Вместо крыльев

Се Лянь из тех божеств, у которых нет крыльев — ни одного буквально, и его это тяготит. Тянет вниз, словно за спиной простой мешок с мусором наполнен камнями или чем потяжелее — Се Лянь не думает, он же знает, что там лишь мусор. Невыносимо тяжелый мусор. На спине, где вместо крыльев — рваные шрамы: уродливые и болезненно чувствительные, горят огнем, особенно сильно, когда с ним магической силой делятся другие божества: крылья, которых нет и уже никогда не будет, наружу рвутся, желают расправиться, взмахнуть шумно, поднимая полы простых монашеских одежд в стороны. Лишь однажды не горят. И лишь однажды не тянут вниз вместе с большим мешком мусора, — когда один юноша не позволяет этот мешок вновь на плечи взвалить, с улыбкой, глядя в глаза, забирая мешок с телеги и закидывая на свою спину. Се Лянь улыбается растерянно и смотрит, не скрывая во взгляде удивления от неожиданного поступка, а Сань Лан улыбается в ответ совершенно расслабленно и очаровательно — такой уверенный, сильный. Се Лянь расправляет плечи, забывая о том, что за ними когда-то были крылья, а потом — фантомная тяжесть, единственная оставшаяся от них. И смеется звонче, и улыбается искреннее — а Сань Лан (Хуа Чэн, заботливый и самый знающий) становится его крыльями, заменяет их, прижимается грудью к спине, щекой к щеке, и шрамы… не горят. И когда он пальцами впоследствии проводит — не горят тоже, и пальцы Сань Лана прохлаждают алые рубцы, делают их как будто менее воспаленными. — Сань Лан, — говорит однажды Се Лянь, доверчиво откидываясь спиной на чужую грудь. Запрокидывая голову, смотря в улыбающееся лицо — поднимая собственные уголки губ, радуясь, что Сань Лан рядом, что он прижимает к себе, заставляет о тяжести забыть — до сих пор и несмотря ни на что. Сань Лан отзывается: — Да, гэгэ? Се Лянь устраивается поудобнее, берет его ладонь в свои руки, сцепляет свои пальцы с его — мозолистые, грубые с длинными и изящными, на которых лишь колец не хватает — и была бы ладонь богатого господина. Опускает взгляд, устыжаясь того вопроса, который хотел задать. — Я понимаю, что это может быть неудобная тема, — начинает он тактично, и Хуа Чэн тут же отвечает: — Все, что интересует гэгэ. Се Лянь кивает, но, все еще мучимый сомнениями, произносит снова, приближаясь немного к теме: — Крылья. У небесных чиновников они есть, даже у тех, кто со средних небес. Замолкает на секунду, две, три — поднимает вновь взгляд на Хуа Чэна, молчаливо ожидавшего продолжения за его спиной. Договаривает: — А у демонов ничего такого нет? Ведь у вас тоже есть магические силы. Хуа Чэн фыркает — незлобиво, так, будто думает, что глупости это — крылья. Не вопрос гэгэ, разумеется. Се Лянь улыбается своим мыслям и крепче сцепляет свои пальцы с пальцами демона — самого нужного и верного, самого исцеляющего. Самого любимого. — Гэгэ должен знать, что это лишь мои догадки, но у демонов хватает своих... приспособлений, — отвечает Хуа Чэн не спеша, медленно, подбирая слова. — Вся наша магическая сила, появляющаяся при самом перерождении, тратится на облик, на какие-то индивидуальные особенности. Мы сами набираем в дальнейшем мощь, и лишней для каких-то свисающих со спины обуз никогда не будет. — Даже у Князей демонов? — с любопытством вопрошает Се Лянь. Хуа Чэн жмет плечами. — В таком случае когда у нас можно будет отнять эти крылья? Мы уже пали, ниже некуда. Демоны не становятся небесными чиновниками. — То есть причину отсутствия крыльев объяснить точно нельзя, да? — Он подскакивает, перемещается спешно, чтобы быть лицом к лицу с Хуа Чэном. Спина не отзывается старым жаром — Сань Лан множество раз лечил его шрамы, ладонями дни напролет охлаждал вспухающие рубцы, вливал в его тело свою — прохладную, успокаивающую — магическую силу, которая не выталкивала наружу белые крылья, давно исчезнувшие и оставившие по себе лишь горячую, жгучую боль. Говорит заинтересованно: — И Сань Лан никогда не слышал о других объяснениях? Хуа Чэн улыбается, приподнимая их сцепленные в общий замок ладони, смотрит единственным глазом тепло невероятно. Отзывается: — О божественных крыльях ходит множество легенд, но у смертных они не в ходу, их знают и пересказывают не столь многие. Причины, которые я назвал гэгэ, мне лично кажутся наиболее реалистичными. — А есть те, что не заслужили столь высокой оценки Сань Лана? — Се Лянь улыбается тоже, чувствуя, как мягко перемещает их ладони Хуа Чэн, так тепло и заботливо и одновременно — словно ребенок, получивший новую, желаемую игрушку. Он тихо смеется, прикрывая губы свободной ладонью, и Сань Лан переводит на него все тот же мягкий улыбающийся взгляд. — Что так развеселило гэгэ? Се Лянь отмахивается все той же свободной ладонью, отвечает искренне: — Вспомнил тебя в наши первые встречи, когда еще был человеком. Ты был таким занимательным. Хуа Чэн смотрит широко раскрытым от удивления глазом — и Се Лянь пользуется этим, чтобы безнаказанно чмокнуть его в губы — легко, поверхностно, неожиданно: Собиратель цветов под кровавым дождем всегда терял бдительность, находясь с Се Лянем наедине — там, где, был уверен, сможет защитить, конечно же. — Так что насчет ответа на мой вопрос? — продолжил расспрос Се Лянь, вновь опускаясь на прежнее место напротив своего диди. — Может быть, расскажешь об одной из тех легенд, которая вызвала у тебя лишь скепсис? Хуа Чэн, оправившись, фыркнул — только покрасневшие скулы выдавали его, и Се Лянь умилился: рядом с ним Сань Лан любил принимать облик живого юноши, чтобы сердце билось, чтобы целовать — и не передавать неконтролируемо демоническую энергию, которая потом на Се Ляне месяцами (в лучшем случае) держалась. И сколько бы Се Лянь ни просил его принимать настоящий облик, ни говорил, что ему не нужно человеческое поистине тепло, чтобы чувствовать то тепло, которое дарил ему один только Хуа Чэн, тот не слушался — и только согласился принимать точь-в-точь похожую на его истинную внешность. Пусть и считал, что недостаточно красив. Се Лянь лишь вздыхал, головой качал да в поцелуй утягивал — не мог каждый раз повторять одно и то же: что его диди — самый красивый, что его истинная внешность чарующая, яркая, такая, которую увидишь раз — и иной не захочешь. Хуа Чэн, которого с детства называли не иначе как уродцем, и хотел бы ему поверить — но, кажется, пока было рано. И Се Лянь не торопил его. — Ну, среди людей гуляет предположение о том, что самые сильные крылья и самые белые — у тех из небожителей, кто блюдет чистоту тела. — Кхм, — отозвался на это Се Лянь, вспоминая крылья Пэй Мина — все два, белоснежные и сильные настолько, что, спускаясь в моменты битвы в мир людей, генерал Пэй мог лишь ими одолевать львиную долю противников. А Пэя-старшего при всем желании не назовешь блюдущим чистоту тела… — Гэгэ… — Хуа Чэн внезапно заговорил первым — и замолк, опустив взгляд на лежавшие, слабо сцепленные теперь совсем две ладони. Се Лянь обратился во внимание весь: какой вопрос мог так смутить Сань Лана? — Ты… скучаешь по своим крыльям? Сань Лан правда считает их лишь надоедливым придатком, но шрамы на спине гэгэ столь долго горели и воспалялись… — Хуа Чэн поднял на него единственный глаз — взволнованный, раскрытый широко-широко. Взгляд Сань Лана в этот момент был абсолютно открытым, а его слова шли из сердца. — Гэгэ они были важны? «Они» — в который раз Сань Лан избегал называть крылья божеств тем словом, которое повсеместно использовалось на небесах. Се Лянь продолжал ему улыбаться — и вновь сжал пальцы поднимая чужую ладонь выше, как бы напоминая — Сань Лану будет сложно обидеть своего эр-гэ. Ответил: — Я буду честен: мне их не хватает. С юности я шел вперед, будучи уверенным, что я вознесусь и мои крылья накроют все Сяньлэ, каждого человека, живущего в моей стране — бедного или богатого, того, чья семья поколениями трудилась на этой земле, или проезжего гостя. А получилось-то совсем иначе. — Он покачал головой легко, уже смирившийся с тем, как сложилась его жизнь. Пожал плечами. — И до появления Сань Лана шрамы действительно не давали покоя — постоянно сочились сукровицей, были чувствительными, и что-то постоянно тянуло назад и вниз, будто крылья мертвым грузом тащились позади. Когда Сань Лан забрал у меня мешок с мусором, я впервые позабыл, что в прошлом что-то было иначе. — Он взглянул в самый золотой глаз, говоря с непосредственной честностью: — Теперь я не могу представить свою жизнь без Сань Лана. И шрамы больше не болят. В широко раскрытом до сих пор единственном глазу Хуа Чэна золото переливалось бликами — и тут Се Лянь заметил: это было не просто закатное солнце. Это была соленая влага, слезы, наполнившие глаз Князя демонов. Он порывисто притянул Се Ляня к себе, вжал в теплое, твердое тело, зашептал на грани слышимости: — Прости, что я так поздно смог быть полезным тебе, гэгэ… Се Лянь обнял чужой затылок ладонями, ласково и взволнованно зарылся пальцами в чернильную мглу мягких волос, сказать поспешил, не в силах молча слушать надрывный шепот: — Сань Лан не смог бы помешать — мне нужно было пройти через это, чтобы стать тем, кем я являюсь сейчас. Чтобы изменить судьбу, нужно заплатить слишком многим — и я не смог бы заплатить Сань Ланом. — Он вжался лицом в красные, словно клен, одежды, поворачиваясь ровно настолько, чтобы Сань Лан услышал горячий шепот: — Сань Лан — мое единственное сокровище. Хуа Чэн стих, Се Лянь так и не почувствовал влаги на своем плече, а значит, его демон смог сдержать слезы, выслушал и почерпнул для себя что-то из его речей. Се Лянь улыбнулся, усаживаясь поверх бедер Хуа Чэна, обнимая его крепко-крепко — и совершенно точно тепло. Так же тепло, как Хуа Чэн смотрел на их сцепленные вместе ладони. — Сань Лан со стольким помог мне за все эти восемьсот лет. Я никогда не смогу променять их даже на оба прежних крыла — и никакая способность летать и десятки тысяч верующих не станут достаточной ценой за моего Сань Лана. Хуа Чэн ощутимо вспыхнул лицом — щека, которой он прижимался к шее Се Ляня, стала обжигающе горячей, и Се Лянь поцеловал ее — долго, закрывая яркие глаза, после прячась от лучей закатного солнца на плече Хуа Чэна. — Так что не нужно такого больше говорить. Сань Лан выбрал самое нужное время, чтобы появиться. Тебе не за что себя корить. Се Лянь достаточно хорошо узнал Хуа Чэна, чтобы понимать: он не перестанет винить себя вот так внезапно, всего лишь раз выслушав то, что думает об этом Се Лянь. Но он будет стараться, чтобы изменить собственное мнение насчет себя самого. И Се Лянь будет помогать ему в этом всеми силами — божественными и человеческими. Его демону — вечно в чем-то себя винящему, такому сильному и болезненно чувствительному ко всему, что касалось его гэгэ. Его Собирателю цветов под кровавым дождем — склонившемуся над цветком в разгар кровавого ливня, укрывшему его зонтом, позволившему прожить дольше, запачкав кленово-алые одежды. Его Сань Лану — такому, несмотря на незаурядный ум, огромную силу в руках, восемьсот лет жизни и величественный багаж знаний, юному и ранимому. Его.