрее закончим. – Да. Условия. – Соглашается и, ещё раз приложившись к стеклянной кромке и сглотнув, становится деловитым. Меняется на глазах. Возвращается присущая ему жеманность и напыщенность. – Предлагаю просто сделать вид, что ничего не было. Мы с тобой никогда не трахались. Не сосались. Я не брал у тебя в рот, ты не брал у меня, и вообще ничего не было. Никогда, – последнее слово выплёвывает с таким отвращением, что меня всего дёргает. Никогда так никогда. Сопли – это не ко мне. Сам пускай размазывает. – Мне подходит. – Круто, – отзывается слишком быстро и размашисто кивает. – Значит, холодный нейтралитет? – Это называется «холодная война», – поправляю и тут же жалею об этом. Надо было опять согласиться, и хер с ним. Согласиться, поднять задницу и уйти. Чтобы вот без этих всех раздражающих ужимок. – Я очень удивлю тебя, если скажу, что мне наплевать? – И голову так набок, чтобы не уложенная чёлка упала на лицо. – Мне похуй, на что тебе наплевать, сладкий, – сообщаю максимально проникновенно и натыкаюсь на нечто невнятно патетичное и слишком уж похожее на начинающуюся истерику. Какую-то странную, тихую и злую. – Тебе всегда и было, да?! Ой, блять… Дёргаю плечом и поднимаюсь со стула, на котором и умоститься-то нормально можно, если иметь задницу размером с полкулака. Мне всегда было страшно навернуться. И надо же, ни разу так и не свалился. Просто не успел. – Вещи мои собрал? – спрашиваю и оглядываюсь, ожидая увидеть пакет или коробку. Но Антоша только невинно разводит руками и хлопает ресницами. – Зубную щётку, шмотки и зарядку для телефона? – уточняет, перечисляя, и, дождавшись, пока кивну, равнодушно отмахивается. – Уже всё выбросил. Охуеть. Вот так, значит, да? Выбросил? Собрал и в помойку? – Ты стоишь в моей шмотке. Вот прям сейчас, сука, в моей футболке же стоишь. Игнорирует будто глухой и улыбается так доброжелательно, словно ему кто-то блеванул на новые дизайнерские туфли. – Может быть, ты уже свалишь? – предлагает с тем же оскалом и наступает на меня, схватившись за стакан. Тот всё ещё полный более чем наполовину, и мне совершенно не улыбается оказаться облитым, потому пячусь против воли, нутром чуя если не опасность, то какую-то фигню. – Всё же обговорили. Как взрослые и культурные. Пока-пока, чмоки-чмоки, счастья в личной жизни и всё такое. – А… – Всё, давай, вали! – Ни слова мне вставить не даёт с того самого момента, как я поднялся со стула, и теперь упорно выталкивает из квартиры. Будто следующее свидание уже вот-вот, а он тут без праздничного маникюра и розовой затычки в заднице. Не готов от слова совсем. – У меня закончилось отведённое на неприятные разговоры время. – На маник опаздываешь? – пытаюсь подъебать уже на пороге, куда он меня как-то слишком уж быстро вытеснил, и едва успеваю моргнуть больше двух раз, как резво выкрикивает «Да!» и хлопает дверью прямо перед моим носом. Слышу, как поворачивает замок, и какое-то время всё ещё остаюсь на месте, обескураженный и непонимающий, что, оказывается, всё может закончиться вот так быстро. По крайней мере, больше никаких блёсток и хайлайтера на морде. Или блёстки это и есть хайлайтер? *** У нас было всё не то чтобы совсем плохо. У нас было всё как у всех, наверное, но именно поэтому и развалилось. На одной ебле в диснеевский мультик не уедешь, и в итоге, начав сраться по поводу и без, мы решили, что лучше будет разойтись к хуям и не ебать друг другу мозги. Сначала так решил я, и он закатил мне форменную истерику с битьём дорогущих тарелок. После, успокоившись, через пару недель это же самое уже заявил он, а я молча курил в окно своей комнаты и ждал, отпустит его или что. Отпустило. До того вот самого разговора. Когда мы решили оба, что всё, пиздец. Мы же не дети нихуя, и хватит срать друг другу в головы. Ну и всё, и уехали. Не виделись полторы недели, и, надо же, это чудо в прекрасном «пыльном розовом» припёр какого-то своего однокурсника или около того в бар. Просто так, как друга. Типа тусят они вместе. О’кей, ладно. Припёр и припёр. Что ему теперь, ни с кем не общаться и за коленки никого не трогать? Пускай себе трогает, пока ладошки не сотрёт. Петушара, блять, со стайлингом. Цедит свою маргариту и такой весь из себя, будто бы реально всё как обычно. Ляпнул походя, что мы как бы всё, потрахались и разошлись, и у нас все «ок». Я кивнул, и всё. Никаких драм. Никаких страданий или психозов. На все вопросы отшучивался, а у меня никто даже и не спрашивал ничего. Типа, а что я? Страдать может только Антоша. Он тут нежный и с тонкой чувствительной натурой. А ты, сука, дровосек с заросшей по самое не ебись душой. Каменной. Тебе чё – был секс, теперь нет секса. Все жизненные изменения. А этот вот переживает. Этот вот думает не хуем, у него может быть моральная травма. Сплюнул бы, да персонал явно не поймёт. Отпиваю из своей бутылки, и ни разу за вечер не пересекаемся даже взглядами. Только разок случайно с этим вот его другом. И то он почему-то сразу опускает голову. Видимо, он тоже по гламурным, а не по мужикам. Или из стеснительных? Хрен знает. Антоша всегда чёрт знает с чем. Антоша выбирает конфетных мальчиков себе под стать. С неандертальцами, которые гайки руками крутят, у него не получается. Редко они ценят Тома Форда и не шарят в умывашках. Это же самое важное. Единство, мать их, душ. Мальчик-паинька оказывается аспирантом. Мальчик вроде как даже старше меня, даром что выглядит как школьница-скромница. Смелеет после второй цветной бурды в вытянутом бокале, да настолько, что даже поднимает взгляд. Подмигиваю ему, и наследник понтовых генов и идиотских манер тут же кривит нос. Не нравится ему. Поджимает губы. За одним столом сидим, и он тут же начинает трепаться с этим своим новым другом, а я, хмыкнув, сваливаю к бару. Беру себе ещё пиво и в скором времени укатываю на такси. И мне совсем не интересно, что это такое было. Совсем. *** Стеснительный мальчик в голубой рубашке оказывается носителем нисколько не гламурного имени Пётр. Он реально аспирант. Ему двадцать семь. И кто-то даёт ему мой номер. Кто-то, кто не Антоша. Сто процентов не он. Он бы сожрал все свои джинсы и заел браслетами, но не дал бы. Хотя бы потому, что притащил это вот тихое невесть что для себя, а оно с какого-то хрена решило, что было бы неплохо познакомиться со мной. Видимо, всё-таки не по боа. Кому-то ещё нравятся не проэпилированные мужики, надо же. Не сказать, что активно общаемся, но он пишет, а я отвечаю. Он пишет, а я, вспоминая об очередном дне рождения в нашей немаленькой компашке, зову его притащиться побухать. Просто, ну… так. Без корыстных мотивов. Совсем нет. Куда мне до таких сложных схем? Он отвечает, что уже в курсе. Дописывает, что Антуан его уже позвал. Уточняет, что он недавно тут и вообще никого не знает. Ни в городе, ни в универе, в котором тусует, и весь такой скромно-милый. Такой ненавязчивый, что мне становится тоскливо. Мне хочется слать ему смайлики через раз, чтобы отделаться. «Окей», скобка, «окей», скобка, скобка, «ага», «да». Надоедает. Мне хочется поболтать с ним так, в реале. Хочется поболтать с ним, глядя на кислую рожу своего «бывшего», и испытать от этого хоть какое-то удовлетворение. Почему-то хочется, хотя должно быть похуй. Наверное, оттого, что этот смазливый пиздюк его для этого же притащил. Или ещё хуже, если не для этого. Понимаю, что реально хуже, если он ему правда нравится. Если спустя семь дней или даже меньше ему начал кто-то нравиться. Он уже переключился, выбросив меня из своей головы. Я же не подходил ему. Он же не хранит не подошедшие аксессуары, не распихивает дебильные коробочки и флаконы по полочкам. Раздаривает или сразу выбрасывает в мусорку. Без сожалений. Так и тут. Мы друг другу не подошли. Мы начали сраться почти сразу, как только наебались, и пожалуйста – всё развалилось к хуям, стоило только появиться первой трещине. Мы начали ругаться из-за того, что его бесят мои привычки, а меня – его. Мы едва не подрались после того, как я по незнанию вымыл башку хернёй для его царской морды, а он своими когтями подцепил мой снятый с компа хард за края и ёбнул его об пол. Сейчас так думаю ну и хуй бы с ним, не разлетелся же, а тогда… Как не двинул всерьёз, не знаю. Наверное, даже скучаю по нему. Когда ебальник не куксит, нарочно натягивая на него брезгливое выражение. Нравится ему быть высокомерным. Истеричка, блять. Потомственный почти граф. Хуйня манерная. Хуйня, которая конечно же вместе со своим новым другом на следующей общей тусне -днюхе, которую отмечают не в баре, а на очередной съёмной квартире, интерьеров которой никто и не вспомнит через три дня. Сняли, наверное, на столько же. Не знаю. Я ответственный за бухло, и только-то. У меня вместительный багажник, куда входит несколько ящиков, и я же могу их все перетаскать по очереди, не бубня себе под нос, что не нанимался в подсобные рабочие. И вообще, князья стоят с бокалами в сторонке, пока холопы звенят бутылками, расставляя их по столам. Князья они такие, с недовольными мордами. Если это основной признак, то Антоша определённо из тех, у кого голубая кровь. Как явился, так и морщится. Будто его сюда на верёвке припёрли да ещё и общаться с кем-то заставили. Поздравил именинницу, расцеловался с ней, похвалил новый цвет волос и как-то растворился около одной из стен, стоило мне окончательно вернуться с улицы. Не видно и не слышно. Стаскиваю куртку, закатываю рукава привычной рубашки, перекидываюсь с парнями парой фраз, покорно позволяю переобнимать себя всем желающим, и прежде чем успеваю сцапать что-нибудь из мной же принесённого, кто-то буквально подныривает под руку, отодвинув меня от стола. – Привет! Оборачиваюсь и тут же натыкаюсь взглядом на этого самого типа из бара. На этого самого знакомого моего уползшего в уголок прилизанного Антоши. Неловко улыбаюсь ему и протягиваю ладонь для рукопожатия. Тут же стискивает её своими пальцами и легонько встряхивает. Выглядит очень воодушевлённым и тут же хватает первый же стакан, не глядя, чего в него успели плеснуть. Нервничает. – Весело тут у вас. – Да, весело, – отвечаю так же как в переписке и тут же испытываю лёгкий укол вины за это. Может, парень всю жизнь борется со стеснительностью, а я ему сейчас беру и дерьма докидываю? – Часто собираетесь? – пытается ещё, и я стараюсь держаться доброжелательнее. Нахожу взглядом того, с кем он пришёл. И сейчас пересекаемся зрачками сразу же. Так и сверлит меня в ответ, недовольный. Он, видимо, этого парня для себя присматривал, а он ко мне лезет. Надо же, как, оказывается, легко поднять себе настроение. – Как пойдёт. Кто-то ещё учится. Кто-то уже работает. Иногда по три месяца не словиться. Он активно кивает, обводит взглядом собравшихся, косится с невнятной опаской на коридор и поясняет с немного виноватой улыбкой. Она у него всегда такая, с каким-то налётом. – Я пока познакомился только с тремя или, может, с четырьмя… – Видимо, не может определиться, считать того, кто сам к нему пристал, или нет. И тут же, подтверждая мою догадку, интересуется: – Кстати, а Антуан он реально по паспорту или?.. – По паспорту, – подтверждаю, и он, наверняка и без меня знавший ответ, снова как-то слишком уж восторгается. – Здорово! Отличается от других. – Он и так отличается. Не понимаю теперь, к чему весь этот разговор. Нахуя вообще и для чего? – Прости, он тебе не нравится? – ОК, такой себе вопрос, конечно, в незнакомой компании. Очень осторожный. – Ты как-то плохо реагируешь. – Нормально я реагирую, – отмахиваюсь и никак не могу понять, почему должен обсуждать своего бывшего. И понять, знает ли этот милый человек, что мы с его новым корешем бывшие, не могу. Понимаю, что слово «кореш» и Антоша не вяжутся рядом даже в мыслях. Это всё равно, что «мастурбировать в гондоне» – хуйня какая-то на слух, честное слово. – Ты подвалил ко мне, чтобы разузнать про него, или что? Тогда ошибся с кандидатурой. Попиздеть обо всех и каждом – это к девчонкам. Выбирай любую, после пары стаканов она тебе всё выложит. – Нет! Я не… – Мотает головой, и я всё никак не могу поверить, что передо мной стоит взрослый, почти тридцатилетний мужик. Не могу воспринимать его таковым. Смущается и мнётся, как студак или того хуже. – Я просто не знаю, о чём разговаривать, если честно. Я плохо в диалогах и стесняюсь, если честно, и… Махаю руками в воздухе, изображая запястьями крест, и обрываю весь его бубнёж. Реально хватит уже. – Так. Всё. Стопари. Давай просто заново. – Попробуем ещё раз, по-человечески. После придумаю, зачем это мне. Спишу на доброе дело, может быть. Может быть, на удачную попытку побесить Антошку. – Что тебе нравится? Чем дышишь? Чем паришься после своих книжек? Замечаю, что на нас уже начали поглядывать, но третьим так никто и не подошёл. К столу – да, к нам – нет. Бухло берут и тут же назад. То локтем зацепит кто-то, то мазнёт волосами по плечу, но вот чтобы поговорить, то такого нет. Что, типа всё? Поговорили пять минут, и уже «не мешают»? Уже сосватали? – Если я скажу тебе, что играю в пошаговые стратегии, ты решишь, что я нудный? – Нет, я тоже в них играю. – Последние лет десять, наверное. Ну да кому это может быть интересно, кроме таких же увлечённых староверов? Это не стильно. Это не напялишь поверх клёвой рубашки. – Мой последний постоянно ныл, что его бесит эта байда. – Да, знакомо, – соглашается с полным пониманием в голосе и тут же, наклонившись поближе, быстро спрашивает: – А тут все знают, что ты по парням? – Все. – Тоже, ебать, великая тайна. Когда тебя палили раз пять с кем-нибудь в тёмной ванной или ещё где, это перестаёт быть фурором. Фурор производит новость о том, что главная алкоголичка в компании вдруг решила завязать и выйти замуж. – А ты что, типа не палишься? – Вообще-то, я ничего про себя не говорил. Ему, должно быть, немного обидно за то, что мне всё кажется таким очевидным, но, блять, он же ведёт себя так, что никаких шансов даже на размышления. – Ага. – Не говорил, конечно. Только строчить начал мне и ещё тогда, в баре, не посмотрел ни на одну из девчонок. Даже мельком не посмотрел. – И притащила тебя наша королева гламура. – У него что, нет друзей-натуралов? – Есть. – И, может, даже больше, чем геев. Хер знает. Мы что, считали? – Но ты-то к ним не относишься. – Знаешь, мы когда разговорились, он мне то же самое заявил. Слово в слово. – Надо же. – Ага. Я тоже удивился. – Не выкупает мой сарказм и даже становится чуть более серьёзным. Он даже немного занятный. В этой своей простоте. – Я вот никогда не понимал. – Даже с ним? – Ну а что, нравится парню красиво выглядеть, и что? Его право. Да, действительно. Нравятся парню стринги, краситься и анальные стимуляторы. Вообще ничего такого. Натуральнее выглядят только мои небритые ноги. – Ага. Вы с ним мутите? Делаю глоток из бутылки, а он давится своим пойлом. Становится испуганным. – Что? – переспрашивает даже, и я стараюсь не закатывать глаза. Поясняю как можно терпеливее: – Встречаетесь? – Нет! Мы просто общаемся и… – Понятно. У кого-то совсем всё плохо с невербалкой. – Почему ты вообще спросил? Вот тут уже не выходит удержаться от снисходительной усмешки. – Потому что он сейчас дыру мне в ебальнике прожжёт. Правда после того, как говорю это, возвращаю взгляд. Поднимаю голову и тоже смотрю через всю комнату. В упор. А этому Пете, который вполне бы сошёл не за дровосека, а за деревенского косаря, отчаянно не хватает соображалки. Он просто не по-ни-ма-ет. Совсем. – Блин, вы не очень ладите? – Мы охуенно ладим. Кореша не разлей кефир. Тоша, котик, что ты там стоишь мнешься, иди к нам?! – перехожу на крик и в награду получаю такое брезгливое выражение на холёном личике, что испытываю просто крайнюю степень злого удовлетворения. – Погляди-ка, не хочет. – У вас точно всё нормально? Неуютно ему, надо же. Неуютно оттого, что он по прямой линии меж двух огней. Разговаривает со мной, а привёл-то его Антон. Кто-то тут подлый перебежчик. – Да. – У нас всегда всё было нормально. У нас всегда было дружеское не переваривание друг друга. – Кроме разных взглядов вообще на всё в этой жизни. – Он то же самое про своего последнего парня говорил. – Офигеть. – Ну надо же, даже с едва знакомым мужиком меня обсудил. Каков молодец, а. Просто умница. Вообще у него фильтр не работает. – Много наговорил? Вообще я готов услышать, что я и сука, и мразь, и тварь, и… Как там? А, неотёсанный тупой дровосек. Но этот тип меня удивляет. Он сам не понимает, насколько он меня удивляет. – Да нет, так только, что не получилось, а ему очень хотелось. – Он уже и сам не рад, что завёл эту тему, и вообще не привык сплетничать, но к алкашке, видимо, не привык тоже. Алкашка его ведёт, и он не очень-то контролирует то, что вырывается изо рта. – Что он так сильно влюбился, а его мудак… Блять. Лучше бы неотёсанный дровосек с маленьким мозгом. – Влюбился? – переспрашиваю и почему-то ощущаю, как ебальник краснеет под щетиной, как у школьника. Хорошо, что в комнате горят только развешанные гирлянды, и в синеватых отблесках этого не увидеть. – Ну да. – Антоша, ты дебил. Ты нахуй дебил. Тебе рот дали для того, чтобы только губы красить, или что? – Ты куда? Куда я… Туда. Ухожу от тебя, парень доброжелательная рубашка. Ухожу, неопределённо махнув рукой, и прямой наводкой к противоположной стене. Туда, где мне на лбу уже красную точку нарисовали взглядом. Он на меня всё это время таращился, потому что злился не из-за того, что я с его этим разговариваю? А потому что он со мной пиздит? Господи… – Пошли-ка выйдем. Не знаю даже, предлагаю ли, но он тут же вскидывает бровь и чуть кривит губы. Отводит взгляд. – Не хочется. – Я тебя не спрашиваю, чего тебе нахуй хочется. – Давай, повыёбывайся мне ещё тут. Дай мне повод весь пар спустить. – Оторви жопу от стенки и дуй в подъезд. Даже любезно указываю ладонью нужное направление, чтобы он ничего не перепутал, тупенький, но, видимо, ему очень уж хочется поломаться. – Ты уже нажрался, что ли? – спрашивает, понизив голос, и я отбираю у него недопитую маргариту. Вырываю из рук и оставляю на и без того заставленной тумбочке. Предлагаю свои варианты: – Мне тебя за руку или что-нибудь другое увести? Оглядывается по сторонам, решает, наверное, насколько ему хочется скандалить и всеобщего внимания, и в итоге нехотя соглашается: – Ладно, пошли выйдем на три слова, если тебе так хочется. Киваю и первым рулю в коридор. Пихаю ноги в ботинки и, не шнуруясь, выхожу за пределы квартиры. Дожидаюсь, пока эта мерзлячка потянется следом, притворит дверь и, тут же обхватив себя за плечи, прошипит своё: – Ну?! – Этот, которого ты притащил, сказал, что у тебя нихуя не вышло с твоим бывшим несмотря на то, что ты в него влюбился. – Не расшаркиваюсь и перехожу сразу к делу. С удовольствием наблюдаю за тем, как оглушённо смаргивает и натягивает на лицо дежурную защитную улыбку. Начинает оправдываться: – Ну да, с тем, который был до тебя, у нас вроде как всё было… И пиздит. Ой как пиздит. Очень вежливо. Очень ни о чём. Врёт как дышит. Нахуя бы он вообще стал вещать мне о своём мальчике на матизе? Сказал бы, что не моё дело, и всё тут. – Слышь, ты мне по ушам не езди. Я разве что не улыбаюсь. Я уже поймал его. И мне, блин, пофиг, что он не хочет со мной разговаривать. Мне пофиг, что мы расстались. Мне как-то слишком ебически хорошо сейчас. А Антону нет. Антон трёт свои нарисованные глаза, несмотря на то что не делает этого никогда, и вдруг устало спрашивает, перестав сжимать свои плечи: – Тебе что надо-то вообще? Будто не понимает. Или делает вид. Блин, ну ладно. Ладно… Я просто шагаю к нему ближе и чуть наклоняюсь, коснувшись его плеча, а после и вовсе кладу на него ладонь, насрав на то, что могу помять его понтовую рубашку. У меня, наверное, вообще не было ощущения, что мы расстались. Так, хуйня какая-то, и только. Хочется потрогать эту злючку. – Может, я скучаю по футболке, которую ты мне так и не вернул? – Заглядываю ему в глаза, и он замирает. Перестаёт моргать. – И по тебе в этой футболке? Антош… – Вань, ты гонишь? – перебивает меня и неожиданно переходит на язык простых смертных. Даже голос понижает, и никаких визгливых ноток в нём нет. Ничего того, что в нём было при ссорах. Я вообще его не узнаю. Ни этого парня, ни этот голос. – Ты… Поебались и будет, ладно? Всё, проехали. Забыли! Как… – …Взрослые люди. – Хмыкаю и понимаю, что ебальник вот-вот треснет от этой поганой, не желающей отпускать, уродской улыбки. – Прости. Видимо, твой додик что-то напутал. Заканчиваю вместо него. Просто потому что если он закончит с вот таким лицом, то я, боюсь, не удержусь и двину ему. Потому что такому можно. Потому что сейчас он вдруг перестал быть манерным. Я не знаю даже, почему мне хочется. От разочарования, наверное. Может даже, в самом себе. Вот какого хуя было что-то придумывать вообще? – Можно вернуться? Отступаю назад тут же и перестаю его касаться. Я себя сейчас просто ненавижу за этот сраный порыв. Не понимаю с чего было. Не понимаю зачем. Мы же оба решили. Без истерик. Соплей. По обоюдному согласию и всё такое. – Иди. Делает шаг в сторону приоткрытой двери и оборачивается: – А ты? А я схожу нахуй, ага. Не могу отделаться от ощущения, что меня только что бросили. Не тогда, а вот сейчас. – Покурю. Спускаюсь вниз, не оборачиваясь, по ступенькам, хотя мог бы и на лифте. Уже около машины вспоминаю, что пачка у меня в куртке. Хорошо, что ключи хотя бы в джинсах. *** Только завожусь, чтобы не околеть, как вздрагиваю от удара по пассажирской двери. Нормального такого шлепка ладонью, и хорошо, что не по стеклине. Поднимаю взгляд и понимаю, что сам себя проклял. Понимаю, что мне сейчас ещё дополнительно выскажут. Видимо, «как взрослые» всё-таки не получится. Догнал. И тоже как был. И сейчас мёрзнет. Ночь выдалась такая себе, не лучшая. Пускаю его внутрь, и он с размаху приземляется на пассажирское, хлопнув дверью, замирает, скрестив руки на груди. Молчит. Может, минуты две. – Ты же ушёл курить. – Пачку в куртке оставил. Молча разгибает руки и протягивает мне синюю упаковку Винстона. Блять… Мне так хочется просто ржать в голос. Мне так хочется много всего. Неужели?.. – Антош? – зову его по имени максимально мягко и жду, что огрызнётся. Жду, что он вообще не плебей и вот это вот всё не про него и… – Что? Поворачивает голову вполоборота и ждёт. Просто ждёт, что я скажу ещё. Только это, и всё. – Там внутри зажигалки нет. Замирает, смаргивает и тоже смеётся, подрагивая плечами. Смотрит прямо перед собой и молчит. Я шарю по бардачкам, надеясь найти хотя бы какую-нибудь спичку. И надо же, реально отыскивается коробок. Только пустой. Бесполезный. Кручу его в пальцах и в итоге закидываю назад. И пачку туда же. Нахер она мне нужна? Сидим, молчим. Наблюдаем за мигающими фонарями, которые видно через арку, ведущую из двора. – Ты тут сегодня будешь ночевать? – спрашивает, и я киваю, не поворачивая шеи. Куда я денусь, если уже прибухнул? Куда я денусь, если собирался и дальше бухать? Только теперь это, наверное, херовая идея. Начну ещё приставать к своему «бывшему» со своими соплями. Я, как оказалось, могу. – Я правда люблю тебя. Совсем всерьёз. Охуенно. Спасибо, Антоша. Мне очень приятно. Пока, крыша. – И поэтому ты послал меня нахер? Да, очень логично. Я теперь понимаю. Очень, блять, всё понятно. Пиздец как. – Ты меня тоже послал, – напоминает, глядя в лобовуху, и я киваю. – Мы же вместе так решили. – Я стараюсь не выёбываться сейчас, но не могу. Меня просто жжёт изнутри. Он предложил, а я как ебанат согласился. Я просто не могу удержать это всё в себе! – Как «взрослые люди». Тебе не хотелось вечно сраться. – Потому что это неправильно! Я ни с кем столько не ругался, как с тобой! – И что?! – взрываюсь и поворачиваюсь к нему всем корпусом. Он тут же зеркалит движение и дёргается тоже. Почти сталкиваемся носами, но сейчас я только прямой в морду и заметил бы. – И ничего! Мы даже разойтись нормально не смогли! Всё нахуй через жопу! Через очко, как ты говоришь! – А потому что нехуй было, ясно тебе?! Нехуй было со мной расставаться! Дёргается назад, жмётся спиной к сиденью столь ненавистного ему «драндулета», совсем не гламурно шмыгает носом и деловито предлагает, поправив и без того не растрепавшуюся причёску: – Сделаем вид, что ничего не было? Я в первое мгновение и не понимаю, о чём он. Не понимаю, радоваться или нет. Не понимаю, но, блять, сиденье отодвигаю назад просто на автомате, когда это ёбаное шило с блестящим ебалом перебирается на мои колени и деловито морщит нос, формулируя своё страшно выгодное предложение: – Ну… Как… Постукивает по моим плечам одной ладонью, а второй тянется вниз, чтобы скинуть обувь. Неудобно ему в туфлях, видите ли. Нужно разуться. Придерживаю его за бока и сам не понимаю, в какой именно момент начинаю обнимать. Гладить по поясу и лопаткам. – Чё, опять как взрослые люди? – договариваю за него и жду, когда стукнется своим лбом о мой и с надеждой негромко протянет: – Ну да?