Dieu et mon droit

На французских землях последние дни августа выдались настолько тёплыми и щадящими для его старых костей, что Великобритания почти не взгрустнул от упоминания по радио о родной земле, мол, там облачный фронт без изменений: всё стабильно – проливные дожди. Вместо этого он потягивал яблочное вино, что, как клялся Франция, сделано из самых спелых и сладких яблок его земли, выращенных под мягким солнцем. Сидр и правда был сладок, даже немного терпкий на его вкус и с лёгкой ноткой кислоты. Замечательный напиток, в свои молодые годы Соединенное Королевство выпил немало подобного ещё у себя на родине, после чего на щеках играл румянец, речь становилась путанной, а шальная мысль то и дело воплощалась в реальность. «Что у трезвого на уме, то у пьяного на деле», – говорил ещё Российская Империя, ныне покойный, и Великобритания ему охотно верил, вспоминая свою молодость, от которой было и стыдно, и гордо. Иногда Британия задавался вопром, поверил бы кто, что он, интеллигент от верхушки цилиндра до кончика трости, когда-то бороздил моря на бригантине под своим же флагом, вливал в себя пинты пива и приставал к хорошеньким девчушкам? Британии кажется, что никто бы и не поверил, но от такой участи его спасал, например, старый чёрт Франция, что никогда не преминёт случаем вспоминть былое вместе со строптивым британцем за бокалом крепкого вина, а так же напомнить ему – а заодно и всем их окружающим – кто он есть и кем он был, разом позабыв, что тоже был частью средневековой Европы и грешков, о которых следовало бы и не вспоминать, за ним тянулось не меньше. И всё-таки француз такой француз. Земли разодетого бесстыдника – и все же Британия считал, что у того нет вкуса! – плотной завесой отделяли его от остального материка, вынуждая торговать и поддерживать деловые отношения, как бы не хотелось иногда ударить того тростью по самому чувствительному и дорогому – не иначе как по экономике. Как непримиримые соперники на протяжении долгих веков жизни союза Великобритании (и полутора тысяч лет, когда у руля стоял Англия), они бы ни за что не стали водить дружбу, если бы не их вынужденное соседство и общее маленькое хобби – будучи двумя величайшими империями, они любили смотреть с высоты пьедестала, на который возвели себя сами, на остальную Европу и насмехаться над тем, как, за редкими иключениями, страны ползают в поисках верного пути, точно слепые младенцы. Впрочем, достижения Европы, а именно конкретной страны, они собрались обсудить. Нацистская Германия стягивает войска к границам Республики Польши. Агрессивная ультимативная политика Третьего Рейха, скачок производства вооружения, остановка выплаты контрибуций по Первой мировой войне после охватившей мир Великой депрессии – всё вело к новому военному конфликту. Британия помнит, что чуть меньше двух десятков лет назад они смеялись, мол, «это Германия так инфляцию останавливает». И Великобритания смеялся. Теперь ему смеяться не хочется: притесняемые и оскроблённые, немцы готовы снова встать на тропу войны, что рискует вновь охватить если не весь мир, то всю Европу. Великобритания надеется, что грядущий конфликт будет – а в том, что он будет сомневаться не приходилось – чисто локальным, однако речи лидера Нацистской Германии намекали на вероятный другой исход событий. Нападение немцев на Польскую Республику может стать катализатором, ведь международные соглашения, данные Францией и Соединённым Королевством Польше, обязывают их вступить в вооружённый конфликт, и тогда плакали планы Великобритании на мирные переговоры, в которых он, впрочем, начинал сомневаться. — Британия! Господин англичанин! – раздался звонкий голос прибывшего Франции, что наверняка заглядывал из комнаты в комнату в попытках найти временного резидента этого особняка – как для Британии, так не более чем дачного домика. Даже постоянных слуг тут не водилось: приготовив еду и отдраив белые мраморные ступени ещё утром, те были обязаны убраться отсюда и оставить господина с английским акцентом в покое. Не найдя ни одной живой души, но все ещё чувствуя близкое присутствие другой страны, француз снова окликнул того. На французские вопли Британия решил смолчать – это противоречит всем правилам этикета! Дом был не таким большим, чтобы всерьёз кого-то потерять, поэтому Соединённое Королевство даже не повернул головы, услышав решительные шаги к двери на балкон второго этажа. – Британия, это грубо! – Простите, Ваши вопли я не слышал, – почти учтиво ответил Соединённое Королевство, за разглядыванием умиротворяющего пейзажа не удосужившись даже взглянуть на интервента в своё временное жилище. Француз, тёплого приёма и не ждавший, прошёл ко второму плетеному креслу, отделённому от места, где расположился Британия, длинным кофейным столиком, свалился туда и по-хозяйски вытянул ноги. Перегнувшись через подлокотник, страдальчески скрипнувший под его весом, Франция схватил со столика сразу два заварных. – Британия, ты такой Британия... Соединённое Королевство претенциозно хмыкнул, однако ответом француза даже не удостоил: его взгляд всё ещё был прикован к далёким виноградным полям, где в лучах предосеннего солнца купались холёные теплолюбивые кустарники. Они расположились в живописной долине, будто отделённые от остального мира своеобразной оградой из верхушек горной гряды, что грозным пиковым забором окружали залитую солнцем лощину. Где-то там, далеко на их склонах, Соединённое Королевство уверен, Франция припрятал деревеньки и целые города на скалистых склонах, жители которых знают эту гряду, как своих пять пальцев. Вероятно, где-то ещё дальше французский пастух, в преддверии скорого вечера, сгоняет грязно-белые облачка овец со склонов в их защищённые от горных хищников загоны. Великобритания, в отличие от Франции, не может видеть наверняка, что же происходит на загадочных склонах гор, однако это не мешает ему наслаждаться холодными ветрами, спустившимися из подножий гор и предствалять, что же происходит в дали. В итоге, как даже лучше: неизвестность оставляет простор фантазии. От этой простой картины радовался искушенный глаз англичанина, а сам он поудобнее расположился в кресле, подставляясь ласковым лучам августовского солнца. По обыкновению цепкий поток британских мыслей соскальзывал с недающей ему покоя темы, как улов с крючка рыбака-неудачника. Соединённое Королевство, похоже, не иначе как имел тягу к самовредительству, раз у него вошло в привычку не спать по многу часов к ряду, занимаясь своими политическими делами. Теперь к здоровенной папке государственных дел добавилась такая же увесистая папка по подготовке к грядущей войне. Наклонившись в сторону Британии, француз подозрительно сощурился и недовольно цокнул: не спать же тот собрался? С одной стороны это верх неуважения, а с другой приятно знать, что британец настолько доверяет французу, что готов спать в его присутствии. Особенно в его присутствии. Сейчас они, вероятно, друзья, но чаще они выступали соперниками и даже врагами, так что оказанного доверия француз осознать и принять не мог, хоть оно и льстило. Он тихо вздохнул: простить этому английскому джентльмену можно всё, особенно пока тот сладко сопит, закинув голову к небу и морщась от слепящего даже через закрытые веки закатного солнца. А пейзаж отсюда и правда открывается красивый, не иначе как у надутого англичанина наконец-то появился вкус? Во сне Британия забавно морщится и мотает головой. Дорогой, если будешь так хмуриться, обязательно появятся морщины! Он даже что-то недовольно бормочет себе под нос, однако в уэльском языке Французская Республика, не то что бы к своему сожалению, был не силён. Наконец, решившись прервать его сладкий сон – тем более что ещё чуть-чуть и Британия, кажется, пустит слюни – француз перегибается через подлокотник и невесомо касается его острой коленки, обтянутой тонкой тканью костюма. Чего и следовало ожидать от чопорного британца – стрелки на его брюках выглажены будто под линеечку. Соединённое Королевство же на прикосновение не реагирует, разве что хмурит брови сильнее, однако Франция не связывал это со своим маленьким допущением. Просыпается британец только тогда, когда рука скользит выше: мелко вздрагивает и устремляет возмущенный взгляд на француза. Тот, без пререканий убрав руку, смотрит совершенно невозмутимо, мол, «я только бужу!» – Мне... – мысли после пробуждения вялые и заторможенные, Британия едва подбирает слова. – Я долго проспал? – Да, уже наступило утро, mon cher, – легко отзывается француз, переводя взгляд на алеющие в закатных лучах виноградники, краем глаза все же наблюдая секундную панику британца. Франция дивится: сколько же тот не давал себе отдыха, раз ведётся на такие простые и скучные провокации? – Ты спал пятнадцать минут. Кажется, Британию это ситуация задела. Тот растерянно и почти смущённо оглядывается, видимо стараясь найти то, на что можно перевести его внимание, что не укрылось от зоркого французского глаза, однако ничего примечательного вокруг не происходило, даже погода была на удивление ясной. Едва взгляд того перестаёт блуждать, и, видно, решив, что француз решил смолчать, Британия расслабился, как тот решил вставить слово: – Не кори себя, дорогой, всем нужен сон, – насмешливо произносит Франция, с удовольствием наблюдая, как готово сжаться от стыда воплощение Великобритании. – Забудь, пожалуйста, – только и смог он выдавить из себя. Пройдясь сухим языком по пересохшим губам, он приходит к выводу, что ему немедленно необходимо промочить горло, и тянется к заждавшемуся его сидру. Слегка пригубил. Франция, видя смущение британца, только ухмыляется и добавляет неуместный, курьёзный комментарий: – Раньше пил его, как воду, а теперь стал пить, как вино? – он кивнул на округлый бокал, куда Соединённое Королевство на манер вина действительно налил сидр. – Может, ты ещё и аромат через нос пропускаешь? Франция и сам понимал, что в последнем замечании даже смысла нет, кроме как косвенно обозвать Британию немытой деревенщиной, коим тот являлся в лучшем случае более пятисот лет назад. Однако нотки возмущения во взгляде Британца мельком проскользнули, но тот, и так выведенный из состояния равновесия, просто поморщился, неопределённым жестом руки призывая закрыть тему. Франция не иначе как собрался перемыть ему все косточки. И вновь они молчат, каждый думая о своём. Францию любуется любуется пейзажами родной земли. Он видит алёющие в красных лучах закатного солнца верхушки гор вдалеке, видит покрывающиеся ночной тенью виноградники вблизи, а стоит ему прикрыть веки – глаза, как явь, видят всю свою землю от помпезных и шумных столичных улиц до таких же тихих и умиротворённых уголков, как выбрал для своей временной резиденции Британия. На родной земле даже воздух лечит. Должно быть, тяжело британцу вдали от дома? Британия тоже смотрит на виноградники, но больше не видит их: перед глазами стоят планы снабжения острова продовольствием, схемы предполагаемого нападения Германии на Польшу и, на самый крайний случай, план, предложенный британскими политиками, на случай, если переговоры с треском провалятся. Больше всего ввергал Великобританию в отчаяние именно план, ведь, по сути, его-то и не было! Даже сейчас, понимая, что решать проблемы мирно Германия не намерена, они все-равно уповают на мирные переговоры под влиянием премьер-министра. Британия же слышал, что в палатах бытует другое мнение, и в словах Чемберлена он начал сомневаться, хоть и намерения у того исключительно благие. Британия, как и полагает идеальной стране, внемлет его речам, следует избранному им курсом, однако его не покидает чувство, что их бездействие может привести к чему-то ужасному. Наконец, тяжело вздохнув, Британия опускает лицо, обречённо закрывая его узкими кистями рук. Франция знает, что гложет Британию. Он снова перевешивается, чуть касаясь спины Соединённого Королевства. Тот вновь мелко вздрагивает, однако француз привык не обращать внимания на тараканы своего дёрганого соседа. Невесомые, почти утешающие поглаживания заставляют Великобританию прийти в чувство, и, убрав руки с лица, удивлённо посмотреть на француза. Тот, как всегда, невозмутим, и, заметив, что британец быстро пришёл в относительную норму, приободрающе хлопает того по плечу и отстраняется. Франция решает начать издалека. – Знаешь, какое сегодня число? – Последний день лета, полагаю? – невесело вздыхает Британия, все же одарив того улыбкой, что давно стала редкостью на британском лице. Кажется, француз только что получил своё маленькие «спасибо». – Точно, – отозвался Франция. – У Германии большие планы на эту осень, не так ли? – Третий Рейх пойдёт войной на всю Европу, что бы не говорил Чемберлен... – неожиданно серьёзно начинает Великобритания, однако под конец его слова звучат вымученно и неуверенно, как если бы тот понял, что сказал невероятную глупость. Как для стран – это нормальная практика, что спорить с решениями правительства неуместно, глупо и просто бессчестно. Француз, намеренно проигнорировав важность слов британца, пырснул не то от пришедшей в его голову мысли, не то от важности, с которой это было сказано. – Отсидеться на острове не получится! На секунду их глаза встречаются: взгляд у британца нечитаемый, хоть и не пестрит гневом, зато его верхняя губа подрагивает. Похоже, что Франция поневоле снова его задел. Великобритания всё-таки очень эмоциональный человек, как бы он не утверждал обратное. – Франция! Клянусь, ты невозможен! – голос у Британии чуть подрагивает, а под конец вовсе срывается на высокие интонации. – Это же твоих людей касается, идиот. Взгляд Франции при упоминании своего народа неумолимо тяжелеет: Великобритания за столько лет так же хорошо изучил болевые точки француза, как тот – его. Впрочем, тот про себя тот признаёт, что своими неосторожными словами, возможно, обидел Великобританию, и идти на мир первым придётся ему, ведь гордый британец скорее насмерть подавится словами извинения, чем произнесёт их. – Ладно, Британия, – с выразительным вздохом снисхождения начинает он, – я серьёзен. Но ты только представь, как крупно мы облажались, когда пошли ему на уступки! – Франция широко и резко вслёскивает руками и от досады даже притоптывает ногой. На неожиданный и несколько наигранный порыв Франции Британия недоумённо вскидывает брови, удивляясь резкой смене настроения. Впрочем, этот порыв жгучей досады он полностью разделяет, в который раз усомнившись в избранной его премьер-министром политике умиротворения врага. Сначала они думали, что с Третьим Рейхом можно договориться, более того, Британия даже задумывался о расширении своего влияния с его помощью, однако лидер Нацистской Германии отверг сомнительные предложения британских политиков. Но даже теперь Великобритания тешит надежду решить назревающий конфликт мирно, нельзя ведь вечно упрямиться? Британские мысли заняты тем, как им с французом приходилось едва ли не пресмыкаться перед Нацистской Германией в предыдущие годы. Скопившееся возмущение ситуацией находит выход в жгучих жалобах: – Он болен, Франция! Наши компромиссы только подстёгивают его. Я больше не могу закрывать глаза на то, что он творит! Французская Республика слишком хорошо изучил политические уловки Великобритании, чтобы действительно поверить в то, что Соединённое Королевство собирается пойти на откровенные провокации Нацистской Германии. Ведь сейчас, вместо того, чтобы прятаться в окопах, они сидят на балконе на французских землях и возмущаются тому, что, кажется, Третий Рейх полностью перехватил у них инициативу. – Знаешь, если он объявит войну Польше, что он, кажется, наполовину уже сделал, то в соответствии с нашим договором мы просто обязаны вступить в войну, – догадка приходит не сразу, на глазах Франции появляется подозрительный прищур, когда он наклоняется поближе к Соединённому Королевству. – Или ты собрался его нарушить? – Нет, – резко отстраняется Британия с видом непорочной девы, которую только что оклеветали. – Мне стыдно делать вид, будто это меня не касается, однако, выбирая между Польской Республикой и благополучием своего народа, я поступлю так, как хотят мои люди, но с некоторыми коррективами. В конце концов, из соперников Германии в Европе остаёмся только ты и я, так что деваться некуда, – невесело усмехается он, а француз невольно задаётся вопросом: какие это коррективы? Соединённое Королевство же продолжает уверенней, преисполнившись патриотизмом: – Мы, британцы, не будем бежать от войны, мы встретим её лицом к лицу и пройдём ее от начала до самого конца. – Но с некоторыми коррективами? – хитро щурится Французская Республика. – Да, с некоторыми коррективами, – абсолютно серьёзно кивает ему в ответ Великобритания. – Мне бы твой настрой, – присвистнул Франция, нервно отводя взгляд от Соединённого Королевства. Он уже понял, что Британия рассчитывает только на положительный ответ, так что готов применить к нему все рычаги давления, однако и француз легко сдаваться не собирается. – Если, как ты говоришь, он пойдёт войной на Западную Европу, знаешь, ты на острове, а я-то нет! – Я перешлю войска через Ла-Манш, – с напором отвечает тот, и настала очередь француза захлебнуться возмущением: логика у британца непробиваемая. – Услужил! В попытке сдержать рвущуюся с языка колкость, Британия стискивает зубы, из-под нахмуренных бровей глядя на француза. У того от лёгкой перепалки на щеках выскочил неровный румянец, и Британия запоздало понимает, что у него, кажется, тоже. Француз так и выводит его с из себя. Сейчас ему необходимо заткнуть свои амбиции и вернуть своего непостоянного союзника. Придётся зайти с другого бока. – Возможно, нам не придётся воевать.– задумчиво начинает он и, преже чем в глазах Французской Республики мелькает живой интерес, добавляет: – В полноценном смысле, конечно. Если бы француз не был так хорошо знаком с равнодушным к интересам других стран Великобританией, он бы, наверное, взвыл в отчаянии: и почему Британия задумывается о благополучии других только тогда, когда ему что-нибудь от них нужно? На его памяти тот никогда не интересовался самочувствием француза и его интересами, если те не совпадали с британскими, как и остальных в целом: даже Америку тот проморгал. И в конфликтах, отделенный от континента морем, предпочитал оставаться в нейтралитете и отсиживаться на своём затхлом острове. Предпочитал дипломатию грубой силе, хоть и не скрывал своей не столько жестокости, сколько равнодушия к страданиям других: Британская Империя ядовитыми миазмами расползлась по всему миру, медленно отравляя самого себя и его окружающих. Он предпочитает выжидать и действовать из тени, а не бить в лоб. Да и миротворцем тот никогда не был, так почему спохватился сейчас? Неужели Британия чует угрозу? Или это очередная его сложная схема о том, как оставить всех в дураках и возвеличить Великобританию? Это лишнее, не зря же этот сноб взял себе такое имя. – Британия, тебе ли не знать, что любая война истощает ресурсы, – начинает Франция с отрешенной интонацией, вторя раздумиям Соединённого Королевства. – Даже, как ты выразился, неполноценная. – Знаю, Франция, я знаю, – понимающе, но как-то раздажённо выдыхает тот, всем своим видом напоминая, что не вчера родился и что не французу его учить. – Но, прошу тебя, услышь же ты меня: я тоже не хочу войны и надеюсь, что наши войска станут весомым аргументом, а не оружием. Уже в пути сюда Французская Республика догадывался, что из дома Великобритании он выйдет только с положительным ответом, и был готов к тому, что тот начнёт давить и лебезить, даже, возможно, прибегнет к самому мерзкому приёму: использует его хорошее отношение к себе не как к державе, а как к личности и воплощению, от чего тот пока воздержался. Однако тот его удивил, ведь в следующих словах Великобритании читалось не столько предупреждение, сколько холодная угроза. – Я могу только гарантировать, что если ты продолжишь бездействовать и не откроешь фронт, то он пройдёт к тебе как через раскрытую дверь. – твёрдо и с нажимом говорит он, будто хочет, чтобы каждый сказанным им звук отпечатался в французской памяти надолго. Великобритания может быть галантным и обходительным, а может давить и угрожать. – Он не посмеет сунуться в Западную Европу, если её границы будут удерживать две сильнейшие армии, это выиграет нам время и... Пробиваясь сквозь настойчивые британские речи, догадка приходит к французу внезапно, и тот, осознав её, подозрительно щурится, облизывает губы. – Британия, признайся, тебя подослал Чемберлен? – Что? – тот рассеянно раскрывает рот, сбитый с потока своей мысли, однако, застигнутый в расплох, все же пытается оправдаться: – Мы сейчас говорим не об этом. И конечно он имеет к этому отношение, он же мой премьер. Однако Франция, уже перехвативший своим резким выпадом инициативу и заткнувший наконец Британию, не собирался дать тому реабилитироваться и, проигнорировав аргументы того и продолжая подозрительно щуриться, добавил: – А мне кажется, что тот позвонил тебе сегодня утром – если не вчера! – и наказал ни за что не отпускать меня без согласия участвовать в вашей катавасии. – Вовсе нет, – от резких выпадов в свою сторону Британия побледнел и растерялся, однако продолжал гнуть свою ветвь до самого конца. – Тогда я пошёл? – Останься. Великобритания опускает голову и поднимает руки в примирительном жесте, признавая своё поражение, однако задетым или злым не выглядит. Скорее, он вернул себе исключительно вежливый и обходительный вид, становясь знакомым ему джентльменом Великобританией. Впрочем, Франция слишком хорошо того знал: раз он так быстро переобулся, то скоро вновь заведёт свою песню. Слушать его снова решительно не хотелось, тем более, что французский парламент склоняется к закреплению союза с Великобританией и его метания, соответственно, лишены смысла. Иногда даже страны не в силах повлиять на бытующие в их правительстве мнения. – Будет жалко, раз ты уже всё распланировал, а я так ничего и не узнаю, как и всегда, верно? – Франция наклоняется к Британии и видит его тщательно сдерживаемое раздражение, видит, как тот до побеления костяшек сжимает подлокотники садового кресла. – Знаешь что? Я согласен посмотреть, что ты и твои люди себе напридумывали. Оскорбительный подтекст Великобритания решил пропустить мимо ушей. Он поднимается с нагретого местечка, в котором ему стало неуютно с самого начала этого разговора, отряхивает штаны, одёргивает лацканы. – Пройдём в кабинет, и я тебя ознакомлю. – Как скажешь. Французу хочется шипеть на него, точно раздраженная кошка, однако он поднимается с кресла следом за ним и направляется к двери в дом, обгоняя застывшего Британию. Только схватившись за дверную ручку и не услышав шагов позади, Французская Республика раздражённо разворачивается лицом к нему, продолжая сжимать холодную медь. Великобритания стоит, не сдвинувшись и с места, растерянно смотрит то на француза, то на дверь и выдает фатальную для себя фразу: – Франция, я правда не хочу войны, – его голос, в сравнении с прошлым напором, звучит сипло и тихо. Если тогда он давил и угрожал, то сейчас он пытается примириться, просит француза осознать смысл его слов, на что тот готов закатить глаза и силой втолкнуть застоявшейгося на улице британца обратно к дом и побыстрее. – Что же, мистер Блестящая Изоляция, – он приглашающе раскрывает дверь с тихим щелчком и жестом предлагает пройти первым, – пройдёмте в Ваш кабинет, ознакомьте меня с Вашим планом! Соединённое Королевство, одарив его возмущенным и разочарованным взглядом, делает шаг навстречу и первым проходит в тёмный коридор. Французская Республика едва сдерживается от фатального «дамы вперёд!» Британия, уже третью неделю пребывающий в поместье, шагал по тёмным коридорам широкими шагами, не забывая оглядываться на отстающего Французскую Республику. Исключительно на ощупь Британия находит дверную ручку и, наконец, щелкает выключателем – из дверной арки бьёт в коридор и слепит привыкшие к темноте глаза тусклый жёлтый свет. Щурясь, Франция даже прикрыл глаза рукой, они проходят вовнутрь просторного кабинета в бежевых и оранжевых цветах. Зная вкусы Британии, Франция приходит к простому и отчасти ироничному выводу, что свой кабинет на родине тот бы в жизни так не обустроил. Слишком светло и современно, как для чопорного британца без вкуса, но со страстью к роскоши и тёмным оттенкам дерева. Как по знаменитому французскому вкусу, британские кабинеты были отдельным произведением искусства с пометкой о том, что так делать не стоит. В Букигемском дворце, у себя дома, да даже отчасти тут – одним словом, везде Великобритания создавал напряженную атмосферу холода и тяжести. Здесь всё было немного по-другому, однако общая неуютность неизменно сохранилась: около рабочего места Британии стоял твёрдый стул без обивки, очевидно, для посетителей, а на столе стояла лампа на металлической гибкой ножке, которую, как казалась Франции, скоро напрявят ему в лицо в попытке разузнать разведданые или если тот, к примеру, не согласится со взглядами Великобритании, по мнению самого Соединённого Королева – так единственными верными. А британец, сложив руки в замок и положив их на стол, будет задавать уточняющие вопросы, пока его лицо и отсутствие эмоций на нём будет скрыто за ослепительным светом лампы. Франции это представилось так ярко во многом из-за того, что так однажды и было, и повторять подобный опыт он не намерен. Тут атмосфера действительно немного другая: грозное напряжение кабинета Великобритании, пусть и временного, контрастировало и разбавлялось неприлично рыжим рабочим столом, что наверняка того раздражал, летяшими белыми занавескам под плотными шторами и общей грубостью интерьера, лишенного английских изяществ в той же степени, в какой и французских. Вероятно, такое рабочее место больше подошло бы сыну Британии, мальчишке-сверхдержаве за океаном, говорить про которого с воплощением Соединённого Королевтсва было смерти подобно. Однако дела англо-американского блока шли неизменно хорошо – сотрудничали они тесно, крепко стиснув зубы. Франция вздохнул. Здесь легко и светло, даже воздух не спёртый, однако Соединённое Королевство, предчувствуя долгие споры и нескорую развязку, со скрипом открывает окно, что поддаётся ему жалобно и с трудом. С улицы доносится стрекот маленьких армий сверчков. – Прочти это, – Британия указывает на увесистую папку на краю стола, пока сам возится, распахивая плотные шторы. Франция покорно проходит к столу, переступая через развалившиеся по полу бумаги и разложенную старую карту германских территорий, что по своим размерам, вероятно, могла бы претендовать на формат «в натуральную величину». На навевающую не лучшие воспоминания лампу он недовольно косится. На столе так же куча бумаг от продовольственных форм до копии Версальского Мирного договора и Версальско-Вашингтонской системы международных отношений. Из свободного места – небольшой островок двадцать на двадцать, где виднеется рыжее дерево и где Британия, вероятно, скрочившись в три погибели, подписывает свои драгоценные бумажки. На самом краю опасно висит плотная зелёная папка, набитая шуршащей печатной бумагой. Она-то французу и нужна. Схватив её, он, закинув ногу на ногу, устраивается на софе, предварительно отодвинув в сторону плед и подушку. Пока Французская Республика неспешно скользит взглядом по страницам, Британия, не находя себе места, садится за заполнение государственных документов Шотландии и Северной Ирландии, заботливо присланных с его родной земли. Они возвышаются на столе двумя увесистыми стопками, однако особой ценности в себе не несут, разве что камин разжечь можно – ему отправляют на рассмотрение всякий хлам. Вопреки ожиданиям Франции, что в последнее время привык видеть исключительно расклеившегося на своём внеплановом отдыхе Великобританию, его осанкой можно проверять ровность мерных линеек. Принимаясь за свою государственную работу, Соединённое Королевство становился не иначе как другим человеком, искореняя в себе всю свою природную мягкость, редкие проявления которой так любил видеть Франция. Вскоре он отводит взгляд от занятого работой Британии и возвращается к чтению пустых деклараций и изучению карт. Как бы Франция не хотел, чтобы тот остался подольше, скоро британец вновь вернётся на родину, в их случае нельзя по-другому: Соединённое Королевство, как и любая страна, наверное, чувствует жгучую тоску по дому. Иногда Французская Республика прерывает Британию, задавая уточняющие вопросы, но предусмотрительно не берётся за обсуждение британских планов, пока не прочтёт их до конца. Иногда Франция прерывается сам и слушает мерное тиканье часов на рабочем столе, однако время узнать не может: часы повернуты циферблатом к Британии. Соединённое Королевство оторвался от заполнения бумаг лишь единожды для того, чтобы не без труда закрыть шаткое окно и плотно задёрнуть шторы. Когда по ощущениям прошло около получаса, Франция заканчивает с беглым ознакомлением и отдаёт папку её владельцу. Кажется, если бы дьявол выбирал наместника, он бы сошёлся на кандидатуре паршивца СССР, что около недели назад подписал с Германией договор о ненападении, и кандидатуре наместника старика Англии, что на красивых словах объявил о фактически бесполезном, а следовательно и безопасном для них плане, предназначенном во многом для того, чтобы выиграть время для переговоров с агрессором. Условия договора о взаимопомощи соблюдены, однако к активным действиям Великобритания приступать не спешил: Третий Рейх уже показал, что не умеет держать обещания, а план политиков состоял в том, чтобы обернуть ситуацию против главной коммунистической угрозы – СССР. Внушительные войска на границе, не позволяющие пройти Германии в Западную Европу должны были проложить Германии своеобразный тоннель к Советскому Союзу, намекая, мол, либо война с ним, либо с нами. Жёсткий компромисс, как выразился Британия. С другой стороны, даже при беглом осмотре Французской Республике показалось, что Великобритания будто сам не знает, чего хочет, однако всерьёз такую шальную мысль он даже рассматривал: Соединённое Королевство слишком хитрый чёрт для такой неопределённости, скорее тот решил оставить себе место для манёвра. Война обещала быть нетрудной, ведь у них огромный перевес в качестве и количестве войск. Они сильнейшие державы Европы и, наравне с СССР, им не составит труда изменить ход войны, тем более сообща, так, может, не стоит пока вмешиваться, а просто присмотреться? За обсуждениями они провели немало времени. Британия перекладывал увесистые стопки бумаг на широкий подоконник, пока Франция расстилал на столе современную карту Германии. Ещё больше они спорили на тему того, удастся ли провернуть подобный план, ведь Третий Рейх заключил договор о ненападении с СССР чуть более недели назад и навряд ли станет его так быстро нарушать. План рискованный, их роли поочерёдно менялись: то Британия убеждал Францию в эффективности подобной стратегии, то француз успокаивал разнервничевшегося британца. Как страны, они имели не последний голос в принятии этого плана своими политиками и понимали, что в случае чего ответственность во многом возлежит на них. В их плане Третий Рейх в перспективе должен был крупно споткнуться об исполина СССР, а они получить то, чего и хотели — отсутствия кровопролитной войны, во всяком случае на их территориях, и подпортить кровь красному соседу Европы. Под конец, уставшие и злые, но чрезвычайно довольные собой, они шлифовали свой план с небольшими допущениями военных действий. – Не иначе как весь королевский флот на подмогу отправить собрался? — сипло смеётся Франция, вспоминая, что на карте Польской Республики есть только единственный выход к морю, и тот настолько отдалён, что почти бесполезен. Британия тоже позволяет себе вымученную улыбку и короткий смешок, мол, ты пошутил, а я тебя услышал. Он стоит, поясницей опираясь на подоконник, тонкими пальцами до побеления вцепившись в его край. За обсуждениями он позволил себе закатать рукава и даже расстегнуть верхнюю пуговицу в наглухо застёгнутой рубашки, однако это не спасло его от последствий вторых суток без сна: речь непроизвольно становилась невнятной, путаной, а глаза, по чистосердечным заверениям Франции, у Британии были как у придушенной рыбы. Француз-то явно предыдущим утром нежился в постели до часу дня. — Тогда ты будешь обязан отправить батальоны под белым флагом, – запоздало старается не остаться в долгу Британия, срываясь на нерный смех. – Его как раз легко сделать из твоего. На это и был расчёт, а? – добавляет он с фальшивым задором, сильнее сжимая край белого подоконника. Француза эта шутка задевает, но не настолько, чтобы залиться праведным возмущением, как сделал бы он, доведись ему поспать хотя бы жизненно для него необходимые три часа. Он только вяло что-то язвит Британии про его уже давно почившую королеву, как вспомнить лицо которой рядом с приятным глазу британцем – так Францию бросает в холодный пот. Сейчас, когда мысли вялые и заторможенные, лишенные привычной остроты главного интригана Европы, самым привлекательным и важным предметом во всем британском кабинете перед ним представала заваленная бумагами софа, на краю которой уже лежали одеяло и подушка. Британия запоздало увидел, как по карте территорий Третьего Рейха скользит тонкий красный луч, обернулся и, повинуясь странному порыву, оттянул плотно задёрнутые шторы. Лучи рассветного солнца ударили в лицо, раздражая стремительно покрывающуюся влагой оболочку глаз. Прикрыв глаза тенью от запястья, Соединённое Королевство, щурясь, усердно смотрит вдаль, будто пытаясь разглядеть там родные острова. В отличие от просторного балкона, с которого можно было разглядеть только горы и виноградники, из широкого окна кабинета открывался вид на знаменитый пролив Ла-Манш: особняк располагался чуть восточнее портов, так что корабли отсюда представали маленькими, чуть различимыми точками в водной ряби на горизонте. Британия распахнул окно, впуская холодный морской бриз разбавить застоялый прокуренный воздух в комнате под невнятные возмущения пристроившегося на диване Франции. Смотря на сверкающие и переливающиеся солнечные блики в водной ряби, вдыхая грудью прохладный бриз, дышать стало как-то легче, свободнее. – Я, наверное, сегодня вернусь на острова, – между делом бросает Британия. Он принял для себя это решение, едва увидев манящую водную гладь, что обещает морским бризом доставить его до собственных островов. Паром отбывает в двенадцать, у него есть время на сборы. – Конечно, надо сказать твоим политикам, что мы пришли к компромиссу, – отзывается Франция, не открывая глаз, он что-то вяло жестикулирует. Вот и Британия и сказал то, чего француз так боялся услышать ещё вчера. Не так уж и страшно, да? – Да, – вторя его мыслям задумчиво произносит Британия, – надо им сказать. Казалось, в этой освещаемой красными рассветными лучами и обдуваемой морскими ветрами комнате, где пребывали две уже давно примирившиеся державы, застыло мгновение какого-то тёплого неуловимого счастья. Британия не двигался, боясь его спугнуть. Франция старался не дышать слишком громко, видимо, с той же целью. Наконец, он раскрыл глаза и перевёл взгляд на уже смотрящего на него Великобританию, в спину которого били яркие лучи рассветного солнца. Спокойствие в глазах, неспешность в движениях, ровное дыхание – королевское величие Великобритания пронёс в себе сквозь года, оно неизменно разносится вокруг него лёгким шлейфом, как во времена пика его Британской Империи. Затемнённый силуэт, в строгой белой рубашке, а не в яркой красной королевской мантии, как раньше, освещался солнечным ореолом. При таком свете лицо наместника Англии было неразличимым, делая его идеальным безликим воплощением его империи. Француза-романтика эта картина восторгает до дрожи в коленках. – Король-солнце! – восклицает он, любуясь нечаянной картиной и наблюдая недоумение в глазах Британии, что, впрочем, слишком хорошо воспитан, чтобы выразить свой вопрос в ответ на странности своего соседа. Уже после того, как француз нарушил тишину и покой, откуда-то из-за окна раздался неприятный уху гул, в котором страны не сразу признали гудок телефона. Британия поднялся и прошёл к другому окну, где так же разместилась часть бумаг и прочие предметы бухгалтерии. Наверху увесистой стопки расположился надрывающийся телефон. Британия поднёс трубку к уху, отвечая на звонок. Не успел он ничего сказать, как его прервал прорывающийся через статические помехи голос: – Великобритания? Я могу поговорить с Британией? – голос до боли знакомый, глубокий, с интонацией, присущей старикам. – Чемберлен? – запоздало произносит Британия, вслушиваясь в статические помехи связи. Не получив ответа, он спрашивает снова: – Невилл? — Британия, срочно летите обратно! – раздаётся через захватившие связь помехи. Едва он собирается поинтересоваться причиной такой паники и спешки, как мысль сама закрадывается в голове, а премьер-министр ее только подтверждает: – Два часа назад Германия напала на Польшу! Британия, Вам нужно прибыть во дворец как можно скорее. Неосознанно кивая на реплики Чемберлена, Британия отвечает ему скомкано и скорее по инерции, вслушивается в шуршащие помехи между словами и не сразу замечает, как тот повесил трубку. Оборачивается, чтобы встретиться с растерянным взглядом Французской Республики с немым вопросом: проницательный француз тоже догадывается, к чему такая срочность и почему у обычно непоколебимного в политических делах Британии такой потерянный вид. Соединённое Королевство, облизывая разом пересохшие губы, дёргано кивает и подтверждает его догадку. – Войска Третьего Рейха прорвали границу Польши. – медленно произносит он, словно сам вдумываясь в смысл сказанных слов. — Они просят нашей помощи. В растерянности Британия только сейчас ложит телефонную трубку на место. Собирался Британия в гнетущей тишине. Очевидно, отправляться придётся налегке, поэтому без зазрения совести страна выкинул государственные дела паршивцев Шотландии и Северной Ирландии в камин – все равно там не было ничего хорошего, а британские нервы, видя высоченные стопки макулатуры, грозились не выдержать – после чего зажёг его, не желая оставлять их французу на растерзание. Тепла в комнате за такой короткий срок не прибавилось, однако гнетущая тишина разбавлялась треском пламени и резким жаром, когда Британия проходил мимо камина. Французская Республика говорил по телефону в другой комнате, пока Соединённое Королевство отбирал бумаги в своём кабинете. Чистые карты и весь гардероб, за исключением того, что был сейчас надет на Британии, он оставил дожидаться лучших времён: дома найдётся и получше. Бухгалтерию Соединенное Королевство складывал ровными стопками, перевязывал и отправлял в чемодан. Так же складывал и карты, на которых они, пока что карандашом, наметили стратегически выгодные им места и важные объекты. После туда отправилось автоматическое перо, обёрнутое тряпочкой для пущей уверенности, что то не протечёт. Британия щёлкнул застёжками чемодана и, тяжело вздохнув, поставил его вертикально, после чего повернулся к наблюдающему в дверях Франции. Взгляд того, как для такого погожего денька, был чернее тучи. Британия мог ответить ему тем же. Их снова вынуждают идти на конфликт. Больше с французом они не говорили. В молчании Британия садился в приехавший за ним автомобиль. Франция, в ожидании своего водителя стоявший на крыльце, провожал его хмурым взглядом. Из-за внезапных проблем со связью, причины которых были более чем понятны, дозвониться своему министру и вызвать к поместью ещё одну машину было затруднительным и попортило ему и так расшатаные в бессонной ночи нервы. Больше всего ему хотелось две вещи: покурить и напиться – однако сейчас он нужен в парламенте. Как сказал ещё давно Великобритания, они не должны ставить свои личные предпочтения выше своих проблем как страны.