Существо без кожи

— Думаешь, он не узнает? — чёрные перья щекочут лицо, чёрные когти царапают шею. Сергей морщится и закрывает руками уши, но от этого голоса в голове не спастись. Он звучит откуда-то из глубины его сознания, отдаваясь вибрацией поминального колокола по всему телу. Разговоры с Птицей всегда утомляют, оставляя Сергея ещё более разбитым, чем он есть. — Что с того, если и узнает? Что тебе ещё от меня нужно? — Мне нужно, чтобы ты понял: у тебя нет никого, кроме меня. Ты не нужен никому, кроме меня. Да-да, ты и ему не нужен. Он уйдёт и бросит тебя, как тогда, помнишь? — Оставь меня. Я не хочу это слушать, — слёзы давят на грудь могильной плитой, дышать становится всё тяжелее. — Ты можешь сколько угодно пытаться отмыться, но это навсегда останется с тобой. Знаешь, что делают с грязными, завонявшимися тряпками? Их выкидывают. А ты ведь даже не вырывался, ты терпел, как послушная овца, как скот, пока тебя… — Заткнись! — рычит Сергей, задушенный стыдом и злостью. Швыряет подушку в сторону Птицы, но он везде и нигде, в его мыслях и словах, в его действиях и снах. Его не убить, не уничтожить, от него не избавиться. Птица всегда на шаг впереди. Птица всегда стреляет первым. — Только я всегда был с тобой. Я был твоим защитником, твоей опорой, твоим лучшим другом, — Сергей физически чувствует, как когтистая лапа сжимает его горло. Я так устал. Я не могу бороться со всем миром и с самим собой одновременно. Но я попробую. — Ты мне не защитник. И точно не друг. Ты чудовище, которого я так боялся, что не решился противостоять, — Сергей пытается разжать крепкую хватку Птицы, но его голос теперь звучит у самого уха. — А кто твой друг? Были ли у тебя когда-нибудь друзья? Был ли ты хоть кому-то нужен? Я сделал тебя нужным. Я сделал тебя Чумным Доктором. А что сделал ты? Дал засадить себя в клетку. Дал осквернить себя. Я — твоя лучшая, смелая, сильная сторона. Не мне тебе об этом рассказывать, — у Птицы низкий, угрожающий шёпот, от которого Сергея бросает в дрожь. — Я сам сделал себя Чумным Доктором. А Олег… Олег забрал меня оттуда… — хрипит Сергей и бьётся в тщетной попытке убрать чёрную лапу Птицы со своего горла. Паника пульсирует в кишках, словно отсчитывая секунды до взрыва. —…а до этого наверняка даже не знал, что ты в тюрьме. Он не хотел этого знать, он был далеко, на чужой войне, зарабатывал деньги, которыми ты мог осыпать его с ног до головы. Но ему не нужны были твои деньги, потому что в придачу к ним шёл бы ты. Невыносимый, истеричный, высокомерный псих. В детстве ему просто стало тебя жалко. Потом ты подрос и предложил ему себя — не дурак же он отказываться? Но ты превратился в ужасного взрослого и он просто… сбежал. Ему война была милее, чем ты. Как же ты его заебал за все эти годы, что даже перспектива умереть оказалась лучше, чем быть с тобой? Скорее всего, ему даже дела не было, пока тебя там… — Хватит! — ревёт Разумовский с безумными, горящими глазами. Ему хочется воткнуть себе в уши нож и провернуть, чтобы не слышать, не вспоминать, не чувствовать. Полоснуть бы себя по венам и закончить всё это, но… но… всегда есть «но». Умирать страшно. Страшно и позорно капитулировать перед судьбой, которую выковал собственными руками. Ползи, пока есть силы ползти, ничтожество. Слова Птицы отпечатываются где-то там, под рёбрами, в самом уязвимом месте. И кажется, что сердце сейчас разорвётся, лопнет, как воздушный шарик. Сергей сминает пальцами футболку на груди, царапая отвратительный шрам, оставленный человеком, чью голову он предпочёл бы отделить от тела и вздёрнуть на Кремле вместо красной звезды. — Это правда. Больно ее признавать. Ты никогда не умел терпеть боль и она вся доставалась мне, — с обидой произносит Птица, но убирает руки с его шеи. Становится легче. Самую малость. — И что, мне тебя пожалеть? — смешок сам собой вырывается из горла. — Себя пожалей. У тебя это очень хорошо получается. Но мы отомстим. Всем, кто причинял тебе боль. Всем, — он говорит это почти ласково и всё же от этих слов волосы на голове встают дыбом. — Я сделаю это и без твоей помощи, — последняя попытка совладать с собой и заткнуть Птицу. Очевидно неудачная. — Помощи? Я не говорил о помощи. Я необходим тебе, глупенький. Только я могу уничтожить всех, кто когда-либо заставил тебя страдать. Птица милостиво даёт ему передышку и исчезает так же бесшумно, как появился, оставляя после себя лишь привкус тлена на языке и мерзкий запах горящих перьев. Безумно хочется провалиться в сон без снов. Сергей закрывает глаза — и видит другие, звериные, голодные. И всё тело превращается в кровавое месиво, в мясной фарш, в выпотрошенную тушу. Грязная лапа сжимает волосы. Вонь чужого дыхания смогом оседает в лёгких. Отбиваться практически бесполезно — против одного и даже двух шансы есть, но против пяти они стремятся к нулю. Мозг отключается, перестаёт отдавать команды. Ошибка в коде. Остаётся только ждать перезапуска. Острые когти распарывают его изнутри, пока всё, что он может — сжать зубы и терпеть. Больно. Мерзко. Стыдно. Я — существо без кожи. Кусок красной, сочащейся кровью плоти. Меня можно жрать живьём, гнилыми зубами вспарывая нежные волокна. Меня можно оставить гнить на съедение мухам. Меня можно кинуть на растерзание псам или свиньям. Ведь я — существо без кожи. Не человек. Не зверь. Даже не труп. Мясо. Лучше бы меня доели. Его едва не пускают по кругу, но охранник приходит удивительно вовремя. Душевая изъедена ржавчиной и плесенью. Слив забился чьими-то волосами. Он опирается на грязный, плесневелый кафель и остекленевшим взглядом наблюдает за тем, как на полу закручивается маленький водоворот, окрашенный красным. К горлу подступает очередной рвотный позыв, но блевать уже нечем. На фарфоре его кожи расползаются синие трещины. Струя воды уносит в канализацию вырванный клок рыжего пламени. Его тело всегда было храмом. Теперь оно превратилось в свалку. От этой грязи водой не отмыться. Её смоет только кровь. Сергей открывает глаза. От недосыпа он перестаёт различать реальность и сон, всегда находясь где-то посередине. В кресле у камина сидит Олег и, кажется, дремлет. Его голова склонена набок, рука подпирает щёку. Лицо напряжено даже во сне. Всегда начеку. Всегда готов вскочить и ринуться в бой. На нём печать войны. От неё пахнет так же дурно, как от тюрьмы. — Олег, ты спишь? — собственный голос кажется чужеродным, механическим. Безжизненным. — Я никогда не сплю, — хрипло произносит он и зевает. Трёт глаза, поворачивается к Сергею в ожидании. Он приподнимается на локтях, чтобы лучше видеть лицо Олега, подсвеченное пламенем из камина. Даже он сейчас кажется Разумовскому чужим. Всё вокруг — чужое, как будто ненастоящее, слепленное наскоро. Он не уверен, что точно проснулся. С трудом Сергей побарывает желание ущипнуть себя или кинуть что-нибудь в стену, чтобы проверить, не побежит ли по ней рябь. Сфокусировав взгляд на Олеге, как на ком-то единственно реальном, Сергей выдавливает: — Если что-то пойдёт не так и меня поймают, не дай им забрать меня обратно. Лучше убей меня. — Я вытащу тебя ещё раз, если потребуется. — Нет! Нет. Ты не понимаешь, — Сергей трёт виски, пытаясь подобрать слова: — Я не могу быть там снова. Лучше смерть. Через мгновение на лице Олега отражается догадка. Сергея бросает в холодный пот. Он сцепляет руки в замок, чтобы Волков не видел, как они начинают дрожать, и отводит взгляд. Олег первым разрезает молчание, повисшее между ними, как невидимое препятствие: — Там что-то… произошло. Так? — он говорит это так осторожно, словно успокаивает раненое животное. — Это тюрьма. Там ничего не происходит, — отрезает он жёстко, сжимая губы в нитку. Олег медленно встаёт с кресла и подходит к кровати. Он не знает, как себя вести и что сказать — Сергей видит это невооружённым взглядом. Но ему и не нужно, чтобы Волков что-то говорил. — Я присяду? — С каких пор ты о таком спрашиваешь? — С тех самых, как ты стал прятать нож под подушкой. Сергей отводит глаза, кивает. Мягкий матрас под тяжестью Олега жалобно прогибается. Его рука находит руку Разумовского, холодную и вялую. В том месте, где их пальцы соприкасаются, кожу заметно жжёт. Глаза жжёт тоже, но не так сильно. — Я могу что-то сделать для тебя? — голос Олега полон сочувствия, вот только от него хочется отмахнуться, как от назойливого жужжания комара. Сергею не нужно сочувствие или жалость, ему нужно другое. Убеди меня, что я не существо без кожи. Соври мне, что всё будет хорошо. Скажи мне, что любишь меня, что хочешь меня, что убьешь за меня. — Ты делаешь достаточно, — он отворачивается, чтобы больше не чувствовать тепла его руки. Вот бы вообще ничего не чувствовать. Ни любви, ни ненависти, ни прикосновений, ни запахов, ничего. Блаженная пустота, абсолютное ничто. — Я здесь. Если тебе что-то понадобится, — тихо говорит Олег, вставая с постели. В груди шевелится нечто, похожее на благодарность. Волков уже в дверях комнаты, когда в спину ему доносится: — Олег? — он оборачивается: — Со мной что-то произошло. Там. Ты всё ещё любишь меня? — Да, — просто произносит он, не задумавшись ни на секунду. Руки Олега, нервные, беспокойные, сжимаются в кулаки. Сергей знает: он зол и расстроен, потому что не может убить призрак, стоящий у Разумовского за спиной. — Наверное, я плохой человек. Я убивал людей. И убью ещё больше, — бесцветно говорит Сергей, рассматривая свои пальцы. Он поднимает воспалённый, затравленный взгляд на Олега: — Думаешь, я заслужил? — Мне плевать, плохой ты или хороший. Ты не заслужил, — твёрдо отвечает Волков. — Думаю, ты единственный, кто так считает, — жутковатый смех безумца вырывается из его горла. Он серьезнеет по щелчку пальцев: — Мне достаточно одного тебя. — Мы убьём его. И уедем куда-нибудь, где нас не найдут. Всё будет хорошо. Разумовский почти в это верит, пока Птица в глубине сознания мечется, словно загнанная дичь.