Боль с цветочным привкусом

      Удивительно, как живуч человек. Как он из последних сил цепляется за жизнь, старается сделать ещё один вздох, продлить существование ещё хотя бы на миг.       Драко не мог не поразиться собственной тяге к жизни. Иначе объяснить то, что после каждого приступа он снова открывал глаза, он просто не мог. Гермиона и мама не ошиблись в своих предположениях: такого близкого контакта, как секс, хватило аж на три дня. Целых три дня спокойствия, Драко успел забыть, каково это.       Только он стал похож на воздушный шарик, в котором сделали едва заметный прокол: начал медленно сдуваться. Дискомфорт проявился утром четвёртого дня, но достаточно слабый, чтобы просто не обращать на него внимания. Драко успел к этому привыкнуть. Чтобы хоть как-то оттянуть неизбежное, он даже снова начал принимать зелья из рецепта мадам Помфри. Они лишь слегка смогли притупить всё нарастающую боль в лёгких. Эти чёртовы зелья вызывали жуткую сонливость и оставляли гадкий привкус во рту, который невозможно было запить. Самое страшное было в том, что ещё совсем недавно он принял бы собственную смерть с распростёртыми объятиями прямо там, на холодном кафеле туалета Плаксы Миртл, под её едкие комментарии. Буквально пару недель назад, но не теперь. Теперь он знает, какие на вкус её кожа и губы, он знает, как приятно перебирать пальцами её непослушные каштановые пряди. Как прекрасно лежать на её коленях и покрывать поцелуями каждый миллиметр её восхитительных ключиц. Драко успел всё это узнать и полюбить настолько, что даже до самой своей кончины, которая, видимо, наступит весьма скоро, не сможет уже это забыть.       Теперь, когда он всё это узнал, Драко начал отчаянно хвататься за каждую секунду своей жалкой жизни, теша себя глупыми надеждами снова всё это повторить. Но это просто бесполезно. Она больше не придёт. Драко больше никогда её не увидит.       К вечеру четвёртого дня его состояние резко ухудшилось.       Шесть дней. Её не было рядом уже шесть блядских дней. Малфой в бреду метался по постели, не в силах даже толком поднять голову. Домовик едва успевал чистить кровать от крови и лепестков, а Драко уже начинал мучить новый приступ. Ему чудилось, что он видит Гермиону перед собой, как она лежит рядом с ним на постели и гладит по щеке. Как она заливисто смеётся, а солнечный свет падает на её едва заметные веснушки. Как она лежит на его груди, и их обоих накрывает водопадом её непослушных волос. Губы жутко болели, в уголках появились кровоточащие ранки, все руки были в царапинах, которые в бреду Драко сам себе и оставил. Каждая секунда жизни причиняла неимоверную боль. Хотелось умереть, но образ Гермионы стоял перед глазами, поэтому Драко делал очередной вздох. Вздох в мире, где её нет рядом. В мире, где он успел ощутить всю прелесть обладания ей, и тут же упустил. В мире, где от неё зависит каждая секунда его жизни и без неё не представляется возможной. В отвратительно дерьмовом, но таком прекрасном мире. Нарцисса практически не отходила от постели сына. Она накладывала на его то ледяной, то пылающий жаром лоб лечебный компресс, стараясь хоть как-то облегчить его страдания. Каждый болезненный стон, крик, бутон, слетающий с губ, оставлял зияющую рану на сердце женщины, залегал мелкой морщинкой на прекрасном лице. Когда после приступа Драко тяжело откинулся на подушки и шумно задышал, леди Малфой взяла его руку в свою.       — Драко, сынок, молю, прости меня. Он окинул мать мутным взглядом и отвернулся к окну, с видимым усилием убрал руку из материных пальцев. По щекам леди скатилось две непрошенных слезинки.       — Оставь меня, мамА, мне нужно побыть одному напоследок. Его голос был хриплым и надтреснутым, словно у сломанной куклы. Нарцисса отдала бы все их деньги, Мэнор, сняла бы каждое украшение, лишь бы увидеть своего сына здоровым. Но, к сожалению, это уже невозможно. Неожиданно Драко вскрикнул и прижал руку к груди. Под пальцами начало расползаться кровавое пятно. — О великий Салазар! Нарцисса отняла руку сына от кровоточащего места и в ужасе распахнула глаза. Сквозь кожу её единственного ребёнка начал прорастать цветок. Он неспешно проглядывал и раскрывал свои нежные лепестки, словно стеснялся показать миру свою красоту. Это зрелище было бы чудесным, если бы не приносило Драко смертельные муки. Он начал метаться по кровати, надрывно кашлять и царапать место, откуда проклюнулся цветок.       — Мама, мама, мне страшно. Мама, где ты? — бормотал он и продолжал расцарапывать грудную клетку. На мать словно напало оцепенение. Её руки мелко тряслись, она не могла произнести ни слова. Неужели это конец, и прямо сейчас её сын… умрёт? Дверь распахнулась с громким хлопком. На пороге стояла запыхавшаяся Гермиона с ещё более растрёпанными волосами, в мантии набекрень и с безумным взглядом.       — Он жив? — спросила она дрожащим голосом. Нарцисса сглотнула ставшей вязкой слюну и едва заметно кивнула, не веря своему счастью. Девушка подбежала к кровати Драко и с ужасом уставилась на распустившийся цветок.       — Мерлин, только не это, — прошептала она и прижала руки ко рту. От её присутствия воздух словно стал менее тяжелым, действуя на Драко, словно живое лекарство. Он перестал метаться и замер на середине кровати. Гермиона взяла его ледяную руку в свою и аккуратно сжала.       — Драко, я здесь, я с тобой. Теперь всё будет хорошо, — тихо приговаривала она и нежно гладила его пальцы. Он слегка сфокусировал взгляд и увидел встревоженные лица Гермионы и матери. Она держала его за руку. Она пришла к нему. Он посильнее сжал её руку. Теперь точно не отпустит. Гермиона почувствовала это и слегка улыбнулась. Что такого хорошего он успел сделать в своей жалкой жизни, чем заслужил то, что она беспокоилась о нём?       — Я скучал, моя маленькая всезнайка. Мерлин Всемогущий, собственный голос прозвучал отвратительно, уж лучше вообще молчать.       — У меня было несколько неотложных дел, господин Хорёк, но теперь в расписании появилось окно, и я решила заглянуть на чай. Он найдётся в доме Малфоев? Её сарказм просто очарователен. Теперь он ни за что не отпустит её руку.