Дымчатая рута

Но не хочу, о други, умирать; Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать... А.С. Пушкин

*** В наши лица дул весенний ветерок. Мягкий, ласкающий ― и мы с удовольствием подставлялись под его волны. Эта ночь была необыкновенной хотя бы по тому, что мы встретились. ― Что новенького на свободе? ― произносишь ты с толикой неуверенности и скованности. Словно в последний момент передумал. Что хотелось же спросить на самом деле? ― Как живется в Гусу? Я смотрю на твою изнуренную улыбку и сам не замечаю, как меркну даже при свете звезд. Что сделало с тобой предназначение? ― Все тихо, ― лаконично отвечаю. Ты наклоняешь голову и молчишь, усмехнувшись. ― Тебе невероятно повезло. Я сам себя не мог вызволить из Башни Кои на протяжении последних дней, а теперь сижу и страдаю от скуки рядом с прославленным наследником Ордена Гусу Лань. ― Я готов заходить за тобой чаще, ― ветер ласкает прядями волос мое лицо, как пух птенцов, и я непроизвольно щурюсь. ― Тебе полезнее будут прогулки, чем бумажная волокита. ― Она мне противопоказана, Сычжуй, ― не заставившая себя долго ждать игра голосом согревает мое имя. Мы снова молчим. Теперь никто не нарушает тишину, и я могу беззастенчиво рассмотреть тебя. Передо мной все чаще мелькает твое юношеское лицо, которое я увидел много лет назад, при первом знакомстве. Бурный нрав, как речной поток, надменный взгляд и неисчезающая ухмылка ― все они меня преследуют по ночам. Но что я вижу сейчас? Не по годам повзрослевшую музу. Ты прикрыл глаза, а я смотрю за неживыми бледными веками и дрожащими ресницами. Вздернутый к небу нос пытается захватить как можно больше аромата свободы, чтобы продержаться на грани возможностей до следующей ночной прогулки. Плечи твои вздымаются высоко: ты дышишь полной грудью, пропитываешься свежестью и жизнью леса. ― Цзинь Лин... ― бессознательно шепчу я, но вижу как приоткрываются, сощурившись, имбирные глаза. Тебя разморило на природе, ты хочешь умиротворения. Легкие жесты выдают твое состояние, и я не мешаю спокойствию, которое слиплось вокруг тебя, когда замечаю отсутствие всегда величественной осанки и пальцы, играющие неразборчивую мелодию на камне. ― Да? ― Ты не замечал, каким бываешь красивым в душном сумраке? ― Смотри, не задохнись, мечтатель, ― смеешься, но я теряюсь в легкой улыбке бледных губ с не зажившими еще ранками на внутренней стороне. Твои глаза блестят, смех льется, а движения пластичны ― и вот я уже, словно художник, обрисовываю ангельский образ, делаю эскизы и запоминаю бросающиеся лоском детали. ― Сычжуй, ты слишком чувствителен, ― с разочарованием выдыхаешь ты, а я стараюсь вдохнуть пропитанный нектаром твоего голоса воздух. ― Прекращай. ― Перед воспетым вином и гибискус повянет. *** Твои волосы растеклись по траве. Несмотря на неловкую позу, ты пытаешься свысока смотреть на меня. Улыбки не исчезают с наших лиц, и я склоняюсь ближе к тебе. Кто бы знал, что поход в уединенное место пионового сада приурочит нас к проявлению любви. Или это все ты подстроил? ― Не стесняйся, ― я склонился так, что ты продолжил мне беспрепятственно шептать в ухо. ― Совсем теряешься, когда видишь меня, хотя на собрании вчера был вон каким бойким. Я разгоряченно прикусываю губу, а потом дую тебе в ухо. Меня отталкивают, брыкаясь, но я на это смеюсь. ― Сам вспомни, что вчера творил, ― веселюсь, пока твои брови сдвигаются к переносице. Ты хочешь фыркнуть, но лежа спиной на траве не сильно получается воздействовать на меня привычными приемами, и в итоге отворачиваешься. Ты потираешь пальцами переносицу, но после одними лишь глазами обращаешься ко мне. Губы перетекают в улыбку, и усмехаешься надо мной. ― Ты меня разбаловал, Сычжуй, ― вновь расслабляешься и поворачиваешься ко мне, раскрыв руки в объятьях. ― Иди сюда немедля! Я падаю на тебя, и меня обвивают со спины. Ты всегда любил касания, но нечасто позволяешь дотронуться до себя. Мне приятно, что только мои пальцы сейчас и впоследствии могут касаться яшмовой кожи, а губы ― даже шеи. Я целую твои ключицы, пока ты играешься с моими волосами. Мы давно не касались друг друга, не радовали и не наслаждали. Мы безбожно соскучились. Ветер шумел кустами пионов с рассыпанными золотистыми бутонами. До нас доносился мягкий аромат чудеснейших цветов, но наши умы были пленены друг другом. Я не заметил, как по твоим волосам рассеялись лепестки, но меня это искренне умиляет. Не хочется убеждать тебя в том, что ты выглядишь несравнимо мило, но сегодня я буду молча любоваться тобой. Впрочем, как и всегда. Мне внезапно возжелалось поднять тебя на руки и сравнить с блестящим за моей спиной солнцем. Чтобы ветер развивал золотые воздушные одеяния, а аромат пионов угас при твоем появлении в свете звезды. Ты бы беззастенчиво смеялся, позабыв о статусе, а я бы насладился живым произведением восхитительного скульптора ― природы. Я оставляю последний поцелуй на твоей раскрасневшейся шее и поднимаю голову. Наши взгляды встречаются, и я не понимаю, как мне подавить, куда выплеснуть нахлынувшую нежность. Ты указательным пальцем касаешься на мгновение моего носа, а я уже готов замурчать. ― Ты замечательный, ― срывается у меня на издыхании, и я прикладываю голову на твою грудь. Ты приглушенно и как-то меланхолически смеешься, располагая мою голову на себе поудобнее. Мне не нужно видеть твое лицо, чтобы понять, сколько удовольствия доставляет мои проявления любви. Твое сердце танцует ради меня. *** Я сижу напротив тебя, не замечая блюд, которые ты столь любезно выбирал для нашего ужина. Они выглядят превосходно, пахнут наичудейснейше, выглядят, как плавные черты из-под кисти каллиграфа ― но все это во многом уступает тебе. Мы пьем вино, но ты больше скучающе смотришь на пиалу. Я делаю маленький глоток, и бархатный согревающий сердце и душу напиток отдает привкус жасмина. ― Интересный вкус, ― искренне удивляюсь я, на мгновение вскинув брови, когда пытаюсь припомнить название вина. ― Минмоси*? ― Он самый, ― ты зевнул, поиграв пальцами по губам, чтобы скрыть свою скуку. ― Ты давно его искал, но я оказался быстрее. Я улыбнулся. Помню, как мы Минмоси получили в дарение от одной страдающей деревушки, когда еще были юнцами. Приторный вкус сладкого вина откровенно тебе не понравился, но вот я считал этот напиток произведением богов. ― Ты же не любишь жасмин? Зачем тогда разыскал вино? ― мне хотелось услышать, как ты извернешься, чтобы не выдать нечаянную заботу. ―Хотел тебя порадовать, ― безразлично бросаешь ты, поднося пиалу к носу, чтобы еще раз убедиться в намерении не пить из нее. ― Или не ожидал услышать от меня именно это? Ты бросаешь озорной взгляд и сразу возвращаешься взором на пышущую цветочными нотками пиалу. Я молчу, коротко посмеявшись. Мне весело и непринужденно рядом с тобой, видя, как ты играешь для меня сверкающими глазами. Ты поворачиваешься корпусом ко мне и, что-то прошептав неслышимо губами, подзываешь пальчиком меня наклониться поближе. ― Зачем? ― я откровенно не понимаю, чего пытаешься добиться. Мой разум и так в этот ужин полон тобой, зачем заострять и без того зависимое внимание? Моя голова оказывается лежащей на твоей руке, упирающейся локтем в низенький столик. Я смотрю снизу вверх, как ты наполняешься счастьем от исполненной просьбы. Прохладные пальцы твои щекочут мне щеку, но я поддаюсь им. ― Ты все сделаешь для меня? ― голос твой едва слышим от бурлящей во мне крови, но, видимо, он был наполнен фальшивым высокомерием. ― Да, глава ордена Ланьлин Цзинь, ― я вторю тебе, получая за ответ предупреждающий «хлоп» пальчиком. ― Не язви мне, ― ты смеешься, но обрывисто замолкаешь. Я ожидаю продолжения твоей речи, но спустя одно мгновение, а после и другое, не могу дождаться и поднимаю вновь глаза на тебя. ― Что? ― недоуменно вопрошаешь ты, когда я хмурюсь. Не смотри так самодовольно, милый, я не сдержусь. ― Ты еще в вечной любви поклянись. ― Что будешь делать, если поклянусь? ― взгляд за взгляд, слово за слово. ― Что мне сделаешь? ― Посмеюсь и скажу, что ты неисправимый романтик, ― ты нежно улыбаешься и глубоко вздыхаешь. ― Как я нашел тебя на свою голову, Сычжуй? ― Потерял свою, ― с лаконичного ответа ты хмыкнул, но мне достаточно и этого. ― Ты забылся среди цветов и под луной, Цзинь Лин**. Ты в ответ лишь молчишь и убираешь свободной рукой прядку волос себе за ухо. Все так же не смотря на меня, берешь пиалу, неизвестно когда оставшуюся на столе, подносишь к губам и выпиваешь глоток. Повернувшись, встречаешься со мной взглядом. Не проходит и секунды, как ты склоняешься надо мной и, приподняв пальцами за подбородок мое лицо, целуешь. Ты, безудержно торопясь, проникаешь языком, и я чувствую вкус теплого вина. От тебя ли или от хрустальной жидкости веет сладостью, я не знаю, но мне определенно нравится. Я расслаблен и полностью уступаю тебе в детской забаве, когда прикусываешь до крови мои губы. Ты не умеешь выражать свои чувства иначе, чем поглощая мое тело, иступляя разум. Твое дыхание, обрамленное ароматом и жаром вина, плавит меня. Твои пальцы гладят и ведут наш танец слишком ласково и нежно, распаляя мои подавляемые обыкновенно чувства. Твои безрассудные, без задней подоплеки действия, ведаемые одной безумной страстью, мне нравятся до дрожи в пальцах. И вот я с ненадлежащим рвением адепта ордена Гусу Лань, подыгрываю тебе и целую, чувствуя желание распробовать вожделенные губы. — Я не помню, как попал к тебе. До меня доходят новости очень медленно, и ты об этом знаешь. Зачем же ты испытываешь судьбу, Цзинь Лин? Я нещадно просился у главы покинуть резиденцию, но он меня задержал на утонувшие в забытье два дня. Я думал, я сошёл с ума. Тревога совсем захватила моё тело, и я не мог даже меч держать уверенно перед главой. Я не помню, что делал в эти часы. Я лишь ждал и молился милостивому фатуму. Ты не исполнил всего того, что мы запланировали вместе. Глава устал видеть во мне блуждающую душу. Я не спал, не отдыхал, но исправно работал с младшими адептами. Кажется, в эти дни они слишком боялись меня, старались больше обычного, но я не мог к ним придираться. Я был погружен в твоё состояние. Я думал только о тебе. Меня отпустили. Знал бы ты, как тяжело изнуренному телу, иссушенному разуму вместе работать, вместе за короткий период добраться до Башни Кои. Если бы меня сразу впустил к тебе врач, я бы точно сейчас меньше сожалел. Я..... Я оказался ничтожнее, чем думал. Ты меня простишь? Услышишь? ― мое дыхание попало в путы совести и голос срывался местами, пока я исповедовался тебе. Мне было важно, чтобы ты был спокоен. Чтобы ты понимал, что я был рядом. Твоя рука тает от жара моей кожи. Я чувствую, как ты сам хладнее привычного мне. Я не могу спустить с тебя взгляда, будто боюсь, что ты испаришься. Будто умиротворение мертвеца завладело тобой. Но я знаю, что это не так. Вот уже несколько часов подряд я держу палец на пульсирующем запястье. Да, биение сердца едва слышно, но оно есть. Я не упущу момент, когда.... когда ты точно не откроешь медовые глаза в надежде увидеть меня. Веки прозрачные. Мне кажется, в моей ничтожной жизни ты был лишь миражом. Но я держу сейчас твою руку: ты твердый, ты имеешь плоть ― ты точно не плод моей цветочной фантазии. Я прикрываю глаза. Зачем, зачем... «Он самостоятельно отправился на задание. Никто не знал, что лично глава решит помочь жителям подвластных ему земель, но произошло непредвиденное: тварей оказалось намного больше, чем предполагалось изначально. Ни один человек не смог бы противостоять им самостоятельно. Там потребовался бы средний отряд, но кто бы мог предположить, ― доктор запнулся, опустив глаза, словно сам чувствовал немалую ответственность за свободолюбивый и бесстрашный характер главы Ланьлин Цзинь. ― Благо, он вернулся к нам хотя бы живым». Мне страшно за тебя. Прогнозы день изо дня печальнее. Врачеватель не может найти покой, как будто сам лишится жизни в ближайшие дни. Он испробовал неимоверное количество разнообразных лекарств, приглашал других именитых специалистов, но никто не может помочь тебе. Все твердят одно и то же, словно передают истину из уст в уста: «Единственное, во что мы можем сейчас верить, ― что он захочет жить сильнее, чем его будет манить смерть». И я вижу, что ты выбрал. Ты находишься без сознания уже пять дней, не подавая признаков выздоровления. Нет, хотя бы пробуждения! Я не могу поверить. Я не могу осознать, что потеряю тебя. ― Знаешь, а ты был прав, ― мне тяжело даются слова. Горло щиплет от сдерживаемых слез. Мне невыносимо находиться столь далеко от тебя и всего лишь держать руку. Я убираю пальцы с твоего запястья и в гложущем трауре ложусь на твою грудь, теперь уж явно слыша стук сердца. ― Я не думал, что соглашусь в этом, но... Ты как всегда доказываешь все на деле. Я слишком чувствителен, да. Но что бы я не чувствовал, оно всегда принадлежало тебе. Я все отдавал тебе и видел мгновенный ответ. Старался не замечать твой ― смущенный? грустный? пророческий? ― шепот, но твои убежавшие слова выжигают душу из тела только сейчас. Любовь не вечна? Я не хочу верить в эту едкую ложь, но жизнь убеждает в обратном. Я прижимаюсь носом в твою грудь и жмурю глаза. Ты дышишь, но грудь твоя приподнимается не больше, чем горы за день. Мне невыносимо видеть беспомощного и слабого тебя. Я хватаюсь за легкую ткань, которой тебя прикрыли, и боюсь коснуться. Но желание перевешивает ответ разума ― задумайся, сколько раз ты заставлял жить меня не ясным зрением, а чувственным? ― и я приобнимаю тебя, словно фарфоровую статуэтку, зарываясь носом ближе к твоим одеждам. Родной и любимый запах сносит остаток самообладания, и я ощущаю острые, как сам кварц, слезы на моих щеках. Я не смею вздыхать и дрожать, чтобы не навредить тебе. Мое сознание обволакивается необъятной грустью, и вылить ее мне некому. Я не могу потерять тебя. Я не выживу без тебя. ― Сычжуй, заканчивай речи, ― ты неожиданно хрипло посмеялся, а мне кажется, что перед моими глазами чудовищная иллюзия. Но я ясно чувствую толчок и учащенное сердцебиение под собой. Твой взор мутен, ты не можешь рассмотреть мои черты. От слабости вновь закрываешь глаза ― Ты всегда был сентиментальным. Но я стал... таким же? ― твоя истина для меня становится чудесной сказкой, а твое пробуждение ― воскрешением. ― Не говори, ― я думаю сберечь твои силы, но ты недовольно фыркаешь в ответ. ― Заткнись, ―ты кашляешь, давясь воздухом. Тебе тошно дышать, тебя разъедает воздух. Твоя ослепленная рука находит мою руку, и ты улыбаешься. ― Моя любовь вечна. Мне нечего ответить на это. Ни одна мысль не посещает меня, пока ты слабеешь с каждой секундой. Я не справляюсь с эмоциями, видя тебя уязвимым, словно новорожденный. Я порываюсь вскочить и позвать лекарей в связи с твоим пробуждением и ухудшающимся состоянием, но ты крепче сжимаешь рукав моего белоснежного ханьфу, сминая одеяния бывшие без единой складки. Мои слезы одним порывом текут сильнее, когда ты приоткрываешь глаза. Ты легонько дергаешь меня за рукав, а мой тусклый плачь уже не может замолкнуть. Не спуская взгляда с моих дорожек слез на щеках, ты улыбаешься. Искренне, одними уголками губ, как когда-то в детстве, будучи смущенным. Но ты затих. Твоя грудь больше не вздымалась для меня.