Dance Me to the End of Love

      Плотный слой снега мягким покрывалом ложился на промёрзлую землю. На улице был сильный мороз, отчего стёкла покрылись замысловатым рисунком изморози — красиво, даже завораживающе. Ивушкин так ни разу и не осмелился провести пальцем по оконной раме, чтобы собрать ледяной рисунок в капли. Было нечто тоскливо-прекрасное, когда, встав позже немца, он провожал его, выглядывая на улицу из окна их спальни на втором этаже — сквозь ледяной рисунок приходилось всматриваться, чтобы разглядеть тёмный силуэт мужчины, протаптывающего себе путь через выросшие за ночь сугробы. Ягер оборачивался каждый раз, правда, не всегда замечал в темноте окна худую фигуру русского танкиста.       Для них с Ягером прошедшие почти полгода, в новом доме, были полны самых разных событий. Было много вещей, к которым пришлось привыкать; что переделать и что подготовить к зиме — её они оба поначалу остерегались, но, к счастью, и половина их опасений не оказались правдой. Деньги были, еда на столе тоже, без излишеств конечно, но не голодали. Дом был тёплый, а заготовленных осенью солений-варений хватало с головой но, по правде говоря, к ним они редко прикасались. Коля не доверял своим кулинарным умениям, да и не особо любил любого сорта консервации, а Ягер, впрочем, тоже предпочитал свежую пищу, за исключением маринованных огурцов — не свои конечно, но и те, что они купили на рынке получились весьма неплохо, для первого раза так точно.       С соседями ладили неплохо, хоть и случалось пару инцидентов в первые два месяца с докладом на них в полицию — пускай в Швейцарии и были разрешены однополые пары уже с сорок второго года, у многих это по прежнему вызывало вопросы. В их случае соседи расценили, что Клаус держит Колю насильно, ведь младший не был официально трудоустроенным и сидел первое время затворником, не выходя с их участка без сопровождения немца, а случались такие вылазки крайне редко. К тому же, незнание немецкого языка тоже показалось парочке людей странным, добавляя вкуса в компот с насильным удержанием в доме и в гомосексуальных отношениях. На их благо, все быстро разрешилось — им поверили уже в первый визит полиции, а остальные два были лишь официальными: настучали — иди разбирайся.       Ягер, кстати, нашёл работу в разы быстрее, чем они могли рассчитывать — не прошло и двух недель с их прибытия в Швейцарию, как мужчина смог устроиться, через знакомого семьи, на работу в банк клерком. Работа, конечно, не пыльная, но сил забирала не меньше, чем вспахивание полей или стройка — Клаус что ни день, приходил позднее положенного и вымотанный как чёрт, да и выходных было мало. А из-за желания немца устроить их жизнь как можно лучше, законных выходных осталось ещё меньше. Даже вот в праздники, старший засиживался до ночи, разгребая бумажки и готовя отчёты.       Их первое совместное рождество, да и в принципе, первое рождество Николая, прошло ровным счётом — никак. Ёлки у них не стояло — Клаус не успел об этом позаботиться, а сам Николай не решился идти за деревом без старшего. Праздничного ужина тоже не было — Ивушкин забыл о существовании праздника и, заработавшись с сарае с выпилом нового изголовья для их кровати, попросту забыл приготовить что-нибудь соответствующее к поводу. Поэтому, вернувшегося с работы в десятом часу, Ягера встретил пустой стол и растерянное выражение лица младшего лейтенанта.       Господи, сколько же неловкости и стыда русский в тот день испытал, ведь несмотря на свою усталость, немец не забыл о празднике и позаботился о подарке для младшего — новая пара зимней обуви и плитка шоколада. А вот у Коли не было для мужчины совершенно ничего — ни ужина, ни украшений в доме, даже настроя или сил на секс не было. Пришлось выкручиваться, кинув, что подарок Ягера будет ждать его в новый год, как принято у русских, или, во всяком случае, как было принято в его семье. Оправдание конечно слабое, ведь отсутствие подарка не меняло отсутствия атмосферы волшебства, которого так не хватало в послевоенное время. Вся сказка обходила их стороной даже в этой мирной стране.       Передёрнув плечами, молодой танкист поднялся с постели и как можно скорее натянул на себя свитер, скрывая от кусачего холода голые плечи. Этот день был не исключением, он снова встал позже мужчины и не проводил того на работу. Деревянные половицы неприятно кололи своим холодом ступни, но юноша не спешил искать шерстяные носки, вместо этого он торопливо шагнул к отливающему в темноте синевой окну — взглянув вниз, можно было увидеть статную фигуру бывшего штандартенфюрера, идущего в сторону аллеи, за которой находился выход к главной дороге.       В их первую ночь в швейцарском шале было не совсем понятно, как близко они находятся к городу, к самому Цюриху, и как близко к ним расположены соседи. Пробираясь ночью уставшими к дому, Николай был уверен, что они совсем одни в густом лесу. На самом деле, это практически так и есть — ближайшие соседи находились в семи минутах неспешной ходьбы по главной дороге, а сам Цюрих в получасе.       И как только Клаус каждое утро и вечер добирался? Уму непостижимо — именно так говорили их соседи, забывая, что они парни закалённые, прошедшие войну. Лучше уж полчаса идти пешком в мороз, чем дохнуть под пулями или трястись до синяков и ссадин в неудобном душном танке.       Воспоминания о том жестоком времени не покидали ни одного из них. В самом начале спокойной жизни, раз через раз то один, то второй просыпались посреди ночи в холодном поту после очередного красочного кошмара. Самое отвратительное, что иногда памятования о случившемся захватывали в свой буйный вихрь даже в середине дня — лишь один слишком громкий неожиданный звук мог напомнить о войне, о бомбах, танках и всей той пролитой крови.       Говорят, война никого не щадит и Коля был с этим более чем согласен. Что в сами годы войны он и его друзья перенесли настоящий ад на земле, что после войны им всем пришлось столкнуться со своими внутренними демонами — отголосками страшного прошлого. Из них двоих Клаус оказался более устойчивым к переменам, именно благодаря бывшему штандартенфюреру юноша смог в самый болезненный период остаться собой и не сойти с ума от ночных кошмаров и панических атак.       Как же хорошо, что сейчас куда спокойнее, что с каждым днём те ужасы всё меньше беспокоили его. Лишь иногда, он вот так задумывался, чувствуя холодный пот на спине и своё собственное сбивчивое дыхание, да сердце, колотящееся с удвоенной силой. В такие моменты, он словно снова оказывался на поле брани, в своём подыхающем танке, ощущая дыхание смерти на своём затылке и лютый страх за любимого и товарищей.       Тряхнув головой, пытаясь отогнать непрошеные мысли о войне, парень, сгорбившись, потянулся к носкам на кресле — Клаус уже скрылся за деревьями, а значит, пора скорее собираться и спешить на очередную подработку. Уже три месяца он то тут, то там помогал соседям и одной бабушке в пекарне близь въезда в город — копил деньги.       Жить только на заработанные и накопленные средства Ягера было некомфортно, он постоянно чувствовал себя обязанным, как бы старший его за это не ругал. А сейчас, в праздничное время, он хотел заработать ту небольшую сумму, которой ему не хватало на присмотренный, уже довольно давно, подарок немцу — курительная трубка из бриара стоила непосильно дорого, а за подработку он получал сущие копейки.       Быстро позавтракав, успевшим с вечера зачерстветь, хлебом и приведя себя в более менее божеский вид, младший лейтенант Ивушкин поспешил скорее в город, помогать в пекарню — сегодня должны были прибыть мешки с мукой и за их перетаскивание из машины на склад он получит двойную ставку. Хотя, по правде, даже это не было большими деньгами. Но ведь лучше, чем ничего?       Сегодня тридцать первое, а значит, везде рабочий день короче в честь наступающего праздника. Значило-ли это, что и Клаус может вернуться с работы наконец-то пораньше? Впервые за очень долгое время Николай надеялся на обратное, ведь сегодня у него непочатый край работы, а руки у него всего две.       В пекарне жарко, даже можно сказать душно. После мороза самое оно, чтобы хоть немного отогреться и привести себя в чувства. Хозяйка пекарни заливисто смеётся над его раскрасневшимися на морозе щеками и кончиком носа, говоря, что Ивушкин первый, кто на её памяти, так сильно краснеет от холода и становится похожим на Санта Клауса с детского рисунка, прикреплённого на дверь склада. Правда, по сравнению с пузатым бородатым мужичком, парень гляделся немощным и тощим — мелковатым для зимнего символа.       — У вас у русских у всех так лицо краснеет? — интересуется старушка, с интересом разглядывая лицо запыхавшегося от тяжёлой работы юноши.       — Почти быть у все, — заторможено отвечает Коля на ломанном немецком. За пол года он выучил его не слишком хорошо, а за неимением постоянной практики, так и вовсе тормозил, придумывая ответ или просто переваривая сказанное ему. Впрочем, для общения на уровне «здравствуйте-до свидания» и «я закончил, есть ли у вас ещё работа» вполне себе хватало.       На его слова швейцарка вновь смеётся и, оглядев сложенные аккуратно к друг другу мешки с мукой, довольно кивает.       — Ты хорошо поработал, Николай. Время уже одиннадцать, пора бы тебе уже идти, — женщина никогда не держала его дольше, чем было нужно для выполнения работы, — Вот твои деньги и маленький сувенир, — последнее слово остаётся загадкой, ведь вместе с деньгами она протягивает ему коробочку с двумя пирожными, а они явно назывались иначе, чем то слово, которое она произнесла.       Впрочем, это и не важно. Что же ему теперь, халявному десерту не радоваться? К тому же, в праздничный-то день. Благодарно улыбнувшись, он принимает плату за проделанную работу, уточняет насчёт следующего раза.       — Когда я приходить работа? — женщина, привыкшая к его корявым формулировкам, чуть морщит нос, поправляет Николая уже в сотый раз, но после, непринуждённым тоном, чуть нараспев, начинает что-то рассказывать, да ещё так увлеченно, что танкисту становится неловко, ведь он ни слова не понял в быстрой речи швейцарки.       Заметив поникший взгляд юноши владелица пекарни вскидывает руки, говорит что-то про то, что совсем забыла о том, что Коля ещё плохо понимает язык.       — Прости, дорогуша, я буду ждать тебя седьмого числа, в это же время, — она радушно улыбается, а после подталкивает к выходу, как бы намекая, чтобы Ивушкин шёл дальше, по своим делам — в черте города, ни для кого не было секретом, что рукастый, бывший солдат советской армии был готов практически на любую мелкую работу и, как казалось многим — был на расхват. Вот только по-настоящему, он чаще просил о работе, чем получал её.       Быстро попрощавшись, Ивушкин, точно в зад ужаленный, торопливым шагом направляется от пекарни к главной дороге, а оттуда, бережно прижав коробку с пирожными к груди, скорее домой. Ему нужно столько всего переделать и успеть всё до трёх часов — в четыре закрываются все магазинчики и если он опоздает со следующей подработкой, то не видать Ягеру трубки на Новый Год. А сам Николай точно утонет в стыду.       Дома тотальный бардак, который в последние дни чудом не резал глаз уставшему, но педантичному немцу. А возможно, тот просто спускал Коле весь этот беспорядок с рук, понимая, что в последнее время они оба трудились на износ. Хотя, если уж на то пошло, старший не знал и о половине подработок Ивушкина, поэтому всё-таки его спокойствие оставалось той ещё загадкой.       — Проклятье, я так ничего не успею! — едва время начинает клониться к двум часам дня, у Коли начинается паника. Уборка сделана тяп-ляп, всё что смог, он растолкал по ящикам, а полы он и вовсе не помыл. Еда тоже готова лишь наполовину, из погреба он принёс их соления, после настругал кое-как некое подобие салата, а небольшой кусок мяса по прежнему мариновался.       И как он должен всё успеть?       Сгрузив посуду в раковину, а законченные и не очень блюда в холодильник, Ивушкин практически бегом засобирался на следующую подработку, едва не забыв при этом конверт с накопленными деньгами на трубку для Клауса.       Обув новые зимние ботинки и укутавшись в великоватое ему пальто, юноша чувствовал себя ребёнком, собирающимся на горку, чтобы на санках покататься — он укутался так тепло, что даже шарф накрест завязал за спиной. Напялив глуповато выглядящую шерстяную серую шапку, он выскочил за порог и перебирая ногами как можно быстрее, устремился через дубовую аллею к дороге.       Серое небо над головой нагоняло тоску. Вокруг не было ни души, лишь лес и шелест крыльев, пролетающих высоко над головой снегирей. В такие моменты он больше всего скучал по товарищам, тосковал по их глуповатым порой шуткам и ребяческими препираниями. Жаль только, дальше слов их ребячество не шло — серьёзные, хмурые, извечно уставшие, они боролись с такими же солдатами по ту сторону фронта. Лишь Демьян старался больше всех держать позитивный настрой в их разговорах, и то уже, после концлагеря. То что было до, ещё до встречи с Клаусом… Даже вспоминать не хотелось. Боязно.       Коля писал друзьям и Анюте каждую неделю, порой даже чаще. Матери старался строчить не реже. Вот только все эти письма — десятки — копились в столе плотно связанными пачками — он не мог отправить ни одно из них. Наверное, странно и даже глупо было с его стороны заниматься подобным, но это дарило хоть какое-то чувство удовлетворения и мнимого общения с теми, по кому он так сильно скучал. Даже Клаус, несмотря на свою сдержанность и строгость, писал письма матери — всего четыре — ни одно из них не отправив.       Соседка, к которой он явился под темнеющее небо, была несказанно удивлена появлению русского на своём пороге. Одинокая женщина совсем забыла, что сама пригласила юношу подтянуть петли на кухонном гарнитуре и прибить полочку в прихожей. Она смотрела на гостя, как баран на новые ворота, не в силах выдавить из себя хоть что-нибудь кроме немой растерянности. Даже странно, ведь из них двоих именно Ивушкин должен был теряться в словах.       Ручка тяжелого переносного ящика с инструментами больно передавливала замёрзшие пальцы, те казались уже каменными и совсем обескровленными. Вес ноши тянул уставшую руку вниз, сковывая плечо и отдаваясь в лопатках тягучим напряжением. Честно говоря, хотелось спать — прогулка по морозу всегда действовала на младшего лейтенанта, в некоторой степени, убаюкивающе, особенно, когда он сразу после холода в домашнее тепло окунался.       — Добрый день, Фрау Мюллер! — спина, насколько возможно, ровная, а голос по-солдатски громкий, ясный. Николай будто не соседку приветствовал, а разъярённого очередной его своевольной выходкой комбата.       Женщина смущённо улыбается, кивая ему в качестве ответного приветствия. Она пропускает его в дом и закрывает за ним входную дверь, петли которой жалобно скрипят, как будто уже требуя, чтобы их смазали.       — Вам чаю заварить, Николай? — спрашивает вдова, когда Ивушкин вешает пальто и начинает развязывать узел шарфа за спиной.       Фрау Мюллер сначала удивлённо пялится на глуповатый вид русского, а после тихо прыскает в кулак. Из её слов Коля узнаёт лишь своё имя и слово «чай», которое, по его мнению, звучало так, словно киргиз пытается оскорбить кого-то начиная предложение с «ты». Сдержав лёгкий смешок от собственных мыслей, танкист отрицательно мотает головой и, сняв наконец обувь, идёт на кухню.       Петли шкафчиков оказываются в вполне себе неплохом состоянии, поэтому с их подтягиванием парень справляется быстро. А вот с прибиванием полочки в прихожей дела обстояли в разы хуже. Казалось бы, что может быть проще? Да вот только стены были старые, Ивушкин сказал бы даже рыхлые — гвозди совсем не держались в стене и при малейшем нажатии выскальзывали из неё и падали на пол вместе с деревянной резной полочкой. Пришлось немало повозиться, чтобы справиться с заданием.       — Николай, может всё-таки выпьете со мной чашечку чая? — голос Фрау Мюллер раздаётся так неожиданно близко за спиной, что юноша аж дёргается и едва ли не подскакивает на месте, крепко сжав при этом молоток в руке.       — Спасибо, нет. Я быть идти магазин, — смущённо оправдывается младший лейтенант.       Под изучающим взглядом швейцарки отчего-то так некомфортно, будто она его за чем-то постыдным застала, и плевать, что самое стыдное, что могло быть в его работе, так это отсутствие некоторых инструментов.       — Магазин? Милок, так все магазины уже через полчаса закрываются. Ты не успеешь, — она смотрит на русского с таким выражением лица, будто он глуповатый ребёнок, да и тон, с которым она это произнесла, был соответствующий.       С большим трудом сообразив, что она ему пролепетала, Ивушкин поражённо выпучивает на женщину глаза, не в силах поверить, что провозился так долго с несчастной резной полочкой. Взгляд сам падает на настенные часы с кукушкой — половина четвёртого. Проклятье.       — Я закончить. Пора бежать, — тараторит юноша себе под нос и торопливо начинает собираться.       Кажется, не видать ему спокойствия — вечно он ничего не успевает. Обувшись, он неаккуратно завязывает шнурки на ботинках и засовывает длинные концы во внутрь у щиколотки. Шарф в этот раз просто накидывает на плечи сверху, чтобы не тратить время. Пальто, кстати, тоже не застёгивает, выскакивает на мороз — полы пальто нараспашку, на бегу натягивает шапку — ему нужно было как можно скорее оказаться в табачной лавочке.       Фрау Мюллер, потрясённая поведением младшего лейтенанта, что-то кричит ему вслед, но парень не различает её слов, лишь быстрее пробирается к дороге, чувствуя, как во внутреннем нагрудном кармане плотный конверт, с аккуратно сложенными в нём купюрами, бился при беге о грудь, напоминая быстрее шевелить уже уставшими ногами.       С каждым сделанным шагом тело будто наливалось свинцом, становилось тяжёлым, неподвижным. От сильной нагрузки каждую косточку начинает ломить, а повреждённую с военных лет ногу простреливает жгучая боль, отбирая возможность бежать. Лёгкая паника растёт в груди, а желудок скручивает от досады — он ведь мог не успеть. Что он будет тогда делать? Всё его мучения окажутся бессмыслицей?       Едва огни, погрузившегося в темноту города, начинают мелькать из-за деревьев, хромой младший лейтенант, сжав зубы, ускоряет замедлившийся от боли шаг. Он проходит мимо пекарни, в которой ещё утром тягал тяжёлые мешки с мукой и, сбивчиво дыша, хромает как можно скорее по улице. Кафешки, магазинчики, кондитерские — все они закрывались друг за другом — работники переворачивали на дверях таблички «открыто» на «закрыто» и тушили свет в заведениях.       Неужели не успеет?       Повернув на нужную улицу, он замирает лишь на пару секунд, чтобы отдышаться и стереть выступившую влагу с глаз, цвета штормового неба. Табачная лавочка была буквально в метрах пятидесяти от него и… О, Господь всемогущий, в ней горел свет!       Волна надежды и воодушевления захватывает юношу с головой, он, наплевав на пульсирующую боль распространявшуюся от колена к бедру, заковылял к своей цели. Сейчас он даже не чувствовал холода — колючий ледяной ветер, пробирающийся через открытые борта пальто прямо под свитер, совсем не раздражал, его словно и не было вовсе.       В лавочке пахнет приятно — дорогим табаком, напоминая о кабинете бывшего штандартенфюрера. Тишину помещения разрезает мелодичный звук колокольчика над дверью. В дорогом магазинчике, отделанным тёмным деревом, Ивушкин смотрелся как напуганная бродяжка, впервые вошедшая в богато украшенную усадьбу.       Взгляд падает на витрину, в которой раньше он наблюдал дорогой подарок для своего мужчины. Улыбка сама расползается от словосочетания «мой мужчина». Внутри разливается тепло, сравнимое лишь с лаской горячих рук Ягера. Жаль только эта радость на лице вмиг сменяется беспокойством и очередным разочарованием — той трубки не было на витрине, а металлический держатель, на котором была ранее расположена вещица, одиноко пустовал.       — Мы уже закрываемся, — скрежещущая немецкая речь из-за прилавка отвлекает нахмуренного юношу от разглядывания пропажи.       Он растерянно оборачивается на высокого лысоватого мужчину с шикарными усами, с закрученными гелем кончиками — прямо как в книжке с маминой полки. Продавец брезгливо оглядывает растрёпанного парня, явно не веря, что человек такой наружности сможет приобрести хоть что-то в его лавочке.       — Трубка, — это всё, что Коля может из себя выдавить. Он указывает на пустующий держатель и смотрит на усатого с такой надеждой, будто тот действительно может что-то сделать и магическим образом достать нужную трубку прямо из воздуха.       — Ах, — вдруг смилостив свой тяжёлый взгляд, мужчина сдержанно улыбается, — Я убрал её. За месяц на витрине она не привлекла к себе клиентов, — он пожимает плечами, а после суживает глаза, смотря на раскрасневшееся лицо русского, — Вы хотите её купить? — сомнения в голосе продавца чертовски сильно режут слух.       — Трубка подарок, — собственное ужасное знание языка заставляет стеснительно опустить голову и взглянуть на собеседника исподлобья.       — Хорошо, я принесу её, но прежде, у вас есть на неё деньги? — поняв, что русский не понял почти ни одного слова, мужчина закатывает глаза и, тяжело выдохнув, опирается локтями на прилавок, — У тебя, — он указывает на Колю, — Есть деньги?       Активно закивав, Ивушкин тянется в нагрудный карман за конвертом, а после кладёт его на прилавок перед мужчиной, который, оглянув Николая оценивающим взглядом, грациозно отталкивается от прилавка и скрывается в небольшом помещении рядом с основным залом.       Возвращается он уже вместе с трубкой. Встав перед танкистом, мужчина с гордым выражением лица демонстрирует трубку с разных сторон, что-то приговаривая при этом про само изделие — а иначе эту вещицу было не назвать.       — К этой трубке советую вон тот табак с синей этикеткой, — указав на предлагаемый продукт, говорит швейцарец. Он хитро поглядывает на юношу перед собой, явно надеясь засмущать того ещё больше и поставить в неловкое положение из-за невозможности приобрести даже один грамм элитного табака.       Вот только Коля мог себе позволить небольшое количество, но это значило бы отдать все с таким трудом заработанные деньги. Изначально, он почти так и планировал, но тем не менее, сомневался в правильности этого решения. Конечно, у Ягера дома был табак, целая коробка, принадлежавшая его отцу, а для курения не хватало только лишь самой трубки, но такого табака, как Коле предложил продавец, там точно не было.       Сжав губы в тонкую полоску, Ивушкин кивает и достаёт из конверта все деньги до последней монеты, довольно отмечая лёгкое недовольство на лице мужчины. Тот кладёт трубку и табак в подарочную коробку своего магазина и ловко пакует всё это дело в крафтовую бумагу, завязывает бечёвкой и цепляет у узла бумажную этикетку с логотипом ларька.       Едва коробка с подарком оказывается в руках юноши, а уплаченные деньги тщательно пересчитаны, и без того задержавшийся на рабочем месте продавец в буквальном смысле выпроваживает растрёпанного русского на улицу.       Стоя перед табачной лавкой и смотря на тёмное небо, усыпанное мириадами звёзд, Ивушкин вдруг понимает, что забыл у Фрау Мюллер свой чемоданчик с инструментами. Ну что же, придётся ему наведаться к вдове ещё раз, но уже не сегодня. Сейчас было пора двигаться в сторону их с Ягером дома, где ему предстояло закончить готовку праздничного ужина.       На обратном пути Коля замечает торговца ёлками, который явно прикрывал свою торговую точку на этот год — сезон покупки деревьев подошёл к концу и вряд-ли найдутся люди, которые захотят поставить ёлочку уже после праздников. Жаль, у танкиста больше не было денег, он бы с радостью купил деревце — маленькое и косое, зато пахнущее праздником.       После получаса вялой хромой ходьбы Ивушкин был готов сдаться и лечь под ближайшим деревом и просто вздремнуть. От усталости даже шрамы на спине пульсировали, напоминая о своём существовании и о тех мерзких трёх годах в немецких концлагерях. Голос пузатого надзирателя слишком ясно отдавался в ушах, так же, как и шлепки плетью о мокрый пол камеры, когда этот чёртов садист орал, истязая тощее тело Николая.       Сглотнув подступившую тошноту, Ивушкин старается вновь откинуть те ужасные воспоминания. В последнее время они слишком часто всплывали в его голове.       Продвигаясь по дубовой аллее к их с Ягером участку, юноша крепче прижимал к груди драгоценный подарок. В темноте через деревья проглядывался дом, почти в каждом окне которого горел свет, а из дымохода стройными клубами выходил дым. Снег, точно водная гладь, отражал свет луны отчего казалось, будто дом плыл по спокойному морю, лишь немного покачиваясь в ритме шагов юноши.       Ягер был дома.       Лёгкая потерянность и невероятная радость защекотали нервные окончания, а по телу пробежался табун крупных мурашек. Он испытывал трепет, будто девица, встречающая возлюбленного после долгой разлуки.       Не успевает он подняться на просторное крыльцо, как дверь распахивается перед его лицом и на пороге встаёт бывший штандартенфюрер с совершенно дикими ярко-голубыми глазами-ледышками. Он тяжело дышит, разглядывает Ивушкина с ног до головы, кивает, чтобы парень покрутился на месте — проверяет на видимые повреждения, даже несмотря на зимнее пальто, а после, устало выдыхает и, взяв младшего за руку, затягивает в уютную теплоту дома, лишь косо бросая взгляд на небольшую упаковку в руках светловолосого.       — Что такое, Клаус? — непонимающе спрашивает русский и не спешит разуваться.       Клаус смотрит серьёзно, а его светлые глаза кажутся в свете лампы почти прозрачными. Через белую рубашку видно, как напряжено тело мужчины и младший лейтенант залипает на крепкую грудь немца, совершенно заворожённый.       — Ты думал, что я сбежал? — неловко растянув губы в полуулыбке юноша поднимает глаза к лицу старшего мужчины — тот как обычно идеально выбрит и ухожен. В отличие от самого Ивушкина, Ягер физически восстановился в разы быстрее.       — Нет, — кажется воздух скоро заискрит между ними от напряжения, — Я думать полиция снова приходить, но на этот раз тебя забрать, — голос мужчины ниже, чем обычно, когда он холодным тоном произносит свои слова, — Или хуже, — он подходит вплотную к виновато опустившему голову парню, — Что тебя… Мы всё ещё быть здесь чужие. Я переживать… — не надо быть особо одарённым, чтобы понять, что под переживанием, немец имел в виду страх.       Клаус действительно сильно испугался, когда не застал младшего дома — Коля не предупредил, что уйдёт. Несмотря на хорошие отношения с соседями и ясность относительно закона, он всё равно порой думал, что есть шанс того, что их разлучат, что русского отберут у него или, в худшем случае, убьют. Даже несмотря на мирную жизнь в Швейцарии, некоторые страхи никогда не пропадут. К тому же, не все люди жаловали бывших военных с любой стороны фронтов. К ним относились с брезгливостью, которая лишь сейчас стала потихоньку стихать в обществе.       Оглядев младшего ещё раз с ног до головы, мужчина дёргает головой, мол «раздевайся и пошли за мной», а после отворачивается и идёт в гостиную, где из грамофона доносилась музыка с любимой пластинки Ягера — немец включал её каждый раз, когда был до тошноты вымотан или пытался справиться с нервами. Нервничал он не часто, скорее даже крайне редко, во всяком случае, при Ивушкине.       А сейчас… Сейчас он действительно перенервничал. Стараясь закончить работу пораньше, Клаус хотел обрадовать младшего. А когда явился домой с купленной на последних минутах ёлкой и не застал русского ни в одной из комнат, то словно снова оказался окунут в тот страх, который испытывал во время их совместных военных действий. Ивушкин ещё и входную дверь не запер, оставляя после себя полное ощущение пустоты.       Когда младший, прихрамывая, заходит в гостиную, мужчина довольно хмыкает — глаза русского зажглись огнём, когда тот увидел лежащую на боку, всё ещё стянутую верёвкой, ёлку.       — Когда ты успел принести её? — Коля встаёт поближе к немцу.       — Когда идти с работы. Ты говорить, что у вас на новый год тоже ставить ёлка и я подумать, что тебя это мочь обрадовать, — смягчившись, немец улыбается младшему, разглядывает его лицо и маленький вилкообразный шрам на щеке, почти незаметный на покрасневшей коже.       С его собственными шрамами поначалу было непросто — они слишком явственно намекали окружающим о его истории, да и кому захочется брать на работу человека с такими уродствами? Это было настоящим чудом, когда через знакомого семьи он смог устроиться на работу клерком и зарабатывать хорошие деньги для жизни в такой дорогой стране как Швейцария.       Он хотел создать все условия комфорта для их жизни, хотел, чтобы Коле было проще адаптироваться к чужому городу, с чужими нравами и традициями. Тогда, ещё в конце лета, когда они собирали урожай с двух яблонь на их участке, он даже не подозревал, что ограниченный в возможностях Николай начнёт искать работу тайком от него.       Вместо того, чтобы попросить помощи у старшего или посоветоваться, Ивушкин сам начал ходить по домам соседей и спрашивать о всевозможной работе. Об этом Клаус узнал через своего коллегу, который решил рассказать о странном русском практически без знания языка, бравшимся даже за самую грязную работу.       Впрочем, глупо было надеяться, что такой упёртый человек как Николай будет сидеть на месте.       Клаус ни в коем случае не ругал младшего за такое рвение, его скорее наоборот радовало, что его Коля, через очевидный страх, преодолевал себя и искал возможности. Упёртый, смелый и определённо смекалистый — немудрено, что именно такой человек смог сбежать из концлагеря, да ещё и холодное сердце местного штандартенфюрера прихватить с собой. А Ягеру было и не жалко, ведь именно ему достался Коля, со всеми своими тараканами, страхами и глупым героизмом.       — Я так и не успел закончить ужин, — младший морщит нос, разрывая образовавшуюся тишину, а Ягер не сдерживает тихого смешка.       Всё-таки Ивушкин в роли заботливой домохозяйки казался совершенно диким явлением. Парень был отличным танкистом и прекрасным командиром и этот образ настолько устоялся в голове, что до сих пор было трудно привыкнуть к нему, совершенно домашнему, такому, каким Ягер хотел его видеть во время войны. Благо, такая перемена радовала Клауса, особенно, когда в редкие выходные дни он мог наблюдать за тем, как младший хозяйничал на кухне, пытаясь приготовить что-то, как он говорил, достойное.       Отдельное место в приятных воспоминаниях мужчина оставил для их первых осенних закруток, когда они оба, будучи совершенно неопытными в таких делах, пытались приготовить нечто из тех рецептов, которыми с ними поделилась соседка Фрау Мюллер. Каждый раз, вспоминая, как растерянно они выглядели, чахнув над банками и переглядываясь с друг другом, боясь сделать какой-то из шагов в рецепте неправильно, становилось как-то по-особенному хорошо. Так же хорошо было, когда он вдыхал аромат волос младшего или долго-долго обнимал худое тело после долгих, неторопливых ласк.       Сощурив глаза на юношу, который всё также глядел на зелёную красавицу на ковре, Николаус переводит взгляд на бережно сжимаемую коробочку в руках русского.       — Что это? — конечно он догадывался, что вероятнее всего это тот самый подарок для него, о котором младший так взволнованно вещал в рождество. Что же он подготовил?       Заинтересованно подметив, как парень встрепенулся от вопроса, Клаус потупил взгляд на его покрасневшие от уличного холода пальцы. Ивушкин всегда был и остаётся зябликом, который, кажется, до самого конца будет пренебрегать перчатками в такой лютый холод. Даже забавно, но это нагоняет на немца волну приятных воспоминаний, которые за долю секунды сменяются тем же беспокойством, которое он испытывал, когда русский отказывался от еды и подолгу пропадал вдали от товарищей.       Были вещи, которые оставались такими же неизменными, как и их чувства друг к другу. Интересно, а Серафим и Демьян тоже остались вместе? За прошедшие полгода, Клаус явно реже вспоминал бывших сослуживцев Красной армии, чем Николай.       Коля мычит что-то неразборчивое и, поджав и без того тонкие губы в узкую полоску, суёт подарок в руки Ягеру.       — Сядь и открывай, — смущённо фыркает младший лейтенант, — И с наступающим тебя! — он вперёд немца плюхается на ковёр и тянется к ёлке, чтобы «не смотреть», как старший будет открывать вымученный для него подарок.       — Я прям сесть должен? — удивлённо произносит мужчина, развязывая шнурок на упаковке, чуть хмуро отмечая знакомое название на этикетке — он явно видел его прежде.       — Не должен, просто… — замявшись, Ивушкин выглядит забавно, вызывая короткую усмешку на лице грозного с виду немца.       Тем не менее, Ягер опускается рядом с русским, усердно распутывающим верёвку, обвивающую деревце. Коля едва заметно настораживается, но при этом, всеми силами пытается казаться незаинтересованным реакцией бывшего штандартенфюрера на содержимое упаковки.       Клаус шуршит упаковочной бумагой, проводит пальцами по деревянной шкатулке-коробке с выжженным знаком производителя, а после, открыв коробку, застывает, потрясённо глядя на скромную по дизайну, но крайне изысканную бриаровую трубку и на небольшой бумажный свёрток с табаком.       Он глазам своим поверить не мог, что Ивушкин раскошелился на такую дорогую вещь. Ягер давно засматривался на курительные трубки, но так и не позволил себе купить даже самую дешёвенькую, а тут… Потрясающе… Ивушкин потрясающий…       Подняв глаза на осторожно разглядывающего его парня, Клаус пытается собрать мысли в кучу, чтобы сформировать хоть какие-то слова благодарности, но младший опережает него.       — Тебе нравится? — наклонившись чуть вперёд русский сводит густые брови к переносице и, немного склонив голову набок, заглядывает в глаза бывшему штандартенфюреру.       — Очень… — он может выдавить из себя лишь только одно слово, прежде чем притянуть младшего к себе и впиться в его податливые губы.       Коля всегда отвечает сначала пылко, практически моментально обвивая руки вокруг шеи старшего и довольно улыбаясь в поцелуй, а после переходит на тягучие и нежные касания, такие изучающие и осторожные, почти такие же как при их первом пьяном поцелуе в кабинете германца.       Вот только в тот раз они не зашли так далеко, как во многие последующие… Как сегодня.       Коробочка с трубкой быстро убирается в сторону, когда младший лейтенант опрокидывает мужчину спиной на ковёр, а сам устраивается на нём сверху, седлает поджарые бёдра старшего, скрытые плотной тканью чёрных брюк.       Каждый раз, когда Ивушкин брал инициативу в свои руки, становилось так по-ленному приятно — Клаусу нравилось давать юноше достаточно свободы в действиях и иногда просто получать ту ласку, которой был обделён в годы войны до встречи с русским. Нет, у него и в военное время были отношения, короткие и без эмоциональной привязанности отношения-однодневки для простого утоления физического голода.       Коля мягко осыпает его лицо поцелуями, придерживая лицо немца за щёки. Танкисту особенно нравилось оставлять едва ощутимые касания губ на веках и бледных ивовых шрамах, украшающих его мужчину. Он гладит скулы Ягера большими пальцами, а после начинает спускаться нежными касаниями от подбородка к шее.       Клаус расслабленно дышит, прикрыв веки, он сосредотачивает всё своё внимание на молодом возлюбленном, который так заботливо расстёгивает некогда идеально выглаженную рубашку. У Коли каждое прикосновение выходит тягуче-нежным, таким до дрожи распаляющим.       Ивушкин перенял от германца любовь к растягиванию момента, поэтому делает всё медленно, лишь немного ёрзая на бёдрах мужчины, намеренно вжимая собственное растущее возбуждение в пах бывшего штандартенфюрера, вырывая из того одобряющее мычание.       Стоит Коле всосать нежную кожу под кадыком немца, с губ Клауса слетает низкий протяжный стон и он наконец-то кладёт руки на талию младшего, чуть сжимает её. Забравшись под свитер, он проводит пальцами по рёбрам возлюбленного, вызывая лёгкой щекоткой тихий смех.       Коля щурится, улыбается широко, а глаза так сильно блестят в тёплом свете гостиной, что взгляд не оторвать. Отблески огня из камина танцуют на бледной коже парня и Ягер был готов отдать всё на свете, лишь бы смотреть на такого русского вечно. Его полевой цветок — сильный, гордый, но также самый нежный из всех цветков мира.       — Клаус, твои руки… — шепчет юноша ему на ухо и, взяв Ягера за запястья, слегка отталкивает их от себя, — Дай мне сделать тебе приятно… — знал бы только Николай, что от одной его искренней просьбы немцу было уже до дрожи приятно и он был согласен почти на любую вещь, которую осмелился бы предложить младший лейтенант. Удивительно, что русский ни разу не воспользовался таким шансом и не уговорил старшего на какую-нибудь авантюру.       У Коли пальцы ловкие, чуть торопливые. Он лезет ими под пояс брюк Ягера и, расстегнув замок, достает член мужчины наружу. Лишь секундная заминка заставляет Клауса поднять голову и посмотреть, что творится между его ног. Во имя всех святых, пускай его назовут грешником, но вид румяного русского с высунутым языком и крупным членом в ладони, вызывает низкий грудной полустон.       Коля ласкает его языком чуть дразня — он то лижет широкими мазками, то целует или присасывается под самой головкой, посылая волны удовольствия по телу германца. Ягеру нравилось смотреть, с каким упоением гордый русский доставлял ему удовольствие. За полгода Ивушкин выучил все места, касаясь которых, можно сорвать старшему крышу.       Чувствовать пальцы младшего лейтенанта на своих ягодицах всё еще порой непривычно, Коля редко брал роль актива на себя. Младшему нравилось доводить мужчину до сумасшествия своими ласками, а после резко прекратить, чтобы Клаус чуть грубовато уложил его на спину и довёл дело до желанного конца — мягко и грубо одновременно.       Губы растягиваются в хитрой ухмылке — неужели Николай снова повторит этот сценарий? Впрочем, Ягер был не против, особенно, когда русский надавливает пальцами на его вход, но не проникает вовнутрь, просто дразнит мужчину с сытым причмокиванием отстраняясь от налитой кровью головки.       — Ах, чёрт! — судорожный выдох юноши резко прекращает их любовный танец.       Схватившись за ногу, он перекатывается на спину рядом с Ягером и тихо воет от боли — его ногу свело судорогой. Старая травма редко беспокоила его в обычной жизни, но, по ясным причинам, сегодня она дала о себе знать.       Без лишних слов, Клаус садится рядом и начинает массажными движениями разминать скованную судорогой мышцу. Он проводит сильными движениями от колена к бедру и обратно, расслабляя и даруя спасение от жгучей боли. Болезненные стоны и проклятья быстро стихают, гостиная погружается в тишину, перебиваемую лишь сбитым дыханием мужчин и потрескиванием поленьев в камине.       — Я же говорить тебе не перетруждать свой организм, ты ещё не восстановиться, — Ягер говорит спокойно, не ругая, но с явным беспокойством в голосе.       — Полгода, Клаус, полгода. Пора бы уже… — измученно отзывается юноша, откидывая голову на ковёр и загнанно дыша.       — Ты быть очень худой после война, у твой организм быть мало сил чтобы лечиться, — он гладит младшего по ноге, отмечая, как тот прикрывает глаза и расслабленно выдыхает от почти невесомых прикосновений.       — Ты тоже выглядел так себе, я тебе скажу, но точно дьявол восстал, считай, за неделю, — фыркает танкист и, приоткрыв один глаз, косится на немца, — Это не честно, дорогой.       — Ты преувеличивать, — смеётся Ягер и склоняется над младшим, целует его в лоб, — И восставать феникс, а не дьявол.       — Ой, ну уж простите мою необразованность, Герр Штандартенфюрер, — шутливо морщится Ивушкин, — И, Клаус, мне кажется, что мы не закончили, — произносит он, когда судорога полностью проходит и дыхание немного нормализуется. Что-что, а терять возможность быть с любимым Ивушкин не собирался, у них и без того слишком редко выпадала такая возможность.       Больше Клаусу и слов не надо, он помогает русскому вылезти из свитера, надетого на голое тело — поразительно, Николай вечно кутался в шарфы и прочее, но почти никогда не надевал под свитер рубашку, чтобы было теплее.       Мужчина не пропускает ни миллиметра оголившейся бледной кожи, целует, лижет, срывает с губ младшего ласкающие слух рваные вдохи и горячий шёпот, полный просьб не останавливаться.       Обнажённое тело русского танкиста манит каждый раз, как в первый. Его отросшие светлые волосы растрёпаны по ковру, создавая в свете камина нимб над головой. Вряд ли бы верующий человек назвал Ивушкина святым, но Ягер был готов молиться на него. Коля был его идеалом, прекрасным и несомненно опороченным лишь руками самого Ягера, но Клаус ни секунды не жалел об этом.       Коля призывно раздвигает ноги, шаловливо улыбается, притягивая мужчину на себя. Он гладит коротко стриженный затылок немца, массирует его сильную шею, спускаясь пальцами к плечам. На каждое поглаживание и поцелуй, парень блаженно улыбается, отзеркаливая получаемые ласки.       У Клауса подтянутое тело и хорошо прорисованный верхний пресс, ни один из десятков шрамов не портил его — Коле нравилось проводить языком по узловатым светлым отметинам от пуль и осколков — сувениры, привезённые с войны. На двоих у них их было под сотню, больших и маленьких, с глупыми и жуткими историями.       — Клаус, мы можем сделать это сидя? — тихий шёпот младшего лейтенанта отвлекает бывшего штандартенфюрера от растягивания узкого нутра юноши — они давно не заходили так далеко.       — Как же твой нога? — он бережно вынимает пальцы из Ивушкина, садится на колени, не отрывая взгляда от возлюбленного.       У Коли лихорадочно блестят глаза, подтянутые мышцы живота заметно напряжены, а в яремной ямочке ютилась одинокая капелька пота, точно жемчужина поблескивая, привлекая внимание к тонкому разлёту ключиц. Он мотает головой, как бы отрицая недавнюю проблему, а после сам забирается на колени к старшему, обнимает за плечи.       — Я так хочу… — и Клаус не может с ним спорить, лицом к лицу — самая восхитительная из всех возможных поз.       В Ивушкине жарко, узко и, до звёзд перед глазами, хорошо. Сначала парень сам пробует двигаться, но из-за неудобств с ногой, отдаёт все бразды правления немцу. Придерживая танкиста за талию, германец двигается в нём медленно, плавно и, дьявол, как же давно он хотел вот так любить своего русского, с упоением наслаждаться его стонами и податливыми губами.       Будь у него вечность, он бы ни на мгновение не оторвался от выцеловывания самых искренних признаний на тонких ключицах юноши. Он век вдыхал бы его аромат, с прикрытыми глазами представляя грозовое небо и бушующее серо-синие море в глазах танкиста. Он похоронил бы свою душу в ярко выраженной яремной впадинке рядом с душой самого Николая, и пророс бы ярким следом их любви под адамовым яблоком, там, где на его собственной шее расцветал красный след от губ русского.       Высокий стон и дрожь молодого тела в его объятиях вырывает Клауса обратно в реальность, где Ивушкин от удовольствия закатывает глаза и крепко сжимает мужчину в себе, не позволяя больше двигаться. Белесые капли стекают по пальцам и животу, совершенно не смущая его. Поднеся руку ко рту, Клаус ждёт, пока уморённый ласками парень посмотрит на него, а затем глядя тому в глаза слизывает капли семени с пальцев и костяшек.       Коля смотрит завороженно, немного дико и в тоже время утомлённо после оргазма, он всхлипывает, расслабляя нутро и чувствуя, как горячая плоть мужчины выскальзывает из него. Клаусу хватает пары прикосновений к себе, чтобы достичь желаемой разрядки.       Ягер бережно укладывает младшего спиной на ковёр, лениво целует его, сплетая языки в танце, в котором нет ведущего. Лежа в объятиях друг друга они забывают обо всём, что творится вне их уютного дома, вне этого момента.       — Клаус… — Коля зовёт это отчего-то осторожно.       — М?       — Я ведь так и не закончил наш праздничный ужин, — Коля улыбается, смотря на спокойное лицо мужчины, любуясь им.       Они оба, точно блаженные, улыбаются, смотря друг на друга, словно не веря своему счастью и тому, что они есть друг у друга. Слова Коли по-доброму смешат их и комната наполняется смехом мужчин, их яркими улыбками и наконец-то своеобразным чувством праздника, более личным и сокровенным.       — А я так и не нарядить ёлка.