алое пристрастие

Стены давят. Они с каждой грёбанной секундой становятся всё ближе и ближе, нещадно надвигаясь, словно угрожая тем, что в скором времени раздавят тебя. Привычные постеры любимых групп на них в это самое мгновение как будто расплывались, теряя форму квадрата или прямоугольника. В голове звучал белый шум, который заставлял выворачиваться наизнанку, истошно кричать, разрывая горло на части, грызть штукатурку, лишь бы это закончилось. Чувство тошноты не проходит уже который час. Из организма вышло уже всё, что могло выйти. Казалось, дальше будут только внутренние органы или желчь. Это так сложно. Сложно бороться с тем, к чему Томас за последние пару месяцев приходил каждые семь или десять часов. Поначалу это всё казалось лишь забавой и новым методом отвлечь свой разум от душевных терзаний. «Смирнофф» постепенно перестал появляться в холодильнике или комнате музыканта, что, несомненно, радовало Эдда. Но, чем дальше всё заходило, тем становилось хуже. Том не верил, что у него может возникнуть зависимость –подумаешь, пару раз попробовал наркотики. Однако все эти мерзкие ощущения, пугающие навязчивые мысли, от которых временами приходил в ужас даже сам Риджуэлл, а также осознание того, что денег становится всё меньше, в целом, заставляли задуматься и допустить существование идеи о том, что, вероятно, ситуация всё-таки вышла из-под контроля. Если честно, Том уже стал забывать свои эмоции в тот момент, когда о его тайной шалости узнали единственные люди в этом мире, которым было до него дело. В тот день, выходя из своей комнаты, парень забыл надеть на себя толстовку. Тогда-то всеобщему зрелищу и предстали исколотые шприцами руки с бледной, почти как у трупа, кожей. Он точно помнил, что Эдд был на грани истерики и, словно попугай, продолжал твердить о вреде наркотических веществ. Будто черноглазый и сам не знал, на что идёт. Ну а Мэтт повёл себя в этой ситуации более дипломатично. Видимо, до нарцисса дошло, что их общий друг ни о чём не жалеет, потому и не видел смысла в том, чтобы читать ему лекции в духе «что такое хорошо и что такое плохо», как это делал Гоулд. Он лишь спросил Томаса о том, почему он начал всё это. Но чёткого ответа пепельно-русоволосый не дал. Британец насупился, что-то пробурчал себе под нос, а затем в достаточно грубой манере сказал, что всё нормально, чем ещё больше подкрепил догадки обладателей зелёной и лавандовой толстовок о том, что всё в точности до наоборот. После этого парни отчаянно пытались помочь Риджу всем, чем могут, вот только черноокому даже высшие силы будут не состоянии помочь, если он сам того не пожелает. И это происходит снова. Очередная попытка завязать со своей зависимостью, кажется, почти сорвалась. Мышцы Тома как будто стягивало тугой верёвкой, провоцируя судороги. Обливаясь холодным потом, парень был уже не в силах держать в себе болезненные стоны. Его ногти впивались в холодный паркет, с неприятным скрежетом царапая его. Хотелось в то же самое мгновение покинуть свою физическую оболочку, оставляя тело гнить в сопровождении звенящей тишины. Хотелось сделать глоток свежего воздуха, вернуться в прошлое и сделать так, чтобы Томас никогда не находился в этом состоянии, чтобы он никогда не узнавал человека по имени Торд Ларссон. – Посмотри, Торд. Посмотри, что со мной происходит, –хрипел Том, старательно пытаясь дышать. Дышать, дышать, дышать, только бы не потонуть в пучине порока и отчаяния– Это всё из-за тебя, ёбаный коммунист. Это ты виноват… Я тебя ненавижу… Я так сильно тебя ненавижу! Но где-то глубоко внутри себя гитарист прекрасно понимал, что никакой вины норвежца в этом нет. Никогда не было. Ему ведь никто ничего не обещал, когда их общение начинало сдвигаться с мёртвой точки. Ничего никто не обещал, когда в тот роковой вечер, что теперь черноглазый британец проклинает всеми известными ему проклятиями, находясь оба, ввиду определённых обстоятельств, пьяными, Торд мило улыбнулся и уснул прямо на плече иеговы. Никто ничего не обещал, когда однажды во время дождя Ларссон укрыл его своей курткой, недовольно ворча что-то вроде: «Эдд меня живьём съест, если ты заболеешь». Для Торда это не имело никакого значения. Он закончил всё это так же легко, как и начал, когда в один прекрасный день сделал объявление о том, что уедет. Он оставил всё, что было так или иначе связано с Томом здесь, в Лондоне. Наверное, начал новую жизнь в этой своей Норвегии. А вот для пепельно-русоволосого это стало тем событием, которое не хило подкосило его. Да, первые несколько дней грустили все. Однако спустя это время и Мэтт, и Эдвард пришли в норму. Но не Том. Его с Тордом связывало нечто гораздо большее, чем ненависть. И это было ужасно. Голову разрывает от боли. Тома бросало то в жар, то в холод, заставляя пройти все девять кругов ада. Музыкант кричит. Он больше не может терпеть. Ему казалось, что сейчас все недуги этого мира пытались старательно загнать его в могилу. Но парень держался. Он отвёл взгляд бездонно черных глаз от прикроватной тумбы, на которой лежала очередная доза наркотиков на тот случай, если станет совсем плохо, отгоняя мысль о том, чтобы прекратить пытаться. Хотя кого Томас пытается обмануть? Совсем плохо стало уже очень давно. Но даже сейчас перед глазами мелькал этот образ, блеск его слегка вьющихся карамельных волос, эти очаровательные ямочки на щеках, когда он улыбался. В разуме Риджуэлла воспроизводился его голос. Том выучил этот тембр, как молитву. Британец стал боготворить его. Черноглазый помнил, в каких словах буква «р» из его уст звучит особенно чётко, а какие из них он попросту не любил, потому что норвежский акцент нещадно крушил структуру слова. Он помнил то, сколько летом бывает веснушек на его лице. Помнил, как сосредоточенно он выглядит, когда чертит что-то на листе бумаги, изредка кусая ноготь на указательном пальце правой руки, а потом сам же и рычит, когда надломанный конец неприятно цепляется за одежду. Ридж понятия не имеет, зачем он запоминал все эти бессмысленные вещи о человеке, который ему противен. Сейчас воспоминания об этом делали лишь мучительно больнее, терзая опороченную душу британца. Во мраке того кошмара, в который добровольно погрузился Томас, Торд был лучом света. Но теперь и тот меркнет. Том тихо усмехнулся. Наверное, он бы окончательно пал в глазах Ларссона, если бы рогатый увидел его сейчас. Но уж лучше бы так. Лучше бы пепельно-русоволосый снова бы ненавидел норвежца так, как раньше, нежели продолжал мучиться от этого ужасного чувства, название которого гитарист даже боится произносить вслух. Очередной рвотный позыв. Тому по-прежнему нечего выбросить из себя, поэтому тело лишь содрогается в попытке организма заставить парня вколоть эту ебучую дозу. От столь резкого движения вновь проявляет себя боль в животе. Черноглазый сворачивается в клубок, роняя на пол одинокую слезу, а затем судорожно вдыхает воздух через рот. Руки бешено дрожат, когда музыкант сжимает ими свои собственные предплечья. И не остаётся ничего, кроме проедающей пустоты внутри, которую не удастся заполнить даже наркотиками. . . . – Ну что, будешь по мне скучать? –вероятно, ехидничая, спрашивает обладатель алых глаз. – Заткнись и иди уже. Эдд и Мэтт ждут тебя на улице, -лишь буркнул Том, привычно хмурясь в ответ на слова коммуниста, уже желая уйти к себе. – А ты что же, не станешь меня провожать? –приподнял одну бровь комми, смотря на своего ненавистника. Он берётся за ручку своего чемодана, поднимая его с пола. – А я обойдусь, –довольно коротко проговаривает Риджуэлл. А Торд, вероятно, даже спорить не собирается. Он только, пожав плечами, выходит за пределы комнаты. В голове Тома проносится мысль о том, что это, пожалуй, самое худшее прощание в его жизни, как вдруг вновь звучит голос Ларссона. – Пока, Том, – уже спокойно и бархатно произносит он. – Пока, Торд, – не долго думая, так же отвечает Томас.