Иллюзия семьи

«Узы, которые связывают твою истинную семью, не есть узы крови, они основаны на уважении и радости, открываемых нами в жизни друг друга. Члены одной семьи редко вырастают под одной крышей». (Ричард Бах «Иллюзии»)

Я с детства ненавижу семейные праздники. Аристократичные сдержанные улыбки членов семьи, рассевшихся за огромным викторианским столом в строго определенном, заведенном еще со времен деда, порядке, монотонные светские разговоры, напыщенность, утонченность и лживость. Лживость, которой давно пропитался весь особняк Эвансов. Лицемерие, от которого сдавливает горло и, кажется, что даже воздух в легкие поступает с какой-то напряженной осторожностью, а вдруг – дышать здесь тоже принято в каком-то особом, по традиции установленном порядке. До умопомрачения дорогой новый джемпер, который меня заставили надеть по случаю семейного торжества, сидит неестественно и вызывает еще большее раздражение, когда я смотрю на его противный тусклый сине-серый цвет, который, как оказалось, восхитительно подходит к темно-серым классическим брюкам из тонкого джерси. Я так элегантен, причесан и вылизан прислугой, что хочется блевать радугой от умиления. Впрочем, блевать хочется от всего и всех. Молчаливо уставившись в тарелку с текущим ароматными приправами куском жирной индейки – главного праздничного блюда Дня благодарения – я исподлобья оглядываю свою «любимую» семью. Будто оживший кадр кино про средневековых аристократов: сверкающая бриллиантовым ожерельем мама в безупречно сидящем на точеной фигурке вечернем платье с идеально прямой спиной чинно отрезает кусочек индейки, каждое ее движение выверено, четко и отрепетировано миллион раз. Мама – великолепная актриса, знающая свою роль назубок. Впрочем, хорошими актерами сегодня являются все присутствующие. Отец, ведущий сдержанные беседы с вернувшимся с гастролей по случаю семейного торжества Весом, старший братец, с елейной улыбкой рассказывающий о забавном случае, произошедшим в турне на пути в Германию, бабушка – молчаливо внемлющая беседам с таким наклоном головы, который был присущ лишь римским матронам. Даже прислуга участвует в этом спектакле – молчаливо и незаметно поднося блюда и унося пустые тарелки. И я член этой семьи? Как получилось, что в этом идеальном обществе светских людей с блестящими карьерами и будущим появился я? Что пошло не так в воспитании, где промах моих гувернанток и нянь? Будто в подтверждение изъянов и собственного несовершенства, нож невзначай соскальзывает с куска индейки и неприятным скрежетом режет слух, когда скребет по тарелке из китайского фарфора производства девятнадцатого века. И вся эта идеальная стая вдруг обращает взгляды на меня: удивленно-осуждающе, высокомерно. Вот же черт! - Соул! Как ты сидишь? – делает замечание мама. – Прекрати сутулиться. Я выпрямляю спину и хмыкаю, снова уставившись в тарелку. Скорей бы этот кошмар закончился. Мама, неужели для тебя самым главным является то, как сидит твой младший сын за столом, как держит вилку и нож, как выражается? - Как тебе живется в Неваде, Соул. Расскажи же нам что-нибудь, - за дружелюбным голосом отца слышатся чуть приказные нотки. Он привык командовать, ему подчиняются все. И что ты, папа, хочешь услышать от меня? О том, как я обожаю есть гамбургеры, сидя около телевизора, и смотреть какую-нибудь неаристократическую чушь про монстров и зомби? Как мы с напарницей по утрам бежим наперегонки в ванную, потому что это наш уже ежеутренний ритуал, наша традиция и привычка. Как бывает нам весело вместе от рассказов нашей ведьмочки-кошечки Блэр, что работает в заведении для развлечения одиноких мужчин, которым нравится проводить досуг с сисястыми барышнями. Ой, прости, папа, при тебе нельзя говорить слово «сисястые», это неаристократично. Я усмехаюсь своим мыслям и вижу, как отец начинает хмурить брови от затянувшегося молчания. - Моя напарница Мака передавала вам всем привет, - натянуто скалюсь я, и при мысли о тебе мне на секунду становится легче дышать. Будто на мгновение удается вырваться на свободу из плена мутной воды, в которую я погружен с головой. - Это та милая девочка, с которой вы живете? – подхватывает разговор мама. – Почему бы тебе ни приехать как-нибудь с ней к нам в гости? Нам так интересно, с кем же дружит наш сын. Я никогда не возьму тебя с собой, Мака. Ты обижаешься, когда я не хочу ничего рассказывать про Эвансов и коришь меня за то, что знаю все про грустную историю твоей распавшейся из-за отца-развратника семьи, но никогда не делюсь воспоминаниями о своем детстве. Дурочка. Дело не в том, что я не доверяю тебе или боюсь что-то рассказать. Мне просто нечего рассказывать, Мака. История твоей семьи печальна, не спорю, но ты не понимаешь самого главного – твоя семья была истинна. Моя же – игра, обман, хорошо поставленный спектакль. Иллюзия. Все эти люди, собравшиеся сейчас за столом, лишь иллюзия благочестия и безупречности. - Она сама не хочет, - вру я с честными глазами. Я достойный сын своих родителей и тоже могу лгать, принимая их правила игры. - Отчего же? Боится, что наша семья не примет друга нашего сына? Напрасно, - мама делает изящный глоток из бокала. – Ты же знаешь, нам нет дела до того, богата она или нет. Нет же, мама! Ты ничего, ничего не понимаешь! Я боюсь, что она увидит вас. Монстров, собравшихся сейчас за одним столом. Чудовищ, которые изо дня в день лгут себе, близким и знакомым, играя в спектакль благополучной семьи. Вы и сами уже поверили в него. Не можете по-другому, признайтесь. Вы загнали себя в четкие рамки правил, традиций, устоев, забыв про самое важное – про то, что семья, это в первую очередь, искренность и теплота, которая в вас отсутствует напрочь. Вы забыли, что это такое, а может, никогда и не знали. Только я не такой. Я испорченный для вас. Можете только давить, насаждать законы семьи, морали, общества. А мне плевать, мама. Понимаешь? Я хочу тепла и уюта, а не той пустоты, которая сейчас окружает вас и пытается пробраться в меня. Пустота… - Знаю, мама, - устало выдыхаю я и бросаю взгляд в огромное арочное окно за ее спиной. В тусклом свете притаившегося за идеально подстриженным кустом фонаря ветер гоняет по английскому столетнему газону опавшие листья. Кажется, что еще с утра пасмурное небо вот-вот расплачется затяжным дождем. Интересно, какая сейчас погода в Неваде. Я снова вспоминаю о тебе, Мака, и понимаю, что больше не могу находиться в этом вакууме. Мне нужен воздух, свобода. И если я сейчас не заполню эту холодную обжигающую вселенскую пустоту, то просто сойду с ума. Наспех промокнув рот салфеткой, как этого требует этикет, я поднимаюсь из-за стола. - Соул! Ужин еще не закончен! – недовольный бас отца говорит это уже моей спине. - Я не голоден, - бросаю через плечо. - А ну, вернись! - Нет. В комнате прохладно, разбросаны по кровати вещи, а на письменном столе распакованные ко Дню благодарения подарки: новый i-Pod, дорогие наручные часы и какой-то раритетный винил неизвестного мне европейского исполнителя. Нахрен мне все это сдалось. Но есть еще кое-что. С ожесточением стягивая с себя дурацкий джемпер и брюки, чтобы натянуть привычную толстовку и джинсы, я вдруг вспоминаю, что так и не распаковал твой подарок, оставив на самый последний и приятный момент, гадая, что же ты можешь мне подарить. Дело не в цене. Я знаю, что это будет какая-то милая ниочемная безделушка, возможно, что-то из тех девчачьих штук, которые (все девушки почему-то уверены в этом) просто обожают парни. Важно то, что подарок от тебя. Из аккуратно завернутой в подарочную бумагу коробочки с пускающим слюни месяцем я достаю подарок и какое-то время смотрю, пытаясь сообразить что это, пока не начинаю хохотать. Мака, ты просто чудо! В руках у меня яркий полосатый оранжево-черный шарф, точнее его подобие. Петли кривые, полосатый рисунок кое-где сбивается на неравные полосы, мне даже кажется, что я различаю пару спущенных петель, на месте которых уже виднеются дырки, которые, скорей всего, со временем будут только увеличиваться. Но я счастлив. Схватив телефон, быстро нажимаю вызов и жду ответа. - Мака! – улыбаюсь я в трубку, зная, что ты, конечно, этого не увидишь, поэтому можно не сдерживаться. – Мака, он ужасен! – еле сдерживая хохот, подношу твой подарок к свету, чтобы получше разглядеть дырки на месте спущенных петель. - Соул! – голос кажется радостным и бодрым, хотя, может, мне просто хочется так думать. – Ты о чем? - О подарке. Я никогда не видел ничего хуже этого шарфа. На том конце трубки слышится недовольное сопение, и я предчувствую, как с каждым моим словом ты будешь и дальше молчать, громче сопеть и все больше хмуриться. Но остановиться уже не могу. - Кто учил тебя вязать? А цвета? Я подумал было, что ты мне коралловую змею в подарок подсунула! Мака, петли нельзя спускать, на их месте образуются дырки! - Не нравится, не носи! – наконец, слышится твое недовольное рявканье. И в довершение, прежде чем сбросить вызов, от всей души добавляешь: - Балбес! В трубке слышатся короткие гудки. Разозлилась, обиделась, расстроилась. Знаю, я просто невыносим. Но зато мне становится так легко и хорошо: от того, что не надо изображать того, кем не являешься, что можно сказать то, что думаешь, что ты не будешь воспитывать меня. Я знаю, что порой перегибаю палку, грублю, хамлю и отношусь к тебе просто наплевательски. Но я ценю тебя за то, что ты принимаешь меня таким, каков я есть, не пытаясь сломить или подавить. Поэтому мне хорошо с тобой. Я быстро набираю СМС: «Буду носить. Потому что теплый. Спасибо». «Пожалуйста», - и недовольный смайлик вдогонку. Дуешься. «Дуреха. Следующий День благодарения проводим вместе». «Почему?» «Потому что я так сказал». Я кидаю телефон на постель и, обмотавшись подаренным шарфом, распахиваю дверь на балкон. Сквозь голые ветви моей любимой в детстве вишневой аллеи виднеется серп сонного месяца, будто зацепившегося за сучки и неровности вишневого куста. Пустота отступает, наполнившись теплыми и уютными мыслями о тебе. Такими же теплыми и уютными, как и этот шарф. - Потому что День благодарения – семейный праздник, а моя семья – это ты, Мака.