Я вижу ангелов, но не знаю как меня зовут

      Жизнь — штука странная и мало кому по-настоящему подвластная. Она любит вертеться, а вместе с тем затягивает в водовороты и тебя, чтобы веселее было. Или, вероятно, в силу какого-то извращённого желания найти ещё больше препятствий на пути. Опять же, забавы ради. Мне не раз говорили, что большинство моих суждений — сплошные бредни сумасшедшего человека, потерявшего нить, ведущую в мир реальности. Где всё скучно, серо и обыденно. А что самое ужасное, на небе никогда не было и не будет крылатых. Сколь угодно забирайся на самые высокие здания, тяни руки к небу, что есть силы, да смотри мечтательным взглядом ввысь — ни одного пера не достанешь. Потому что это реальность. Скучная, серая и обыденная реальность. В которой, как мне кажется, даже солнце какое-то искусственное. Или глубоко несчастное, ведь его ценят только за то, что от него есть польза. Если от тебя пользы нет — то забыть о твоём существовании крайне просто. Даже как-то ужасающе просто. Уверен, никто бы и не вспоминал о том самом солнце, не приноси оно света и тепла. И гибель. Но до этого ведь ещё далеко, значит и волноваться нет смысла? Никогда особо не стремился быть полезным обществу или кому-то конкретному, скорее пытался сбежать из реальности и страшного непонимания окружающих. И, если честно, наивно мечтал не только коснуться чего-то далёкого, небесного, но и самому стать его частью. Чтобы видеть каждый закат и рассвет так близко, как не позволяет человеческая сущность, чтобы слёзы становились первыми каплями дождя, а облака стали роднее самых желанных объятий. Поначалу в моём стремлении сбежать помогала музыка. От воспроизведения чужих произведений — пусть и на свой манер, — до ощутимого желания создать что-то самому, на самом деле всего пара нот. Или несколько мелодий, напетых во время очередной прогулки под дождём, к которым с годами я успел пристраститься, ведь благодаря им, я мог почувствовать… Контакт. Контакт с теми самыми небесами, чьи оттенки и загадочность неустанно манили меня. Манили так, словно там и был мой дом, а рождение здесь, на земле — всего лишь фатальная ошибка небесной канцелярии. Которой я всё припомню, если всё же доберусь до них. В скором времени вся моя комната превратилась в самый настоящий склад, хранивший в себе множество исписанных нотных листов. Какие-то я рвал в порыве, так как не получалось ничего почувствовать от своего же творения, а какие-то доводили меня до чего-то пугающего. Заставляющего дрожать, нет, не телом, а тем, что теплилось внутри него. От того, что у меня выходило, было только одно желание — спрятаться, да куда подальше, лишь бы не притрагиваться вновь к этой, неизвестно откуда взявшейся, тоске. Если бы не Кранц, возможно я бы в самом деле сошёл с ума. Чего мои знакомые наверняка не заметили бы и ещё несколько дней общались со мной, как ни в чём не бывало. Он помогал мне вновь чувствовать себя — собой. То есть тем самым Лихтом, который вновь забыл про еду на несколько дней, запершись в комнате за работой, забыл поставить на место сборник с брятьями Гримм, вновь попытался призвать фей, и сделал всё то, что полагается человеку имеющему кучу привычек, по сути и составляющих его личность. По крупицам. Страшным таким, колючими для большинства и возможно даже у кого-то украденным. Процесс создания загонял меня в нечто. Нечто, что я мог бы назвать пустотой, где небом даже и не пахло. Никакой грозы, никакого палящего солнца. Только пустота, медленно, но верно подбирающаяся к чему-то самому сокровенному. Возможно, я тогда слишком сильно испугался за то самое сокровенное. Подумал, что надо срочно его спасать. Но как? Вопрос хороший и ответ на него я нашёл… …в веществах. Звучит ужасно, да и я этим не горжусь. Но за их счёт я в самом деле смог отдалиться от той тоски и пугающей пустоты, наконец начал творить и сочинять так, как мне бы того хотелось и как мне нравилось. От своего дела я вновь смог получать удовольствие, а прочее меня и не волновало на тот момент. На секунду я даже допустил, словно и к самому желанному становлюсь ближе. Но вместе с умиротворяющим бодрствованием, пришло и то, чего я совершенно точно не ждал. Видения. Выбивающие весь воздух из лёгких и разрушающие то сокровенное, громко, с треском. Пусть и медленно, но так болезненно, что впору было хвататься за грудь в попытках вырвать его самостоятельно. Только бы происходящее наконец закончилось, а падения и кровавые перья оставили меня в покое. Преследовало меня это в основном по ночам и я молился всем известным мне ангелам, чтобы не кричать во сне. Пугать и беспокоить Кранца не хотелось. А ещё не хотелось видеть разочарование в чужих глазах, которое непременно появится в них, если он узнает, что со мной происходит. Просыпаясь, я только и мог, что хвататься за горло и пытаться утихомирить разбушевавшееся сердце, видимо из последних сил старавшееся восстановить клетку для важных внутренностей, заполняющих меня. Чтобы не убежали. Чтобы я без них не терялся. Ещё у меня начала болеть спина в районе лопаток. Подобное преследовало меня далеко не всегда, но после вылазок сознания в другие миры, стало посещать всё чаще. А я всё бился над каким-то творением, которое, как мне казалось, должно было помочь отрастить крылья. И вдохновение как назло, приходило всё реже и реже. Зато видения посещали с завидной регулярностью, как будто бы они и вовсе мечтали поселиться в моей голове или грудной клетке, чтобы раз и навсегда остаться там. Жизнь — водоворот. Затягивает тебя, не давая выбраться. Мой водоворот с каждым днём становился всё более смазанным и эфемерным. Несуществующим даже. Днём — ноты и музыка, ночью — крылья, перья, пропитанные кровью и потеря чего-то важного по мере падения на самое дно. Начал ловить себя на мысли, что сердце плохо справляется, а желание сбежать у того сокровенного слишком уж заметно. Наверняка тоже боится разрушения, отчего и тянется куда-нибудь на волю, чтобы потеряться и возможно никогда больше ко мне не вернутся. И я ощущаю, существую и дышу вместе с этим клыкастым осознанием, вплоть до той поры, пока я не спотыкаюсь, а меня кто-то не ловит. Кто-то яркий. Такой яркий, что закрыть бы глаза и никогда больше не открывать — боюсь окончательно ослепнуть. Яркий и до ужаса неуклюжий, потому что по итогу падение, — ох, как же мне не нравится это слово, — всё же случилось. Но вынужден признать, этот кошмар моды и явный любитель побрякушек, принял удар полностью на себя. Сказать бы спасибо, но отчего-то не хочется. Да и раздражает эта яркость, совсем не свойственная этому реальному миру, в котором я сейчас оказался только ради того, чтобы закупиться парочкой дынь.  — С тобой всё в порядке? — ну надо же, волнуется. Но вопрос мне не нравится. Странный. Как будто с подвохом и предназначен не для ситуации с падением. Как бы не хотелось этого признавать, но:  — Твоими усилиями, да, в порядке, — не ожидал, что голос так охрип. Сам же его пугаюсь, но стараюсь не подавать вида. Не хватало ещё с незнакомцами делиться частичками важного, которого мне и самому уже не хватает. Страшно думать, до чего это дойдёт. Стараюсь подняться быстрее яркого человека, чтобы поскорее сбежать от него. Желательно в квартиру. Дыни лучше попрошу купить Розена, когда он будет возвращаться домой с работы. Сбежать не успеваю — незнакомец оказывается слишком уж проворным для того, кто только что пострадал. Хватает за запястье, да тянет на себя, словно так и нужно, и «хэй! Нечему тут удивляться, дорогой, вообще-то ты должен был бы привыкнуть за те пары секунд, что мы вынужденно контактировали, лёжа на земле». Даже если в чужом взгляде было и не совсем это, я предпочёл прочесть всё именно так. Чёрт. И глаза ведь тоже яркие. Красные такие, насыщенные, каких у простых смертных не бывает. Демон, не иначе.  — Можно твою ладонь? — сегодня что, день странных вопросов или как? Сбежать бы от этого демона куда подальше, да забыть как о страшном сне, но мозги в последнее время так плавятся (почти наравне с лопатками), что становлюсь ничуть не лучше мотылька. Тоже на яркое потянуло. Не говоря ничего в ответ, только протягиваю руку незнакомцу. Слишком заторможено, как мне кажется. Остаётся надеется, что демон ничего не заподозрил.  — У тебя такие причудливые линии на ладони, — вдруг смеётся, пугая меня и заодно терзающую меня уже долгое время, — которое, как мне кажется, почти на исходе, — пустоту. Что она, что я — оба ведь дрожим. А сокровенное чему-то радуется, — Если верить им, то ты на грани. Грани, которая способна привести тебя куда угодно, в зависимости от твоего выбора и памяти. Ну, как думаешь, получишь ли ты путь на небо? — говорит с таким знанием, что происходящее перестаёт казаться смешным. Выдернуть бы руку и сбежать, чтобы потом забиться в угол шкафа, вот только… Чужая рука держит и вместе с тем обжигает так приятно, что с губ чуть не срывается глупое, детское: «Не оставляй».  — Так как же тебя зовут, почти падший? — а былого озорства в голосе теперь не слышно. Даже намёка на него нет. Нервно сглатываю. И осознаю страшную истину — не помню. Не помню своего же имени, опоры сокровенного, за счёт которого я и не терялся до сей поры.  — Я… Я не помню, — вся обречённость и горечь умещается в коротком ответе, а глаза мечутся с одного места на другое, пока не ловят чужой взгляд.  — Ну как же ты можешь не помнить, Свет? — дурачась, изгибает брови так, что чуть не пропускаю смешок, — Ты есть везде, даже в таких ужасных гадалках, как я, не говоря уже о небе. Точно-точно ничегошеньки не помнишь? — жмурюсь, чтобы не ослепнуть. В груди такая горячая тяжесть мерещится, из-за чего и дышать сложно становится. Своё же имя вырывается каким-то откровением. А на ладони я вижу только перо и ни следа чужих пальцев. В голове звоном отзывается шёпот: «Ещё встретимся. И постарайся больше не падать, нам не положено иметь дел с падшими». Что-то мне подсказывает, этого представителя крылатых, подобные формальности не остановили бы. Впереди поджидает водоворот, в вихре которого я уже готов подсесть на риск, если это гарантирует появление перьев на ладонях. Перьев, соприкоснувшихся с небом.