Цвет пустоты

Сан просыпается в тишине, одиночестве и холоде. Ничего неожиданного, даже привычкой уже по кровотоку разнеслось, и нечего требовать от недотроги-пустоты. Она обволакивает Сана сразу, как тот садится. Макушки касается застоявшийся воздух, и в крохотной квартирке душно, но всё промёрзло до сантиметра. Мрак полный, Сан не спит при свете. Выплывают очертания низкой кровати, мягких игрушек на постели — единственное более-менее радостное, привезённые из дома воспоминания. Сан медленно моргает и забывает посчитать, сколько часов спал он этой ночью и спал ли вообще. Не то чтобы у него бессонница или кошмары. Наоборот, сны Сана пустые, до дна выпитые, вот и проносятся однообразно и незаметно, от последнего вечернего выдоха до первого утреннего вдоха. Сан уже и на дыхание внимания не обращает, смешиваясь физическим с духовным и всё теряя. Вода ледяная, и мозг понемногу просыпается. Сан чистит зубы, бреется, моет голову. Отопления нет, горячую воду вчера отключили — неполадки какие-то технические. Холод пробирается даже под кожу, кажется, и Сан ёжится, растирает ладонями плечи. Осень, а он всё в майке спит. Надо бы одеваться теплее. Кстати об одежде... Сан откладывает момент до последнего, но часы намекают на расписание, до остановки ещё долететь надо, и приходится оглянуться на перекладину с вешалками. Вчера Сан порвал брюки — от колена и вниз. По-детски глупо: навернулся на скользкой с дождя лестнице и проехал пару пролётов на коленях, как несостоявшаяся звезда эстрады. Едва поднялся, и нога болит до сих пор, но брюки жалко больше. У Сана не так много одежды. Он вообще живёт скромно. «Скромность» — это не об оставшемся варианте. Брюки дожили свой век, а кроме них у Сана только джинсы. Невесть откуда взявшиеся, но ненавидимые им до глубины души. Чёрные и обтягивающие настолько, что при одном взгляде на них уже хочется задохнуться — от горечи, стыда и страха, потому что у Сана, чёрт возьми, отвратительная фигура, и эти джинсы её только подчёркивают. Слишком тонкие лодыжки, чересчур худые бёдра, а о выпирающих тазовых косточках и говорить нечего. Сан обычно носит свободные вещи, скрывает себя по максимуму, но сейчас не осталось ничего другого... Сцепив зубы, Сан влезает в жёсткую холодную ткань. Натягивает футболку и поспешно заправляет, отыскивает единственный и самый длинный кардиган, чтобы хоть как-то положение исправить. В зеркало даже не смотрится, как обычно обходя его по круговой территории. Человек, сдающий квартиру, явно считал, что постоялец будет любоваться собой, вот и во весь рост поставил зеркало, только Сан иной. Он и в витрины старается не смотреть. Зачем себя напрасно расстраивать. Спальный район давит отовсюду, в спину подгоняет безмолвным порицанием. Сан спешит, сутулясь и голову опустив, смотрит строго под ноги. Асфальт сухой и гадкий, а воздух кругом промокший, как губка, накопивший в себе все слёзы уставших миллионов людей, только не расплёскивает пока что. У Сана только сумка и кардиган, ему и голову нечем прикрыть, и он просто надеется успеть в универ до дождя. В автобусе наушники надевает, но музыка не гасит тоску. Не из-за чего расклеиваться, так-то. Сан просто живёт. Это его будни. Вечером позвонят родители, и Сан улыбчиво лгать продолжит, что у него много друзей и каждый день в радость, а потом завернётся в плед и будет тихонько жалеть себя. Может быть, попробует петь. Но до того момента ещё много часов — учёба, самостоятельные занятия. Надо просто идти вперёд. Небо где-то над черноволосой сановой головой сизое, надменное, и универ отличается от него лишь освещённостью коридоров. Пустых, до первой пары ещё есть время, и спешить некуда. Но Сан и не торопится. Он ступает тихими коридорами, и здание будто вымерло — или попрятало все признаки жизни, не желая Сана видеть. Так всё равно спокойнее, чем в людные моменты, и Сан втягивает голову в плечи, стоит заслышать приближающийся шум — целая компания, судя по громкости, и Сан максимально вжимается в стену, мышкой норовя проскользнуть. Там переход к другому крылу, просто узкое пространство перед кабинетом, там всегда толпятся. «Они не обратят на меня внимания», — повторяет Сан мысленно, не зная, что чувствовать обязан. Он никогда не был особо общительным — не то что угрюмый, просто слишком робкий, чтобы вклиниваться в чьи-то беседы. В какой бы круг Сан ни приходил, он оказывался новичком, и прежние обитатели не спешили идти навстречу, а Сан боялся навязаться. Он не умел правильно себя вести, не умел становиться любимчиком, даже представить себя толком не мог: сразу стеснялся и сбегал. Жался в уголках, ходил понурый. Пара приятелей со средней школы в старшую уже не пошли, а при переезде в шумный огромный Сеул вообще затерялись. В университете Сан остался один окончательно. Он просто тихий. Он не повышает голос, хотя мог бы. Не привлекает внимание, одеваясь не то что невзрачно, но не ярко. Естественно, никто не заинтересуется. В том вина Сана, только его ошибка, он не держит на людей обиду. И вот Сан опускает лицо, сжимая сумку плотнее, и ускоряется, чтобы проскользнуть скорее. Опять толпа, хотя их всего человек семь — пересчитать по теням на кафельных плитах довольно просто. Сан только приближается к ним, а уже вздрагивает, задевая самым краешком взора знакомую улыбку — этого достаточно, чтобы растеряться. И споткнуться. Вот так вот, по-идиотски споткнуться второй раз за неделю. Только вчера он падал один. А сейчас здесь Уён. Чон Уён, самый яркий, сверкающий и привлекательный человек в универе. Может быть, это не мнение большинства, большинство (судя по окрикам и закатываниям глаз) считают его невыносимо шумным, но для Сана истина неоспорима и проста. Чон Уён — носящееся по коридорам олицетворение бешенства, громче гигантских колоколов актового зала и знающий людей больше, чем в мире живёт. Лучший танцор в университетской группе, завораживающий каждым движением — а кроме движений ещё горящими глазами, обезоруживающей улыбкой, всем, что его составляет. Сан бы не солгал, сказав, что у него колени подкашиваются при одном виде Уёна. Хорошо, что Сана никто не спрашивает, потому что Уён всё равно не знает даже о существовании этого неприметного молчунишки Чхве Как-то-там. Но теперь, видимо, узнаёт, потому что именно в его бок Сан вписывается плечом; в рёбра под широченную куртку, красную с пятнами, как кожа динозавра, с по-детски смешными нарисованными зубами на капюшоне, а под курткой облегающая чёрная футболка и изысканно очерченные ключицы, и переход в шею, и линия челюсти заострённая, как лезвие. Повязка красная, передние прядки спадают, и торчащий хвостик дальше макушки... Сан падает, больно ударяясь коленями многострадательными, охает от боли — больную ногу снова ушиб; а Уён пошатывается и оседает рядом. — Извини! — выпаливает Сан, смертельно бледнея. Неуклюжими руками пытается затолкнуть в сумку вывалившиеся тетради, и Уён помогает, цепко всматриваясь в юношу напротив. У него такое живое лицо, мимика не пристально-равнодушная, как у всех вокруг, и не каменно-красивая, а именно бойкая и полная энергии. Уён очаровательно морщит нос, когда смеётся, и умеет складывать губы в ровную линию, как эмоджи, — Сан часто видел. В коридорах можно любоваться по случайности. Не рассчитывая на долгие встречи. — У тебя что-то болит? — сразу спрашивает Уён, пропуская неловкие извинения мимо ушей. Обеспокоенно спрашивает, и Сан с болью в сердце понимает: ему не всё равно. Уён ведь добрый, всегда кого-то выручает и подталкивает. Сколько раз можно заметить. Они с Саном в разных группах, но на одном потоке, и Сан часто замечал отзывчивость и природную теплоту этого человека. А теперь так глупо перед ним облажался. — Нет, нет, ничего... — Встать можешь? — Уён его под локоть подхватывает и тянет наверх. У Сана дрожат пальцы, он сам весь дрожит и на Уёна взглянуть боится, и даже боль в колене не кажется такой вредной. Растерянность и стыд перекрывают ощущения все остальные. Хочется то ли заплакать, то ли завыть. Молодец, Сан. Как всегда. Но Уён всё ещё не отпускает, критически оглядывая несчастного, языком цокает: — Вроде ж не поломал ничего, а? — Ты его пугаешь, Ён-а, — недовольно тянет со стороны светловолосый невысокий юноша. Уёнов лучший друг, хотя Сан не знает его имени. А рядом качает головой староста группы Сана, рыжий растрёпанный Юнхо, тоже в этой компании, и хочется провалиться вдвойне. — Извини ещё раз! — суматошно, скулами пунцовея и желая больше никогда в жизни в универе не показываться. Сан выхватывает сумку из рук растерявшегося Уёна и проносится дальше, в своё крыло, игнорируя нытьё потрёпанного тела. Колено поскрипывает. Провалиться под землю кажется даже чересчур мягким вариантом. Позорище. Сану нечего больше себе сказать, только это слово крутится в голове весь следующий час, когда группа ещё не собралась на пару, и он единственный сидит в аудитории, виски сжав ладонями и съёжившись. Как глупо, как напрасно. Сан ничего не потерял, у него и шансов обрести не было, но обидно до кома в гортани, до камней в и без того измождённом тяжестью сердце. Другие дни не были особо радостными, но этот уже заслужил звание худшего в году. Ещё и эти идиотские облегающие джинсы, как он мог забыть. А Уён вот наверняка заметил. Хотя смысл ему смотреть на чью-то одежду, или фигуру, или вообще Сана в принципе. Уён — он яркий, красивый, замечательный. Сан и тенью бы ему не сгодился. Когда в аудиторию заходит Юнхо, всё такой же взъерошенный и полный сил, и сразу вперивается в Сана, тот прячется максимально, как только можно, не сползая под парту, и молится вопреки своему атеизму, чтобы о нём все скорее забыли. Ладно Юнхо, но он всё-таки в числе друзей Уёна. Как и Минги, Минги входит следом и Юнхо отвлекается на его общество, и о Сане снова забывают благополучно. И ладно. Хоть раз это пригодится. Сан закрывает ладонью глаза. Чуть не расплакался прямо там, даже носом хлюпнул. Ему как будто пять лет, ну правда. Он немного успокаивается только на парах, но и там сосредотачивается с трудом. Сану интересна история, это и правда занятная вещь: как всё переплетается, как связано в мельчайших проявлениях, и всё-таки сегодня любые рассказы о днях прошедших сменяются воспоминаниями о сегодняшних. Сан, кажется, впервые видел Уёна настолько вблизи, чтобы их лица рядом были. Это ничего не значит, ровно ничего. Но локоть всё ещё горит после прикосновения, и в ушах стоит гул. Компания Уёна не смеялась, но ведь наверняка это смотрелось до отвратительного нелепо. Как же стыдно. И как же, в конце концов, Сану одиноко. Он не успевает поймать за кончик крыла своё ускользающее сознание, и потому приходит в себя спустя время непозволительно большое. Точнее, само чувство времени размывается. Кругом него вновь сомкнулась тишина, даже шелеста конспектов нет, нет раскатистого голоса профессора или скрежета отодвигаемых стульев. Неестественно-золотистый свет со всех сторон, прожигающий дыры в полотне проекторной доски и рассеивающийся дальше бессмысленными руинами. Одинаковые ряды парт. Почти школа, но в школе всегда шумно и весело. Правда, если вспоминать, Сан и в школьные годы являлся тем самым «седьмым колесом». Тишина прорезается ощущениями, как разошедшаяся под ножницами дешевая ткань. Сан моргает раз, два. Плечи затекли, предплечья и кисти щекочет озноб. Свинцовая тяжесть скользит дальше в позвонки, и вроде бы молодое тело отзывается на дыхание ноющей тупой болью. Сан не помнит, как заснул, в какой момент сознание растворилось в общем потоке, но, кажется, он проспал всю пару. Высокие потолки отсчитывают мгновения, когда Сан пытается выпрямиться. До этого он сидел, уткнувшись в скрещенные на столе руки, и всё ещё не до конца пробудился. Его... оставили одного, так? Юноша устало оглядывался. Всё та же аудитория, способная вместить целый поток. Светлые стены, деревянные с покрытием парты — должны сидеть трое, но Сан всегда сидит один. Ряд у окна, а за стёклами — синие, как пропитанные лазурью сумерки. Остатки тишины отбрасываются оглушительным шумом снаружи, и Сан вздрогнул. Там дождь. Пока не ливень, но сам дождь неслабый; молотит по подоконникам корпуса и стеклам, оставаясь мелочными брызгами на рамах, бьёт нещадно по пропитанному осенью асфальту. Кроме Сана в этом мире только дождь, и друг друга они не знают: в защищённой, но до горечи пустой аудитории юноша в слишком свободной рубашке и слишком обтягивающих брюках, а вода снаружи упорно стремится к статусу ливня. «Хотел бы я дружить с дождём». У Сана вздрагивают кончики пальцев. Он не ноет. Не привык. Молча собирает вещи, накидывает на ноющие плечи кардиган, кутается в него и всё завернуться не может. Родители и бабушка с дедушкой часто обнимали Сана, но он со времён старшей школы живёт отдельно, в сотнях километров от них, и тепло их прикосновений из костей выветрилось почти. Сан скучает. Не столько именно по семье, сколько по всепоглощающему уюту. Когда рядом находится кто-то тёплый, в кого можно уткнуться лбом. И не случайный человек. Особенный. Хотя перед кем ему врать? Сан знает, в чьи объятия хотел бы спрятаться и чей запах вдохнуть. Он безнадёжен. Коридоры уже пусты. Время потерялось в этих стенах, и неясно, идут ещё занятия или вовсе закончились, ночь или просто мёртвый час. Университет погрузился в оцепенение, и тенью скитальца Сан бредёт мимо. Утром он почти бежал, в панике и с горящими щеками, а сейчас уставший и высушенный вместо отдыха ступает обратно. Из-под покрова бокового входа приходится выскочить наружу, и сумерки укрывают теперь всё: ясно видно всё в ближайшем окружении, но небо будто задевает кончики волос. Дождь безжалостно ударяет по макушке, и Сан вздрагивает, испуганно ёжится. Нечем укрыться, а кардиган не сбережёт, и поначалу ускоривший шаг Сан быстро сдаётся. Не важно. Он всё равно промокнет, ещё на остановке ждать. Немилосердная погода буянит, но хоть ветра нет, хоть так. Дома Сан повесит вещи сушиться, попробует отыскать какую угодно замену ненавистным джинсам, посидит с заданием... Ах, он хотел сегодня остаться немного в своём уголочке в библиотеке, запамятовал из-за сонливости. Однако поворачивать поздно, и приходится идти к остановке. Людей здесь не так уж много, кучками ютятся. Даже те, кому не посчастливилось обладать зонтами, греются друг о дружку; Сан одинокой берёзкой становится так близко к дороге, как можно, чтобы не облило с автомобилей грязью. Не то чтобы он сильно заботился о внешнем виде. Просто отец учил держать себя в чистоте. Сан встряхивает головой и зачёсывает мокрые волосы назад ладонью, хотя открывать лоб обычно ему не нравится. «Всегда можно начать сначала», — говорят умные книжки. Сан для них умён недостаточно, видимо, ведь сколько бы раз он ни пытался, у него не выходило ровным счётом ничего. Иногда получалось начать общение, но то быстро скатывалось на нет, потому что замкнутый и закомплексованный Сан оставался скучным, интереса у людей не вызывал. Может, смелым шагом было бы подойти к Уёну. Или хоть к кому-то из его компании, они все такие весёлые и шумные, кажется, они по-настоящему рады проводить время вместе. «Я просто трус». Дождь становится сильнее, набираясь отчаяния, и молотит всё сильнее. Здание универа теперь напротив, грозно ворчит снизу на всевышние тучи, политое, но не очищенное. Изредка кто-то из студентов несётся под его покров и ныряет в раскрываемые массивные двери, поскальзываясь на ступенях и спеша скорее спрятаться от злой погоды. У Сана вымокают плечи, и холод начинает заволакивать изнутри, не только снаружи. Он держит сумку, тыльные стороны ладоней теперь тоже намокли. Косточки внутри будто перезванивают — неслышимый оркестр. Все волокна, мышцы и нервы, стягиваются той же дрожью, и Сан стискивает зубы, смыкает бледные губы. Он напоминает себе, что это временно. Всё — временно. И холод, и сезон дождей, и бесконечное мотыляние из угла в угол в комнате в два шага длиною. Он должен принять и отпустить. Он должен просто держаться. И кто знает, может, из этого что-то выйдет. Но дождь уже превращается в ливень, и в полумраке, размывающем огоньки всех цветов, одна за другой неторопливо двигаются машины — но ни один автобус не заворачивает к остановке. Фары золотые, фонарь над остановкой белый, подсвечивает скапливающиеся лужи. У кофейни за углом белая вывеска. Огоньки светофоров красные и зелёные, неон соседних магазинчиков розовый и синий. Цвета смешиваются щедро, как на палитре, и в то же время каждый существует самостоятельно. Обособленно сияет. Если у каждого есть свой цвет, то каков должен быть у Сана? Он не может ответить. Для Уёна назвал бы красный и фиолетовый, для его друга Чонхо — красный и чёрный, для хёна Сонхва, тоже почему-то прибившегося к этой суматошной компании, золотой и розовый... А себя бы не описал. Ливень всё усиливается, и у Сана сводит ознобом, кажется, даже сердце. Он продрог, до ниточки вымок, в ботинках скопилась вода, а джинсы прилипли ещё больше, в этот раз вместе с рубашкой. Прищуренный лисий взгляд, лишённый, вопреки форме, любого коварства — вперёд, в пытливые шторы капель, за которыми однажды да появится автобус. В транспорте будет душно и жарко, но хотя бы по затылку стучать дробно не будет. В проезжающих мимо автомобилях играет музыка: её ноты бьются внутри, как запертые, и сами же от стёкол отталкиваются, чтобы ненароком под дождь не угодить. Погреться бы там, на заднем сидении, кутаясь в пальто и слушая бойкое радио с новинками кей-попа. Посидеть бы в кофейне, потягивая ароматный горячий напиток и любуясь на вид вечернего сырого города. Но Сан стоит на остановке, не двигаясь, чтобы промокшими насквозь частями тела не касаться себя ещё раз. Его поливает как из ведра, впереди и за спиною тени и ничего существенного, и так проходит каждый день. Сан смотрит, как капли отражаются мириадами осколков, как в переполненном калейдоскопе. Под вспышкой фары, смешанным с фонарным лучом, каждая дождинка пробегает радугой, и если б мгновения можно было замедлить, Сан бы всмотрелся ещё внимательнее. С каждой секундой становится всё холоднее. Сан прикрывает глаза. Ему до надрыва зябко, и горло бы прочистить, и осевший каплями отголосок воспоминаний. Он не помнит, зачем переехал в город, где ему никто не рад. Имело смысл оставаться в родном гнезде, наверно... Сан ведь... — О! Ты тут! — через пелену доносятся ноты. Сан веки поднимает сразу, взглядом готовый искать обладателя голоса знакомого практически до дрожи. Видимо, на остановке ещё какой-то его друг. У Уёна много друзей, он весь университет знает, кажется, а через пару лет будет знать всю страну. Вот и сейчас тот — красная куртка, динозаврья шкура в прожекторных лучах автомобилей — двигается по прямой траектории, того и гляди в Сана врежется. Поворачиваться сил нет, но логично, что за Саном кто-то стоит. Остановка большая. На миг можно представить, что Уён двигается именно к нему, и Сан робко опускает ресницы. Массивные чёрные кроссовки замирают рядом с его потрёпанными ботинками. Свободные чёрные штаны с карманами. Брелок от ремня свисает — шесть цветов радуги. Его друг настолько близко? Сан поднимает взгляд и внезапно сталкивается с ответным: целиком на него устремлённым. Чон Уён, тот самый Чон Уён деловито разглядывает Сана и улыбается — широко, но почему-то нервно, Сан сразу чувствует. Уён почему-то взволнован, но мастерски прячет это за привычной громкостью: — Божечки, ты совсем вымок, так и заболеть недолго! И у меня ни зонта, ничего... Вот подстава! — Ты... — Сан проглатывает слоги. — ...мне? Тёмные брови Уёна недоумённо поднимаются. — А кому ещё? — сбитый с толку, интересуется он. Сан, кажется, краснеет и становится ещё более понурым, и Уён вдруг краснеет тоже. Это едва заметно, но Сан успевает уловить: румянец пожаром пробегает по ушам, скулам, даже носа смешливо касается, и Уён моментально порывается его скрыть; разворачивает свою безразмерную куртку, шагает вперёд. В следующий миг на правое плечо опускается сухость, прежде нагретая чужим телом, а в левое почти отчаянно вжимается плечо другого человека. Сан вздрагивает всем телом. Уён выбрался из куртки и теперь растянул её на манер палатки вокруг них — обоих, и теперь оба трепещущих тела, вымокшее и сухое, прижаты вплотную. Что? Щека Уёна жмётся к щеке Сана. Уён дышит сбивчиво, как отходя от глубокого нырка, и когда он говорит, Сан чувствует всякий элемент мимики своей кожей. Каждым её участком, словно весь Сан резонирует, отзываясь Уёну. — Что ты делаешь? — пытается слабо возразить он, дрожа тоном и руками, сжимая сумку ещё крепче. — Ты ж до нитки! — чуть задыхаясь, выговаривает Уён. — Так теплее! — Ты сам промокнешь... — Да не страшно, ё-моё. — Он смеётся радостно, как ребёнок. Его суматошные всплески выдохов щекочут щёку, тепло заменяет онемение, разбегаясь пожаром в каждой клеточке тела Сана. Он чувствует себя музыкальным инструментом, напрягшимся вблизи опытного музыканта. Только... опытного ли? Почему-то становится тоже смешно, и Сан улыбается. До тех пор, пока Уён не ойкает: — Как твоя нога, кстати? — Моя нога? — Ты её ушиб же, да? А сегодня ещё раз ударился. Ужасно, Сан-а, надо быть аккуратнее! — ...Ты знаешь моё имя? — чем больше секунд срывается в бездну, тем больше Сан поражается сегодняшнему вечеру. Уён смотрит на него как на дурного: для этого приходится развернуться, и теперь два лица на столь малом состоянии, что почти соприкасаются носами. Сан за шкирку себя оттягивает от желания податься ближе. Может быть, поцеловать. Но это будет странно, и Уён будет против. — А в смысле? Могу не знать? — его брови, кажется, уже узаконили своё место на самом верху, потому что выходить из шока Уён не собирается. — Ты чудной, ха-ха. Конечно, я знаю. Я... — Он тушуется, но договаривает в порыве отчаяния: — Я, вообще-то, сразу тебя запомнил. Даже у Юнхо-я спрашивал. — Я думал... что ты меня не замечаешь, — тут впору бы губам пересохнуть, но песок чувствуется лишь в горле. Снаружи всё такой же ливень, всё учащающийся, и куртка мало прикрывает. По лицу бегут мелкие капельки, губы отдают синевой. Сан замёрз, но пристальное внимание его приковано только к одному человеку. Руки болезненно сжимают сумку. Сан вспоминает про ногу, а следом сразу про джинсы, краснеет до ушей: — Настолько жалко выглядит? Он не уверен, спрашивает про своё очевидно ушибленное колено, обтягивающие джинсы или про себя в принципе, но подсознательно надеется, что Уён поймёт. — Не мели чепуху, Сан-а, — фыркает тот и вдруг улыбается. Всё ещё немного смущённо, но широко и ярко, и теплота этой улыбки сметает прочь, в пропасти и бездны все сановы тревоги, точно их никогда и не было. Уён обжигающе тёплый, он зажигает внутри Сана пожары один за другим, и это внезапно перестаёт пугать. — Во-первых, никакой ты не жалкий. Ты самый привлекательный человек в универе, или в городе, или вообще — не знаю я! Но я знаю о-очень много людей, поверь, в таком не ошибусь. И во-вторых, твоя нога меня правда беспокоит... Ну, колено. Ну, джинсы тоже немножко. Почему ты раньше их не носил? У тебя такая красивая фигура... Сан бы и рад ответить, да не может: сковало всё от лёгких до дёсен. Наконец, гортань додумывается что-то родить, но единственным звуком выдаётся слабый писк, и Сан, стесняясь, максимально отвести взгляд старается. А Уён начинает смеяться — не насмешливо, не зло, а по-доброму и весело, как смеются, когда счастливы. Едва ли не прыгает, точно счастливый щеночек. — Сказал таки, сказал! Ну, раз это смог, то... Сан-а, давай встречаться? — ...чего? — Того. Давай встречаться! Или не хочешь? — внимательные, беспокойные глаза заглядывают в него далеко внутрь, но плечом ощущается дрожь. Уён нервничает, как бы ни старался держать лицо. И Сан, пришибленный вопросом, вконец теряет связь с реальностью. Он пылает ярче макового поля и не может и слоги связать между собой, потому что вокруг всё кажется слишком нереальным сном, и Сан бы не поверил, если бы не липнущая к коже холодная одежда и сырость на скулах, и... Он кивает. Так часто, как позволяет сведённая холодом шея. И Уён буквально расцветает, улыбаясь широко от уха до уха, так, как иногда улыбался другим — но нежность в его зрачках и том, как он без предупреждения сжимает ладонь Сана в своей, не дают усомниться, всё это отличается от его прежних интонаций. Сана будто по голове пыльным мешком ударило, он щурится; ресницы сырые, в уголках глаз вода копится. — Это похоже на сон, — немеющими от холода губами проговаривает он. — Для меня тоже, — вздыхает Уён, жмётся ближе, точно пространство между ними всё ещё слишком большое, хотя его практически нет. — Я такое только во снах спрашивал. Вне — как-то не хватало решимости. И ты мимо проходил... а на меня не смотрел. — Я всегда на тебя смотрел... Очень, очень долго. — Чёрт, это так странно! Я ни разу не замечал! — Глаза в глаза, и Уён широко улыбается. Дёргает носом, как крольчонок, робеет снова, но уже увереннее: — Можно тебя поцеловать? Сана бьёт озноб — прохлада заливаемой дождём улицы граничит с обжигающим теплом льнущего к нему тела, смазывается фон, это слишком похоже на дурацкий розыгрыш. Хочется уточнить, узнать больше, понять лучше, но всё, на что хватает смелости, это шепнуть едва различимое «Да». Этого достаточно — Уён приникает мгновенно, боясь, что его оттолкнут; кратко, совершенно невинно, только на секунду прижимаясь губами к губам и обдавая согревающим дыханием, и сразу отстраняется, сияя, как начищенная монетка. Краснеет щеками, скулами, шеей. — Ва, я так счастлив... — Я тоже, — выдыхает Сан. Впервые проворачивает руку и неловко, но бережно обнимает парня за талию. — Я тоже. Автобуса они так и не дожидаются этим вечером. Гулкое одиночество привычной дороги сменяется неожиданным подарком в виде сухого помещения кофейни, пончиков и капучино с карамельным сиропом; разговоры нахлёстывают на разговоры, Уён спокойно сидеть не может — постоянно скачет туда-сюда; отказывается ютиться на диванчике непротив и плотно прижимается бедром к бедру Сана, заглядывая абсолютно влюблено. А Сан — Сан счастлив. Всеобъемлюще и тепло, внутри него цветёт палитра всех цветов, так непохожая на въевшуюся серость. Его пальцы переплетены с другими пальцами, волосы сохнут в золотистых лампах, губы греются губами, пока никто не видит, и всё это — сон, но сон наяву. — Я, наверно, с год уже по тебе вздыхаю, друзья все уши прожужжали своим «Подойди да познакомься», — ворчит Уён и ворует последний кусочек санова пончика. — Как будто это легко, тьфу! — Я сам бы и не решился, — качает головой растерянный Сан. И понемногу он расслабляется, выдыхает, начинает верить в происходящее. Постепенно всё вокруг перестаёт быть одинаковым и приевшимся, теряет скучность, будущее прекращает казаться абсолютной пропастью без единого мостика — мосты строит Уён. Каждой улыбкой и ласковым прикосновением. И Сан, привыкший жить в тишине, одиночестве и холоде, понемногу оттаивает, изнутри прогревается, и обволакивавшая его ранее пустота всё больше наполняется. И тогда Сан наконец-то начинает улыбаться.