Демоны имеют свойство падать в сугробы

      Лихта не покидает чувство, словно что-то идёт не так. Исключая конечно то, что они оба сегодня оказались дома гораздо раньше, чем успело стемнеть. С учётом их общего трудоголизма — или «идиотизма», как это привык называть Махиру, — возвращаться домой в темноте и с огромным грузом усталости на плечах, считалось нормой (по крайней мере для новогоднего времени точно, ведь перед праздниками приходилось работать в несколько раз усерднее). Что он, что Хайд, в такие дни предпочитали пользоваться доставкой еды, заваливаться вместе на диван и в идеале молчать, попутно переключая каналы. И в таком темпе прошло целых полмесяца, отчего подобное времяпрепровождение успело стать чем-то привычным. Но сейчас… Тодороки уверен, дело здесь не только в их раннем возвращении домой и попытках Хайда не спалить кухню и приготовить хоть что-то из оставшихся продуктов. Парень оглядывает обстановку, в надежде понять, что именно не даёт ему покоя, помимо сохранности кухни. И осознаёт, чего именно не хватает. — Хайд? — было сильнейшее желание протянуть привычное «демон», но когда он называл Лоулесса по имени, осознание серьёзности ситуации обычно доходило гораздо быстрее. Из-за двери практически моментально показывается растрёпанная макушка. Что там Лихт говорил про увеличение скорость реакции? — Тебе не кажется, что мы о чём-то забыли и в квартире кое-чего не хватает? — наводяще спрашивает пианист, взглядом указывая на неукрашенную ёлку, которую к ним вообще затащил Кранц (явно предугадавший, что память их подведёт). В ответ на него смотрят со всем возможным недоумением, но спустя пару секунд, которых хватило на разглядывание ёлки, со стороны Лоулесса слышится тихое ойканье, сопровождаемое каким-то ругательством. И честно говоря, пианист даже не успевает уследить, как это недоразумение оказывается рядом с ним, уже начав тараторить: — Лихт-чан, мы идиоты! Ай, то есть, извини, я идиот. Но мы срочно должны добраться до тц, так что, — в парня летит его же куртка, вместе с шапкой и шарфом, — собирайся, а я пока вызову такси, — и исчезает где-то в их спальне, чтобы откопать телефон в подушках. Тодороки вздыхает. Ему бы давно уже следовало привыкнуть к подобной взбалмошности Хайда, да вот только всё никак не получалось. Она то заставляла чувствовать раздражение, то совсем уж какое-то странное умиление, особенно в те моменты, когда Лоулесс из-за этого превращался в неловкое нечто, иногда даже нечаянно коверкая слова или просто оговариваясь. Благо, на сцене тот себе такого не позволял, иначе недолго бы просидел в театре. А на громкое: «И не забудь о перчатках, иначе сам на тебя их надену!», только и остаётся, что усмехнуться. С каким же дураком он почти год живёт под одной крышей.

***

— Нет, — Лихт старается вложить в свой голос столько строгости, сколько для него это возможно, но по одному взгляду Лоулесса и хитрой ухмылке, уже можно сказать, что ничего у него не получалось и дрянной демон своего так или иначе добьётся, — Зачем нам на ёлке бюсты Шекспира? — Но я же никак не прокомментировал тот набор с ангелочками. — Ты только что это сделал, держу в курсе. — Но несмотря на это, ты… — у Тодороки вообще есть выбор, когда на него так смотрят? Нет, совершенно точно нет. И только из-за этого в их тележке оказываются новогодние игрушки в виде чёртовой головы Шекспира. И за всё время пока они подбирали игрушки на ёлку, сойтись у них получилось только в одном — малыш Йода вместо звезды, будет смотреться на верхушке гораздо лучше. Когда же дело дошло до продуктов, то Лихт в самом деле почему-то решил, что будет отличной идеей разделить список в двоих, чтобы поиск всего необходимого занял меньше времени. И он оставался бы доволен собой, если бы не… — Лихт-чан! …громкий голос, позвавший его через несколько отделов. Парень вздыхает. Достаёт телефон и уже после принятого звонка, спрашивает, не оставил ли Лоулесс свои мозги где-нибудь дома или это ему демоничесие рога мешают нормально думать. Для того, чтобы добраться до дома, вновь приходится вызывать такси, ибо сами они навряд ли смогли бы донести всё, чем они закупились.

***

Кухня относительно цела, чего конечно не скажешь о пальцах Тодороки. Если у Хайда прослеживались определённые проблемы с плитой, то у пианиста отчего-то не ладилось с ножами, из-за чего в квартире всегда хранилось довольно много пластырей. И в основном их с собой носил именно Лоулесс, чтобы сразу же самому разобраться с последствиями чужой вражды с ножами. К тому моменту, когда они закончили с готовкой и украшением квартиры, уже давно стемнело. Последними на очереди оставались ёлки (Хайд решил, что поставить на подоконник маленькую декоративную ёлочку, было бы неплохо). С одной из них получилось разобраться довольно быстро, но вот со второй… Несколько новогодних игрушек оказались разбиты, Лоулесс вполне справедливо был привязан гирляндой к батарее, а Лихт чуть не упал со стула, пока пытался дотянуться до верхушки, чтобы усадить туда малыша Йоду. В целом, спор заключался чуть ли не в самой большой нелепости на свете — стоит ли украшать ту часть ёлки, которую никто всё равно не видит? Несмотря на всё проведённое вместе время, Тодороки до сих пор иногда не понимает чужих тараканов (пусть и заранее принимает и любит каждого из них). Хайд зачем-то утверждал, что другая сторона, которая недоступна чужому взгляду, никогда не должна оставаться без украшений, ведь подобное пренебрежение грозит рано или поздно стать пустотой раз и навсегда. Для других можно сколько угодно подбирать игрушки получше, но ведь и для простого знания, что там, за ними, тоже что-то есть, стоит делать тоже самое. И после спора, Лихт сдался, позволив часть украшений и мишуры утащить на другую сторону. Поздний вечер наступил быстро, ровно как и желание Хайда закурить. Как бы пианист не пытался бороться с чужой вредной привычкой, всё, чего он смог добиться — кое-кто начал чуть реже доставать их. Сколько раз Тодороки уже доводилось видеть, как Лоулесс по старой привычке усаживается на широком подоконнике (чуть ли не задев маленькую ёлку), открывает окно и начинает затягиваться? Много. Даже как-то слишком много. Но каждый раз кажется первым, ведь взгляд отвести от этой картины вселяющей в тебя подозрительно много спокойствия, даже сложнее, чем играть произведения классиков. В такие моменты Лихт редко беспокоит Лоулесса, прекрасно понимая, что несмотря на свой нрав, недоразумение любит находиться в тишине и почти так же как и он сам, ценит минуты спокойствия. До нового года от силы час. До вполне отчётливого желания сорвать поводок со сходящей с ума нежности всего один шаг. До чужого падения вместе со случайно задетой ёлкой, всего один поцелуй в макушку. И смотря вниз, Лихт только и может, что издать тихое ойканье, попутно доставая из кармана толстовки телефон. — Алло, скорая? — волнения в голосе гораздо больше, чем он мог бы себе позволить. — Да, слушаю. — Тут демон упал с небес. — Что?.. — Возможно прямиком в ад, но это ещё не точно, — присматривается, — Скорее он в сугробе. — Молодой человек, какой этаж? — Второй. Слышится облегчённый выдох. — Не знаю что вы пили, но надеюсь адрес назвать сможете. — Я не пил, — раздражённо. — Да, конечно же я вам верю. Так какой адрес? Звонок он сбрасывает, после чего бежит в коридор, чтобы одеться самому и захватить чужие вещи. Если Хайд заболеет, Тодороки будет насильно откармливать его дынями и читать на ночь Питера Пэна.