тепло

      кожа жется необычной болью. нередко розе доставалось крепко, сильно, до искр из глаз и ноющих ссадин. теперь не так — иначе. словно тонкой иглой провели не по груди, а по сердцу, выписав шершня на изнанке тела.       шершень.       его перекрывает роза. он, робот, теперь главнее всех. на сцене один, по жизни один, стоя в лазури разбитой ванны — один. холод кафеля отрезвляет не особо действенно, морозя стопы ледяной поверхностью. когда оказываешься по икры в теплой воде, она кажется кипятком. чувства горят также.       если бы роза мог не зацикливаться — так бы и поступил. махнул, как настоящий рокер, на законы и свойства жизни, и побрел в свое легендарное будущее, насвистывая хит победы. вот только звуки поперек горла, ноги связаны, перед глазами муть прошлого. совсем недавнего, которое ощущалось надежно, без сомнений.       роза беспомощен. брал палочки в руки и, глядя на них стеклянными глазами оленя, молчал, жуя губы от нервотрепки. он не ударит так, как шершняга, не извлечет даже похожее. у него был талант, невероятное умение захватить ритмом толпу. под барабаны шершняги и заводить песню было правильнее, как надо, умело и красиво — "адский, блин, фокус, ю ноу".       свечи крошечными островками сидят на бортах. одежда второй плотью прилипает к ребрам, обволакивает кости, согревая. на секунду роза ощутил себя нужным. похоже шершняга валился на него с попойки, водил худющими руками по плечам. накрывал шерстяным одеялом в предновогодние дни. наливал кипятка, когда горло саднило первыми простудами осени. так ложилось на душу трепетное и дорогое "нужен".       роза не достоин этого всего. даже хлипкого тепла ванны, бухнуться в которую пришлось по воли неудавшейся задумки. он так ничтожен и слаб. без шершняги роза — никто. даже если и пытается прозвучать осмысленной песней — все равно фальшивка. "никто, никто", — навязчиво диктуется, только и успевай записывать-заглатывать таблетки горшнями.

заливать спиртом до выступающих слез свое горе, чтобы после ощутить покой.