*
27 декабря 2020 г., 14:30
дилюк — искусство класса не барокко, а сиплых вздохов в подушку от кошмаров и горечи в мутных глазах.
у него лицо — камень; маска, сросшаяся с основой.
настоящим он бывает, наверное, только в моменты учащённого дыхания боя прямо в затылок. когда по краю бегло и с завидной неосторожностью, лишь бы не возвращаться к подарочному кресту, вылитому из свинца.
это происходит по ночам, когда между рваными движениями и чередой ударов по настырному врагу дилюк нащупывает размытым взглядом небо, едва тронутое облаками. в эти сердобольные секунды он соскребает останки искренности со своих прогнивших внутренностей и вкладывает их в надежду на то, что одна из звёзд всё же принадлежит его отцу.
на эту надежду вся сила его внутреннего покромсанного стержня, кажется, и уходит.
и ему (уже) не нужно одобрение. просто груз ответственности наваливается не валуном, а целой горой с востока, и дилюку не то чтобы сложно, но..
облегчение и искупление кажутся чем-то всевышне-заоблачным, а без них скитаться по бездне мироздания кажется совсем непостижимой задачей.
но дилюк справляется.
справляется как и со всем до этого: с непониманием себя и отца; с лёгкими перепалками с кэйей, а чуть позже с его же желчно-печальными взглядами украдкой; с ворохом воспоминаний, который ломает тщательно выстроенную стену возмездия разъедающей сердце ностальгией. ему просто тошно думать о том, что _тогда_ у него пламя было не только в разворошённой грудине, а чужое хитрое лицо тянуло совсем не пробить собственной безвольностью.
сейчас же события идут зацикленной плёнкой с редкими помехами. таверна, мягкая люмин, холодный взгляд исподлобья, ночная вылазка. неуверенность, обузданная первобытная ярость, сожаление, бесконечная тоска.
иногда — из-за того, что сердце в висках начинает отдавать совсем уж нездоровым ритмом — дилюк идёт к статуе архонтов. в такие моменты он сдавленным шёпотом просит благословения. просит весточку, свободу, одуванчиков и дурманящее вино.
он позволяет себе пустить слезу на щёку, прежде чем убрать её нервным движением. он вообще весь слишком сжатый и слаженный, словно возведённый в крайнюю степень правильности механизм.
а хорошие механизмы не ломаются. они держат груз педалей, цепляются друг за друга выступами и утопают в меркантильном масле вины.
часами позже он смотрит на захмелевшего венти, и ему хочется вытрясти из него правду. почему после этих походов тяжесть в запястьях не спадает, а лишь наливается мертвецкими синяками? неужели боги больше не реагируют на соль артерий земли?
он, естественно, не говорит ни слова. лишь позволяет себе разъедающий вены тяжёлый взгляд. со временем тот стекленеет, становится горлышком бутылки из заначки, и в нём невольно отражается немая мольба утопающего, чьи лёгкие уже переполнены ядом чужих-своих обещаний.
и как по команде, его руку привычно накрывают чужие маленькие ладони. из них, кажется, идёт тепло и относительная забота, и дилюк теряется.
он всё ещё защищённый, спрятанный (колкий и ломкий), лучший в своём деле. люмин же кажется слишком осведомлённой и никак не тянет на почётного рыцаря. и только он хочет приметить её по-детскому наивный блеск в глазах, как рассматривает волны тоски такие же, какие бьют по штурвалу внутри него самого.
кровные узы сплетаются даже за гранью. потеря их — тоже. поэтому он эгоистично позволяет ей утаскивать свои отголоски беззащитной меркантильной злобы.
она давит лёгкую улыбку, всё равно проявляющуюся на секунду, и наклоняется ближе.
— ты же знаешь, что на небосводе есть место для каждого, м? — и он лишь заторможенно кивает. да, паймон пожужжала все уши самыми тайными легендами, да, я, чёрт возьми, вижу это небо в твоих глазах, которые пережили слишком много изломов внутренностей.
— постарайся думать о том, что вселенная слышит. она даст каждому то, что тот должен вынести, чтобы вознестись, — дилюк дёргается, но люмин предусмотрительно сжимает его ладони крепче, готовится баюкать и успокаивать как маленького, дрожащего от испуга щенка (сдержанный продрогшим горлом скулёж — вещь из разряда сходств), — и дорога вознесения приведёт тебя к дому, к тем, кто освещает тебе путь по ночам. и тогда я буду рада принять твой отблеск.
он почему-то отчаянно-безнадёжно хочет заверить её в том, что всё будет в порядке. что он научится жить не ночными вылазками, что они переживут ещё с десяток войн. но люмин отпускает его руки и растягивает губы дрогнувшей кривой улыбкой.
он бы сказал, что её маска пошла по швам, только девочка слишком светлая для того, чтобы вбивать в себя нитки отчаяния.
и перед выходом из таверны она смотрит пронзительно долго, смотрит так, будто прощается.
будто знает, что грядущая зима для дилюка станет вечной.
