Накатывало

Шикамару ведет себя как кот — Наруто первое время смущается ужасно и часто тихо смеется: щекотно потому что, говорит. Шикамару пунцовеет, кусает теплую щеку — думает, что у Наруто всегда щеки были: смешные и мягкие, теплые, несмотря на то, что питался он не лучшим образом и уж тем более не сладким; Наруто смеется резче, громче — пугаясь и веселясь искренне. Шикамару фыркает — и наконец просто прижимается губами к чужим губам — сперва поверхностно, просто сталкиваясь, а после глубже, не давая Узумаки лишний раз вздохнуть. И стоило ему отстраниться на секунду, как тот со всхлипом глотал воздух — и все повторялось. Все дело было в том, что у Наруто все зависело от настроения. Еще с Академии: будет настроение — пойдет, будет настроение — все у него получится, несмотря на жесткие методы воспитания Ируки-сенсея. Теперь, с Шикамару, они решали далеко не вопрос учебы. Шикамару был любвеобильнее Наруто — и хотелось ему часто, особенно когда они с Узумаки оставались наедине. У Наруто почти всегда приходилось желание вызывать. Долго, упорно и, черт побери, нудно — «проблематично», любимая присказка Шикамару; он никогда Наруто об этом не говорил. Может, Узумаки и сам знал — дураком все-таки не был, но Нара… надеялся, что нет. У него сердце не на месте было от осознания, какую вину чувствовал бы Наруто — а на него порой накатывало. В такие дни он не хотел выходить из дома — только лежал на кровати, свернувшись клубочком, и, кажется, дрожал — Шикамару никогда не мог понять. В такие дни Наруто в конце концов заговаривал с постоянно находящимся рядом Шикамару. О том, что это он виноват в смерти родителей. О том, что если бы он не родился — они были бы живы. Он крепко жмурился, сжимался совсем и бормотал еще что-то, когда Шикамару обнимал его, забирался рукой внутрь клубка, прижимал к себе. Будто пытался стать с Наруто единым целым — показать, заставить услышать, что на фоне таких пустяковых замечаний к себе он сделал намного больше. Он сделал счастливыми множество людей. Он сам добился счастья. Его родители успели почувствовать счастье, хотелось порой сказать Шикамару. Он никак не мог это знать — слышал рассказы о Кровавой Хабанеро и Четвертом Хокаге лишь от матери пару раз, это было не точно, но… он верил, что так и было. Что тот Наруто, которого он обнимал и целовал, который смеялся, когда Шикамару стремился разгорячить его поцелуями и укусами, который умел готовить, словно всю жизнь учился поварскому искусству, а не техникам шиноби, не мог родиться в несчастливой семье. Ему казалось всегда: у Наруто в крови счастье, веселье, смех — плещется, о края самые бьется и порой выливается, — Наруто был такой. И его слова заставляли сердце испуганно замирать, словно пойманное в жесткий захват чьих-то рук. Наруто плакал — и Шикамару всегда насилу сдерживался, чтобы не заплакать самому. Наруто не улыбался — и никто вокруг не мог поднять уголки губ в сколько-нибудь искренней улыбке. Наруто был таким — солнцем, излучающим жизнь и свет, но и тем, кто мог забрать все, что отдал, лишь перестав улыбаться. Это чувствовали все. Шикамару, прижимаясь губами, носом, лбом к его шее, вжимаясь в чужое горячее тело, пока Наруто беззвучно рыдал, — чувствовал особенно сильно. Особенно резко и ярко. И когда наутро Наруто просыпался и обнаруживал за спиной его — мрачно глядящего перед собой, не заснувшего ночью ни на секунду, — улыбался слабо, мягко и неуверенно, извиняющеся так, виновато, Шикамару поднимал на него взгляд. И старался показать: Наруто ни в чем не виноват. А тот ложился обратно, лицом к Шикамару на этот раз, подтягивался к его лицу и тепло-тепло, долго-долго целовал — так, как целовал тогда, когда чувствовал особенную любовь; Шикамару знал. Шикамару отвечал — с полной отдачей, переворачиваясь в какой-то момент, нависая над встрепанным со сна Наруто. Целуя еще. У Наруто редко бывало настроение, но в такие утра он был горячим, отчаянно любил и желал быть любимым. И Шикамару отдавал ему всего себя. Показывал, заставлял почувствовать каждой клеточкой тела: не может быть ничего плохого в том, что он родился. Да, его родители умерли. Да, в тот день деревня была разрушена, убито множество шиноби и мирных граждан. Но за свою пока недолгую — вообще-то, на минуточку, да — жизнь Наруто спас не меньше. Восстановил справедливость бессчетное число раз, даже когда ему самому это шло лишь в ущерб. Столько раз злил Шикамару… …и столько раз заставлял влюбляться в себя лишь сильнее. Шикамару проводил в отчаянном желании по твердым бокам — и Наруто стонал в поцелуй, помогая ему всеми силами — снять одежду с себя, раздеться самому, получить безграничное удовольствие от самого факта близости — буквальной, тривиальной, обыкновенной физической близости, когда двое находятся рядом, прижимаются кожа к коже, бесконечно близко, бесконечно тепло. Наруто отвечал. Шикамару не смел подвести.