Девятнадцатая комната

      Говорят, человек оставляет свой след, где бы он ни жил. И кто же держит память о людях лучше, чем воздух? Его, тамошнего, ни с каким другим не спутаешь — спертый, будто каменный, заливающий лёгкие и затвердевающий в них. Как бы тяжко не было на душе, там из себя и слезинки не выдавишь. Сможешь только задыхаться своей скорбью за неимением ни пыли, ни запахов. И все же именно он, воздух оставленной, казалось бы, совсем недавно комнаты, помнит все то, что преодолело когда-то ее порог.       Все четыре кровати заправлены одинаково ровно. Воздух знает, кто их заправил, и схоронит эту тайну, как и все предыдущие и последующие. Заправлены тщательно, будто их и не касалась человеческая рука. Нетронутые, они стоят в своем гордом одиночестве, помнят всех тех, кто искал на них свой ночлег.       Рисунков на коричневых, нелепых покрывалах в мраке не разглядеть. Свет неохотно просачивается чрез задернутые занавески — и лишь одинокая бледно-желтая полоса рассекает пестрящий своим унынием и скрипящий своим равнодушием паркет. Рассекает недвижимо, подобно мечу в свете полной луны; и воздух недвижим; и занавески недвижимы; и ветер снаружи все вьется, швыряет крупные капли дождя, и кружится, и кружит мир. А клинок из света на паркете недвижим. Лишь растекается по полу, тает в бороздках и щелках, которые помнят всех тех, кто ступал по ним.       Две тумбочки одинаково пусты, низки. Стоят как по линейке, будто вросшие в свои законные места. Посеревшие в занавесочной тьме, осиротевшие, выжидают. Уже не ждут — нет в их ручках тех радостных бликов, желания работать, хранить, беречь. Единственное, что имеют они в отпечатках ловких пальцев, это память. И помнят они о всем том, что таили когда-то.       И с каждым часом стены становятся всё темнее, и с каждой минутой от клинка остаётся все меньше следов. Однажды и это маленькое движение прекратится, и тогда, не посрамив своей девственной нетронутости, войдёт в забвение комната так же, как в забвении скрылись жильцы. Неколебимо застывает память — да так, что оседает на дрожащих губах, на высохших дорожках пролитых слез. И нет больше безысходной, растерянной грусти, но давит на грудь светлая тоска — густая, молчаливая.