Глава первая.
13 февраля 2021 г., 17:24
В доме по-прежнему никого не было. И даже в соседних комнатах, где жил Свидригайлов, за той самой дверью, где жила Софья Семеновна, так никто и не появился.
Дуня, застывшая подобно соляному столбу онемела от страха, распахнув свои глаза навстречу тому ужасу, который в следующие мгновения окончательно изменит ее жизнь, жизнь ее брата, матери, Разумихина, да и всего мирного, как ей казалось, но нелегкого течения вещей.
Свидригайлов стоял прямо перед ней, постепенно надвигаясь своей мощной фигурой будто гора. Его пронзительные пылающие глаза завораживали и в тоже самое время красноречиво говорили о намерениях грязных, низменных и сладострастных, ничем не отличавшихся от намерений людей бесчестных, для которых закон не писан и тех, кому многое дозволяется, а если кто и посмеет их по рукам ударить, то всегда находился какой-нибудь взяточник или могущественный знакомец, да и мало еще каких других, кто был готов прийти на помощь всякому мерзавцу, исходя из выгоды личной и как говорили, долга и положения в обществе.
Вот и сейчас несчастная Дуня была на самом краю той прорости, той непростительной злой ловушки, куда ее заманил этот опасный человек.
Еще шаг… Тот последний роковой шаг, который перечеркнул все…
Его руки, сильные, нетерпеливые, хватающие ее трепещущее тепло… Его губы — горячие и требовательные… Поцелуй… Жадный, властный, но вместе с этим будто отчаянный, ищущий спасения…
Дуня так и не смогла закричать, не смогла найти достаточно сил, чтобы оттолкнуть от себя Свидригайлова. Да и вряд ли бы у Дуни хватило сил, чтобы вырваться из рук опытного развратника…
— Мое спасение… Жизнь моя… Полюби меня… Прошу лишь это… Спаси меня… Спаси…- слышалось сквозь нескончаемые поцелуи, сквозь треск рвущегося ворота платья. Эти сильные руки, блуждающие по ее телу, сжимающие с нечеловеческой силой ее хрупкий стан, будто хватающиеся за нее как за спасительную соломинку.
И действительно, сейчас этот одержимый своей страстью мужчина, не просто брал то, чего так долго ждал, чего хотел так мучительно, Свидригайлов, презрев все законы существования человеческого, опустившись на самое дно животного, будто перерождался… С каждым неистовым движением, с каждым вырванным силой поцелуем, с каждым всхлипом и вздохом несчастной терзаемой Дуни, Свидригайлов словно набирался сил.
Подобно вампиру или иному другому созданию, но теперь мрачному и злому, он словно пил ее силы и жизненные соки, найдя спасение для самого себя лишь в подобном способе.
Бедняжка, онемевшая от ужаса, сопротивлявшаяся по-началу, теперь обмякла с жестоких объятиях. Дуня будто провалилась в какой-то туман, перед глазами все плыло и сама она ничего не чувствовала, даже тех жестких досок на полу, куда повалили ее Свидригайлов. Только резкую пронзительную боль, которая будто молния поразила все ее тело, полоснув по душе и сердцу, а потом опять эта мгла и туман, сквозь который как-будто где-от в дали был слышен его голос.
— Прости меня — шептал Свидригайлов, не отрываясь ни на минуту от своей желанной добычи. — Ты должна понять меня… Ты мое спасение… Разве принадлежать Лужину было бы справедливо…? Если тебе было все равно за кого… Будь со мной! Разве так оно должно было быть? Когда я гибну… Пощади меня… Спаси… Я все для тебя сделаю… Я спасу его… Только спаси меня…
В этом воспаленном бреду и угаре нахлынувшей страсти он больше ничего не слышал и не замечал, полностью поддавшись своим желанию, этому жгучему вожделению и неутолимому голоду не столько плоти, сколько души, требовавшей всего, а главное наверняка ее… Да, только ее и принимавшей ее как единственное спасение для самого себя.
***
Когда все закончилось, Свидригайлов отстранился и сел неподалеку от Дуни, которая по-прежнему лежала на полу в платье с разорванным воротом, обнажившим ее нежную грудь, и задранным подолом ее длинных нижних юбок. Капельки крови, сочившиеся на эти доски, стекавшие с ног несчастной, заставили Свидригайлова очнуться. Он впился взглядом в эти красные тонкие линии. Что же он наделал? Пожалуй, преступление это, которое он только что свершил, было куда хуже, чем убийство старухи-процентщицы Раскольниковым. Если бы сам Свидригайлов мог сравнивать и вообще соизмерять тяжесть своей вины. Но кто ему был судья? Кто теперь мог воздать ему то наказание…? Да и сам он наказал себя подобным спасением. Но теперь, Свидригайлов чувствовал все иначе. Словно и впрямь воспрянув духом и силами. Дуня же продолжала лежать не шелохнувшись и не мигая всматриваться куда-то в потолок, слезы, которыми она прежде захлебывалась, моля о пощаде своего мучителя — высохли. Неожиданно раздался шум открывающейся двери за соседней стенкой. Как раз в той другой соседней комнате, где жила Сонечка Мармеладова. — Должно быть это Софья Семеновна вернулась — проговорил Свидригайлов, придя в всея после страшной сцены, оправляя на себе одежду. Его жилет был наполовину расстегнут и теперь Аркадий Иванович судорожно застегивал на нем пуговицы. — Авдотья Романовна, теперь бы хорошо привести себя в порядок. Я помогу… Но Дуня продолжала лежать не шелохнувшись, медленно переведя взгляд на лежащий неподалеку пистолет, который она бросила еще до этого. Свидригайлов уловил этот отчаявшийся и совершенно отрешенный взгляд таких дорогих ему темных глаз. Мигом он поднялся и схватил роковое орудие, а после засунул его в карман брюк, прежде разрядив окончательно. — Ни к чему теперь вам эта игрушка. — сказала Аркадий Иванович, поспешно помогая Дунечке подняться на ноги и оправляя ее юбку. — Ни вам, ни мне. Я сейчас же позову Софью Семеновну и вы сами увидите… Я…Я не лгал. Я могу спасти вашего брата… Как вы только что спасли меня… Я люблю вас и хоть сегодня готов жениться, если и вы мне это позволите… А вы не можете теперь этого не позволить… Я все для вас сделаю… Клянусь… — Не надо… — перебил его слабый голос Дуни. — Мне уж теперь все равно будет, что со мной станется… Только, если это правда, что Родя… Что Родион убил… Нет! Он не мог! Не мог… Слезы хлынули из глаз несчастной Дуни, тогда как Свидригайлов уже успел усадить ее на кушетку и что-то продолжать говорить, вытерая ее струящиеся слезы своим шелковым платком. В этот момент в дверь постучали. Это был Соня. Она только что вернулась и слышала странный шум, так как соседом ее был Аркадий Иванович, живший в абсолютном одиночества, Соня насторожилась и решила справиться, все ли в порядке. — Кто там? — спросил Свидригайлов, продолжая поспешно проводить в порядок одежду свою и растрепанный ворот платья Дунечки. — Аркадий Иванович, это Соня, Соня Мармеладова, ваша соседка по комнатам — ответила она, насторожившись еще больше, так как ей удалось отчетливо расслышать тихий плач и всхлипы. — Это Софья Семеновна, как раз… Да, вы и вами теперь убедитесь в моей правоте — продолжал Свидригайлов, обращаясь к Дуне. — Только прошу, прошу вас ничего не говорите о том, что сейчас произошло между нами. Это может очень навредить вашему брату и уж тогда я не в силах будут его спасти. И он тоже не должен… Вы ведь благородно и отчаянно его защищали… ВЫ ни в чем не виноваты… Это Я…Я…Но да теперь не до этого вовсе… Сейчас я позову Софью Семеновну к вам и она сама вам все подтвердит. Свидригайлов поднялся и поспешно пошел к двери, мигом схватив до этого тот самый ключ со стола. Дуня отчетливо понимала, что приключившийся позор и та цена за возможное спасения будут напрасны, подай она хотя бы малейшую слабость или вид страдальческий и жалкий. «Родя…» — пронеслось у нее в голове. Теперь все ее мысли и даже дрожащие руки, она смогла подчинить лишь этому. -…Вот и мы как раз говорили об этом, только Авдотье Романовне плохо стало — Дуня услышала как Свидригайлов запустил Соню в комнаты и как он поясняет ей зачем он и Дуня оказались здесь наедине. — Прошу, проходите к ней, Софья Семеновна, ведь вы сами слышали. Вот, Авдотья Романовна, вы теперь можете убедиться в правоте моих слови и что я не лгал вам. Странная картина предстала пред глазами Сони: Дуня, с заплаканным личиком, дрожащими руками и было что-то еще, что Соня силилась понять и разглядеть за теми обычными любезными словами с которыми Авдотья Романовна к ней обратилась, расспрашивая про Раскольникова. Голос ее заметно дрожал и сбивался то и дело. А каждое приближение Свидригайлова будто заставляло девушку сжиматься от неведомой беды. Поведав Дуне о тайном их разговоре с Родионом, Соня заметила и разорванный ворот платья, который Дуня поспешно застегнула, но ее волнение и вновь нахлынувшие слезы давали понять, что случилось что-то еще. Тем временем Свидригайлов продолжал расхаживать рядом, стараясь не мешать их разговору, но и не покидая комнаты. Дослушав рассказ Сони до конца, Дуня с трудом поднялась. Сердце бешено колотилось, тело отвечало болью на каждое движение, но ни одна боль физическая не могла сравниться с теми страданиями, что причиняли слова Сони о родном брате Дуни. Это было страшно и неотвратимой правдой. Слова Сони жгли ее каленым железом, а речи Аркадия Ивановича будто приговор палача все окончательно расставили на свои места. В глазах у нее помутилось, сердце было готов вырваться из груди. В висках застучало. Стало неимоверно тошно, душно, нестерпимо, а желание вырваться и убежать нарастало все сильнее, но только мысль единая — о брате — не давала ей этого сбежать прямой сейчас. — Говорил же я вам, не лгал отнюдь. — Свидригайлов повернулся к Дуне и Соне, сидевшим на кушетке и напоминавшим сейчас двух маленьких птичек, жавшихся под протекающей крышей холодной осенней порой, спасавшихся от хищника. — Родион Романович должно быть и сам уже наказал себя… Стоит ли еще… Хотел бы я вернуться к нашему разговору и вот здесь прямо перед Софьей Семеновной вам предложить помощь… Но не успел он договорить, как Дуня, сидевшая до этого тихо и пытавшаяся сохранить остатки мужества, повалилась на бок и потеряла сознание. — Авдотья Романовна! — воскликнула Соня, тут же опускаясь рядом на колени и подкладывая свой шерстяной платок под голову Дуне. — Очнитесь! Что с вами?! — Пожалуй, Авдотье Романовне необходимо вернуться домой. — сказал Свидригайлов, укладывая Дуню, потерявшую сознание, на кушетку. После, он подошел к графину с водой и смочил платок, а потом передал его Соне. — Побегу за извозчиком и сам отвезу ее домой, не беспокойтесь, Софья Семеновна. То, что она теперь здесь услышала, поразит любого даже сильно любящее сердце, а оно, как нам известно, у Авдотьи Романовны очень чувствительное, особенно, относительно братца ее. Немудрено, что ей плохо сделалось. — Бегите, конечно, я побуду с ней. — кивнула Соня, мельком заметив наспех застегнутый жилет Свидригайлова, а несколько верхних маленьких пуговиц он так и не успел застегнуть. Как только Аркадий Иванович скрылся из виду, Соня наклонилась к Дуне, осторожно прикасаясь к ее лицу влажным платком. Взгляд Сони упал на несколько проступивших отметин… В ее голове тот же промелькнула страшная мысль. Что же на самом деле произошло между Дуней и Свидригайловым? Почему он запирал двери? Отчего… О, боже…! Сонечка аккуратно расстегнула порванный ворот платья Дуни. Эти отметины, что остались на нежной коже от страшных, страстных, диких поцелуев красноречиво говорили о куда большем, чем о просто разговоре. Соня как никто другой знала как могут обращаться мужчины с беззащитной девушкой… Эти кровоподтеки, которые проступали все отчетливее были ей знакомы. Как же? Неужели! Но тут ее догадки была прерваны. Свидригайлов порывистыми шагами зашел в комнату и подхватил Дуню на руки. — Нас ждет повозка. Я сам отвезу Авдотью Романовну домой. — говорил он, вручая Соне ключ от своих комнат. А сам — подхватил на руки свою желанную ношу. — Там, в домашней обстановке, ей наверняка станет немного лучше. Я позабочусь о ней, Софья Семеновна, можете быть спокойны., а пока я ключ вам свой от комнат оставлю, я вам доверяю, вы приглядите, сделайте милость, а уж к вечеру я точно вернусь и если вы никуда к тому времени не уйдете, у меня к вам будет разговор. Это насчет Родиона. Удивленная и остолбеневшая Соня лишь слегка кивнула и сжала в руках ключ, который ей дал Свидригайлов. Сомнения в том, что с Дуней случилась непоправимая беда и в том, что теперь Аркадий Иванович старался все загладить, все ясней вырисовывали страшную картину в мозгу Сони Мармеладовой. Между тем, Свидригайлов спустился вниз к повозке вместе с Дуней на руках и приказал кучеру помочь ему, а потом коляска тронулась и отправилась прочь от проклятого места, где только что свершилось еще одно преступление.
