Или пистолет

Больно. Так больно, что дышать невозможно. Да и не хочется, честно говоря. Он вообще только боль и чувствует в последнее время. А ещё вину. Горькую, удушающую вину. Томас дышит рвано, глотая всхлипы и непрошенные слёзы. Одеяло в руках сжимает, будто чью-то футболку, будто снова кого-то невозможно близко к себе притянуть пытается. Не кого-то, вообще-то. А его. И кажется постоянно, что чужих волос запах нос щекочет, что глаза карие отблески луны отражают. Кажется. Слёзы - очередные - холодными струйками бегут по щекам, губы обдают неприятной влагой. Он их слизывает - осторожно, кончиком языка, - солёные. И холодные. А у Ньюта губы были тёплые. Тёплые. И нежные. Невероятно нежные для парня. А ещё привкус у них был такой... Сладковатый и вместе с тем с горчинкой. Прямо как их чувства друг к другу. Два мальчика, дети, пережившие столько, сколько многим взрослым и не снилось. Полюбившие друг друга, потому что когда все отворачивались, они оставались вместе. Ньют Томаса никогда не оставлял, ни-ког-да. Даже когда идеи у Тома были самые бредовые, даже когда они шли, казалось, на верную смерть, Ньют был рядом. Шагал преданно за левым плечом, взгляды поддерживающие кидал из-под нахмуренных слегка бровей и ладонь чуть ощутимо сжимал. А когда оставались вдвоём, обнимал. Носом в волосы утыкался, шептал, что всё хорошо будет, со всем они справятся, всё у них получится. Даже когда Томас в себя не верил, Ньют верил в него. Поддерживал. Берёг. Предостерегал от необдуманных решений. Любил. Любил так, что не раздумывая жизнь бы отдал. Хотя, почему бы? Отдал. А Ньюту ведь семнадцать было. Семнадцать. Ёбаных. Лет. Они ведь дети, совсем ещё чёртовы дети, за что им всё это? Страдания, потери, боль, муки... Смерть. Томас людей спасает, помогает человеческую цивилизацию восстановить. Он, вроде как, герой. Но Томас, блять, не хочет быть героем. Не такой ценой. Он глаза прикрывает и дышать пытается. Вдох. Выдох. Вдох. Чёртов выдох. А Ньют уже дышать никогда не сможет. Мысль, молниеносная, но достаточна ясная, заставляет его распахнуть глаза. Мир они, говорите, спасают? Что ж, для Томаса мира уже нет. Погиб. Уничтожен. В ту ночь. Ровно в тот момент, когда сталь холодная хрупкую грудную клетку пробила и отчаянное "Томми" с синих губ сорвалось. У Тома всё, что от его мира осталось, так это письмо, слезами размытое, подвеска и воспоминания. Чёртовы воспоминания. Томасу Ньют каждую ночь сниться. Снится их первая встреча в Глейде. Снится, как сидели за бревном и разговаривали. Снится, как сбегали вместе подальше ото всех, в траве валялись и смеялись тихо. Снится, как поцеловались первый раз. Нежно, почти невинно. Ньют его потом своей солнечной улыбкой одарил и к груди прижался нежно, ничего не говоря - у них, всё-таки, ещё столько поцелуев впереди. Иногда Томасу снятся те редкие спокойные моменты за пределами Глейда, когда Ньют ему тепло улыбался и руку осторожно сжимал. И целовал. Конечно, не так часто, как хотелось бы, но что поделать. А ещё Томас вдруг понимает, что Ньют его ревновал. К Терезе. К Бренде. Не показывал это в открытую, но брови чуть заметно хмурил и губы поджимал. А ещё та сцена, которую Ньют ему устроил, когда уже заражён был. Накричал, думал, что Томасу Тереза нужна, что он ей предательство простил, а потом рассказал о заражении - на него всё списал. А на самом деле это была банальная ревность. Томасу в прошлое вернуться хочется, Ньюта к себе прижать и прошептать тихо, что ему он один только нужен, что никуда не отпустит, ни на кого не променяет. И Тому от всех этих снов так больно становится, будто изнутри разрывает. Потому что он когда просыпается, русую макушку рядом не видит и сопенье тихое не слышит. Только простынь, мокрая от пота, и одеяло, комом в ногах сбитое. Но чаще всего, конечно, Томасу та самая ночь снится. Чёрные глаза и такие же чёрные вены, и борьба у Ньюта внутри. Он буквально видит, как его солнечный мальчик пытается внутри себя шиза победить. Но проигрывает. "Томми... Убей меня!" Никогда, Ньют, ни-ког-да. Он пистолет у Ньюта из рук выбивает с отчаянным криком, но его мальчика у Томаса не пуля заберёт. "Прости, Томми. Прости, Томми..." Томас эти слова хорошо запоминает. А потом всё так молниеносно, пистолет, удар, рык, животный почти, нож. Тихое "Томми", и любимые глаза навсегда застывают. Им бы пару минут, всего лишь пару минут на то, чтобы дождаться Бренду. Но этих пары минут не было.

***

Уже светлеет. Томас понимает, что надо бы поспать, но заснуть не может. Или не хочет. В конце концов организм всё же берёт верх. Он сам не замечает, как отрубается. Только через сон тёплое прикосновение чувствует, и ладони эти так родные напоминают. Том вздрагивает, всем телом напрягается и в пол оборота к нежданному утреннему гостю разворачивается. - Ньют? - тихо с надеждой шепчет. А потом видит Терезу. - А, всего лишь ты. Её слова эти ранят, но девушка лишь молча губы поджимает. Она привыкла, что стала для него теперь "всего лишь". Для него теперь вообще всё "всего лишь". - Ты вообще спал? - тихо спрашивает Тереза. Томас хмыкает. - Смотря что ты считаешь сном, - она на это лишь хмурится. - Да. Наверное. Пару часов, может. Какая тебе вообще разница? - Пойдёшь завтракать? - она снова поджимает губы. - Я не хочу, - парень отворачивается, мол, разговор закончен. - Ты ничего не ел с позавчерашнего вечера. - Какая тебе к чёрту разница?! - кричит. Сорвавшимся голосом, и Тереза отчётливо слышит эту чёртову безысходность. Она вздрагивает, хмурится непонимающе и руку от плеча отдёргивает. - Извини. Мне просто... Просто нужно время. - Томас слёзы сдержать пытается и глаза жмурит. - Я понимаю, - Тереза кивает и опять легонько плеча касается. - Выходи, как сможешь. Томас её игнорирует, ноги к груди прижимает и опять слёзы холодные глотает. Он не знает, но предполагает, что там, за пределами его... нового дома, стоят его друзья. Минхо, Фрайпайн, Бренда, Арис, Хорхе, Винс и даже Галли. Ждут, выйдет он или нет. Волнуются. А Тому плевать. На всё и на всех. Он свой смысл жизни потерял. В Последнем городе умирать бросил. Он, может быть, когда-нибудь оправится. Но не сейчас. Ему и правда нужно время. Или пистолет.