Нежность

Лю Цингэ бережный — обходительный, ласковый невыносимо, аккуратный и всепонимающий, и Шэнь Цинцю на первых порах этим ошарашен: такой шиди Лю… отличался от того, которого он знал. И пусть это был тот же человек, чрезвычайно похожий в общей манере речи, в каких-то отдельных жестах, все в нем в момент, когда Шэнь Цинцю сказал «да», как-то неуловимо, внезапно изменилось. Лю Цингэ дорожит им — так ярко и нежно, что в глазах рябит, и Цинцю жмурится, проникаясь тем, как медленно, как легко и отчаянно тянущеся скользят по его лицу губы шиди. Как невесомо касаются щек и скул кончики пальцев. Шэнь Цинцю выдыхает резко, так быстро, чувствуя на глазах влагу, вдыхает тут же — неглубоко совсем, глубоко не может. Лю Цингэ своим трепетом заражает, своей неторопливостью заставляет гореть изнутри — Цинцю чувствует, как пламя трогает каждый орган, как затрагивает легкие, выгоняя весь воздух. Чувствует, что не может дышать; глаза открывает и смотрит в лицо Лорда пика Байчжань с мольбой — которую он в этот раз, лишь в этот, лишь сейчас целуя белоснежную кожу медленно пунцовеющего колена, жестоко игнорирует, продолжая длительно мучить своего шисюна. Молчит — и лишь лихорадочный румянец на его лице, плечах и груди выдает в нем то же нетерпение, что заставляет Цинцю гореть, дышать поверхностно и гонит соленую влагу к глазам, чтобы та смогла пролиться на розовеющие щеки. Лю Цингэ медленно входит — так медленно, что если бы Шэнь Цинцю был менее сдержан, он уверен, расплакался бы — и сцеловывает мягко, тепло прижимаясь губами к коже, скатывающиеся из глаз слезинки, а Цинцю жмурится, стоны не может сдержать — не в его это силах. Не с Лю Цингэ, одними касаниями к бедрам Шэнь Цинцю доводящим до невменяемого состояния прямо сейчас. Он стонет его имя, стонет мольбы входить быстрее, грубее, резче, не жалеть его, позволить ему… Позволить ему что-то, на что Лю Цингэ никогда, казалось бы, не решится. Не после того, как однажды потерял его. Не после того, как думал, что Шэнь Цинцю мертв. Не после того, как, похоронив его в своей душе, сумел воскресить и впоследствии добился свистяще-тихого «да» в ответ на предложение стать парой. Партнерами. Разделить жизнь и посмертие, быть связанными крепкой нитью судьбы во всех последующих рождениях. Шэнь Цинцю помнит тот день — и помнит, что на глаза тогда не просились слезы, лишь на губы сошла невыразимо счастливая улыбка, которую Шэнь никак не мог сдержать и прикрыл веером, не имея альтернативы. А Лю Цингэ, услышав ответ, подошел ближе — в несколько мелких, не свойственных Богу Войны шагов, — веер мягко отвел, словно боясь испугать, словно перед ним не взрослый заклинатель стоял, а пугливый кролик — и взглянул прямо в его лицо, на эту самую неудержимую улыбку так нежно, так до дрожи… ценно. Как бы демонстрируя, впервые выставляя напоказ то, как он дорожил Шэнь Цинцю — и всем, что было с ним связано. И впервые поцеловал — так же мягко, трепетно, долго и нежно: Цинцю длительное время не целовался ни с кем, и этот жест Лю Цингэ выбил из-под его ног землю, а над головой расстелил пустоту — усыпанную холодно-колкими, яркими звездами посреди дня. Сейчас Цинцю, вспоминая слова Цингэ, плакать хотел — потому что в то же время шиди Лю расцвечивал теплыми поцелуями его пунцовеющую на глазах кожу, медленно доводя до исступления, касаясь так избранно, так важно. Цинцю дышал — и слышал, как с каждым выдохом с губ срывается тихий стон. Открывал редко глаза, чтобы поглядеть на Лю Цингэ — и не сдерживал рвущейся на губы улыбки от вида трогательно алеющих, не скрытых одеждой участков кожи Цингэ. Выдыхал особенно задевающий внутренние струны души Цингэ стон — и опускал ладонь на обманчиво тонкую шею, проводя длинными пальцами по загривку так, что вызывал дрожь у Хозяина пика Байчжань. Его лихорадочный взгляд, наконец-то поднявшийся к нему. — Я не хрустальный, — хриплым голосом говорил — знал, что бесполезно. И зарывался ладонью в жестковатые, чернильно-черные волосы, сжимал пальцы, тянул бережно, только бы не сделать Лю Цингэ больно, к себе — утягивая в поцелуй. Долгий, восхитительно яркий. И только их.