Всадник и его дракон

Вэй Ин долгое время играл роль деревенского дурачка — вечно активного, вечно шумного, того, чьи шутки никто не понимал, а он и не расстраивался — искал людей, которые были бы с ним одного поля ягоды. Вэй Ин был беспокойным, любил движение, разруху, где бы ни был учинял хаос. Лань Чжань был совсем другим. Лань Чжань — большой-большой, прямо-таки огромный, грузный нефритово-белый дракон — любил покой, тишину. Любил, сложив поражающие великолепием и силой крылья, наблюдать за текущими своим чередом природными процессами. Порой прикрывая золотистые глаза — вслушиваясь в разговор деревьев и ручья, переливчато напевающего что-то, протекая у него меж самых когтей передних лап. И Вэй Ин, глядящий на Лань Чжаня сияющими глазами, влюбленный в мощные изгибы огромного тела, с трепетом гладящий нефритово-белые пластинки твердых чешуек, постепенно и сам к покою привыкал. Да, его это не веселило. У него не было утонченного вкуса Лань Чжаня, что, закрывая глаза, мысленно обращался ко всаднику и зачитывал бесконечные хокку, рассказывал притчи и благозвучные истории-сказки из жизни своего народа — драконов. Лань Чжань говорил, что если Вэй Ин проведет с ним сотню лет — Лань Чжань получит человеческое имя и сможет обрести облик, подобный облику его всадника. В их случае — тоже человеческий. Вэй Ин в тот раз с восторгом крикнул в небо и забрался проворно на спину, покрытую крупными шипами — цепляясь за них в конце, подбираясь поближе к голове. Глядя с радостным любопытством в глазах. — Правда? — только и сказал тогда он. Лань Чжань приблизил к нему вытянутую морду и Вэй Ин сам, не дожидаясь разрешения, ткнулся в нее лицом, обхватывая руками, вдыхая глубоко горячий запах нефритовых чешуек. И больше не сказал об этом ни слова. Чтобы не накаркать, возможно, — думает Лань Чжань. А Вэй Ин сидит безвылазно подле своего дракона, наглаживает чешуйки, дышит одним с ним воздухом и однажды приносит пару книжек неизвестно откуда — говорит, что нашел, но верится… слабо. Пусть и не в характере Вэй Ина врать — но в его характере заработать, ничего не сказав, и купить что-то, чтобы порадовать других, обижая самого себя. Лань Чжань не позволяет себе вздохнуть — кивает величественно-медленно и в мыслях говорит, улыбаясь голосом: «Спасибо тебе». Вэй Ин улыбается сияюще-солнечно. Он решил больше времени проводить рядом с драконом, чтобы сто лет прошли как можно скорее. А пока можно поближе Лань Чжаня узнать. И придумать ему подходящее имя — тот сказал, наездник должен выбрать его. Вэй Ин кивнул тогда важно, принимая ответственное задание — Лань Чжань еще в общий канал подумал: «Словно дитя», — и Вэй Ин надулся, не разговаривая с ним несколько часов. На большее его, сидящего спиной к большой, пышащей щекочущим жаром из ноздрей морды не хватило — Лань Чжань его на раз-два разговорил — и извинился, и сотню раз признался в верности, и осыпал наездника комплиментами. Только самого главного не сказал. Вэй Ин краснел и бледнел, засыпая, укрываемый поверх принесенного из дома одеяла его крылом, не переставая гадать: а любит ли его Лань Чжань так же, как он его? Но узнать это было можно, вероятно, лишь когда тот станет человеком — через долгую сотню лет. Пока Вэй Ин не позволял себе дракона волновать — хмурился, жмурился, работал, чтобы иметь деньги на подарки возлюбленному существу, но не спрашивал то, что отчаяннее всего хотел знать. А Лань Чжань молча слушал его мысли, думая об одном: как бы вселить в его всадника уверенность, не говоря слов. В его народе эти слова были под запретом: драконы выражали привязанность иначе. Слова… слова были пусты и считались бездушными. Лань Чжань, притворяющийся спящим, выдыхал прозрачную струю сизого пара из ноздрей и погружался в медитацию. Может быть, у него получится уменьшить срок ожидания? А Вэй Ин наконец-то засыпал — и в их лесу, огороженном тринадцатью барьерами, становилось тихо: лишь два сердца бились в унисон, громко и ровно. Звезды над головами дракона и всадника сияли ярче алмазов. Дракону и всаднику были нужны лишь они сами: каждому — второй.