Веледар

      Вспышка света, и почти тут же страшный грохот, совсем рядом, будто над самой головой. Уши закладывает, а перед глазами еще долго ветвится молния, отпечатавшаяся белым огнем. Я закрываю веки, сжимаюсь в комок, натягивая исподнюю рубашку на тощие голые коленки, все исцарапанные, хуже, чем у мальчишки-сорванца.       Сухая, трескучая гроза давит с неба, все никак не может разродиться дождем, только набухает, ворчит грозно, а затем снова вспышка, и снова гром, от которого звенят глиняные горшки под лавкой, и испуганно воет бродячая собака откуда-то с другого конца деревни.       — Селена, — голос матери совсем ослаб, но я все равно слышу его даже сквозь гром. — Селеночка, иди сюда… Не бойся, дочка.       Я встаю на ноги, затекшие от долгого сидения на полу, пошатываюсь, чувствую, как икры словно колет иглами.       — Иди сюда, — шепчет мать, и ее голос тонет в очередном раскате грома.       Бреду, не поднимая головы, занавесившись растрепанными волосами. Хочется отгородиться от того, что там, впереди, и не видеть, не слышать.       Я ощущаю, что руки у матери холодные и липкие, когда она хватает мою ладонь, судорожно тянет, целует сухими губами. Пальцы ее сводит, и они напоминают кривые ветки, мертвые и бледные.       — Не бойся, — повторяет она. — Когда я умру…       — Мама!       — Слушай! — голос ее слаб, но в нем вновь слышны стальные нотки, и я повинуюсь, покорно склоняю голову к ее судорожно вздымающейся груди. — Я умру, а ты забери. Как я тебя учила, помнишь?       На глазах начинают накипать слезы, а в горле словно еж ворочается, но я закусываю губы и киваю:       — Помню…       — Вот, возьми, — мать ладонью ощупывает свою грудь, пока не натыкается пальцами на камень, висящий на простой тонкой пеньке. Дергает, но руки ее ослабели, и не выходит сорвать. Она вздыхает, шепчет: — Полудница-матушка…       Веревка тлеет, обрывается, и мама протягивает камень мне. Он раскачивается на шнурке, светится даже будто, хотя в комнате почти темно.       — Ты маленькая была, играла с ним, — мама улыбнулась одними губами. — А я все боялась, проглотишь.       — Мамочка, не умирай, пожалуйста! — голос мой истончается до комариного писка, и первые слезы скатываются по щекам, обжигая солью.       — Так надо, доченька.       — Не надо! Ты же можешь, мама, ты же не дала тому дяде тогда умереть.       — Не время ему было. А мое пришло.       Снова вспышка, снова гром. Лицо матери, освещенное молнией, навсегда остается в памяти: бледное, осунувшееся, с заострившимся носом и впалыми щеками. И только зеленые глаза прежние, смотрят ясно и разумно, и я снова верю, что мама знает, как надо. Мама скажет, как правильно.       — Дар забери, — снова напоминает она, и дрожащей рукой неловко гладит меня по волосам. — Больше мне тебе и оставить нечего.       Плотину моих слез прорывает окончательно, и я падаю лицом в материнскую грудь, и реву белугой, цепляясь за ее рубашку, а в щеку мне впиваются острые ребра, обглоданные хворью за несколько недель.       — Ну-ну, — приговаривает она, обнимая меня руками-ветками. — Не реви. Слезами горю не поможешь.       Моя мать, ослабевшая настолько, что последние дни я поила ее из ложки, даже на смертном одре умудряется быть сильнее меня.       — Окно открой, — шепчет она, и я кидаюсь исполнять ее просьбу.       Створки грохают, распахиваясь, а я вижу, как по улице тянется к нашему дому вереница людей, а над их головами горят огоньки, которые почти и не трепещут в эту безветренную ночь. Вспышка молнии, и я даже различаю знакомые лица.       — Мама, там люди, — говорю я, но она не отвечает.       И мне становится страшно, как никогда до этого. Страшно смотреть на приближающихся людей, но еще страшнее обернуться к матери.       Я закрываю глаза и иду к ней вслепую, падаю головой на впалую, неподвижную грудь и реву, реву…       Раскаты грома обрушиваются в воздух все чаще, но среди них я начинаю различать другой звук. Стук.       Это приводит меня в чувства, я вырываю веревку с камнем из материнских пальцев, шепчу, и камень горячеет, впитывая дар. Люди за полузабитыми окнами охают, а пламя факелов, пляшущее на стеклах, синеет, а затем исчезает вовсе.       — Девчонка! — кричит кто-то. — Быстрее! Окружить надо, а то уйдет!       А я мечусь по дому под раскаты грома и стук молотков. Дождя все нет, и селяне быстро зажигают свои факелы, в избу начинает тянуть гарью.       Дым ест глаза, и я спотыкаюсь о половик, падаю, рассекая бровь о железное кольцо подпольной крышки.       Гроза расходится окончательно, и очередная молния слепит меня, когда я выворачиваюсь из подпола через отдушину, сдирая в кровь локти, колени и еще бог знает что. Над отдушиной бурно разрослась калина, и меня даже не замечают, а я, улучшив момент, бегу в лес под раскаты грома и крики знакомых голосов.       Дождь обрушивается на меня уже на опушке, прибивает траву, заглушает шумом треск горящего дома, а я все бегу, оскальзываясь, рубашка липнет к телу, как вторая кожа, сковывая движения, мокрый подол хлещет по голым ногам.       В левой ладони греется длинная капля лабрадорита.

***

      Солонец Вель сделал заранее, не бог весть какой, но сгодится. Обычно осиновые ветки следовало сутки в соленой воде вымачивать, да где уж там, в дороге. Да и ведьма вечно спешит забиться в нору до заката.       Тем не менее, когда они остановились на ночлег в очередной деревушке, Вель тут же отпросился у ведьмы в лес, ибо от одного только вида вяленого мяса уже желудок сводило.       Зайцы — звери ночные, да только лето на дворе, и им не хватает ночи, чтобы нажраться вдоволь. Вот и снуют по лесу даже в светлое время суток. С другой стороны, снега нет, и тропить зайцев сложно. Но не для Веля, конечно же.       Побродив немного по лесу, он вскоре вышел на след и двинулся по нему, видя, читая все перемещения зверька. Вот здесь заяц жировал: расстояние между следами в ладонь, не больше, еще свежий слом на молодых побегах осины, помет.       Вель двинулся дальше, ступая осторожно и внимательно смотря под ноги. Жировочный след перешел в ходовой: заяц нажрался и отправился, было, на лежку, но потом у поваленного дерева остановился, призадумался. Видать, почуял чего, пошел следы путать. Сделал скидку на сажень от тропы и завился по лесу зигзагами, петлями да кругами. Сдвойку сделал, прошелся по старым лисьим следам, снова призадумался.       Дальше Вель не пошел, вернулся в то место, где заяц жировал, достал силки из тонкой веревки, которую сам же и сплел из конского волоса и целый день в узелке с землей таскал, чтобы запахи посторонние отбить. Огляделся, выбирая узкие места на заячье тропе, и пошел расставлять ловушки аккуратно, не топча следов зверька, раскладывая за каждой петлей солонец.       И вот теперь, ранним утром, пока ведьма еще спала, Вель вернулся в лес проверить свои ловушки. Заяц попался не шибко мудреный, видимо, молодой. В первый силок он угодил, польстившись на солонец, но проскользнул. Веревка только за лапу зацепилась, и заяц перегрыз ее легко. А дальше стреканул со страху.       На то и был расчет. Русаки любят известные тропы, чтобы бегать легко, чтобы никаких препятствий лишних. Вот косой и пал жертвой своих же уловок. Вель нашел его в третьем силке, в который зверек влетел, удирая с испугу знакомой тропой, да и удавился.       — Ну что, косой, попал ты мне на обед, — прошептал Вель, скручивая силок и подбирая тушку. — Заодно ведьму накормлю, а то кожа да кости.       Довольный собой, он собрал остальные силки, солонец великодушно бросил для других зайцев и поспешил обратно к деревне.       В этот раз ночевать им выпало в житнице, которая стояла среди других таких же на некотором удалении от людского жилья. Под крышей у нее радивый хозяин устроил сеновал. Ведьма сперва пофыркала, что огонь разводить нельзя, но затем выдала мужику пару серебряных за ночлег и всю оставшуюся световую часть дня старательно травки свои развешивала да шептала что-то себе под нос.       Когда Вель вернулся из леса, она уже не спала. Сидела в сене, обхватив точеные плечи руками, и… плакала. Точнее, не так. Плакала она раньше, а как только его завидела, тут же принялась яростно растирать щеки руками и хлопать длинными ресницами.       — Ты чего это слезы льешь? — с подозрением спросил Вель, так и замерев на середине лестницы, что из житницы на сеновал вела.       — Пыльно здесь, — звенящим голосом ответила ведьма и отвернулась, делая вид, что в сумке у себя что-то ищет.       — Ну да, — хмыкнул он, взобравшись, наконец, по лестнице. Подошел к ней ближе, помялся, ощущая от чего-то жуткую неловкость, будто застукал ее за каким-то непотребством. — Обидел кто?       — Да кто меня обидит, наемник. Один ты зубоскалишь постоянно.       — Так я ж не всерьез, — он присел на мягкое сено рядом, зайца у ног положил. — Нашла из-за чего плакать!       — Да причем здесь ты, — отмахнулась она.       — Так расскажи, что случилось.       — Тебе какое дело до моих печалей?       — Седьмой день уже вместе путешествуем. Привык к тебе, хоть и заноза ты страшная. Страшная не в том смысле, что… — он неожиданно замялся, удивляясь самому себе, ведь сроду за словом в карман не лез. Ведьма взглянула на него из-под длинных ресниц с любопытством. — Да красивая ты, красивая! Только вот ожидать от тебя чего угодно можно.       — От вас, людей, тоже ничего хорошего не жди, — фыркнула Селена.       — Чего это ты всех под одну гребенку?       — А ты чего? Раз я ведьма, то сразу зло во плоти?       Вель не нашелся с ответом, уставился в пол, подтолкнул к ней ногой тушку зайца.       — Я у тебя, между прочим, добытчик, — заявил он гордо и расправил широкие плечи. — Сейчас освежую, а из шкуры мы тебе шапку заячью сошьем. Будешь на ночь на уши натягивать, чтоб вой этот проклятущий не слышать.       Ведьма взглянула на зайца, а затем расхохоталась в голос, заливаясь колокольчиком, и Вель не удержался, улыбнулся в ответ.       — Так вот ты чего в лес шастал. В следующий раз меня зови, охотник. Я тебе всех зайцев в округе выманю, только за уши собирай, как репу.       — Шутить изволишь?       — Ничуть. Ко мне мужики не только за зельем на мужскую силу шастают. Я и стрелы охотничьи заговорить могу.       — Что ж ты за ведьма такая? Не простая ведь закликуха.       — Не простая, — кивнула она.       — Кто же тебя научил всему?       — Я не ученая, я рожденная. Чему-то мать выучила, сколько успела. Остальное сама… Хочешь жить — умей вертеться, — ведьма замолчала, принялась перебирать тонкими пальцами сухую траву, а потом неожиданно заявила: — Она снилась мне сегодня.       — Мать?       — Да. Гроза ночью была. Она часто мне в грозу снится.       — Ты потому плакала?       — Собирайся, наемник, — Селена отбросила траву, решительно встала на ноги и пошла спускаться вниз, в житницу. — Нам ехать пора. Зайца своего на привале свежевать будешь.

***

      — Должен быть здесь мост, — упрямо заявил Вель, глядя на плавное течение реки. — Я у местных из той деревушки уточнял.       — Был да сплыл, — хмыкнула я. — Придется выше по течению пройти, поискать брод.       — Время потеряем, не успеем до захода солнца в город добраться.       — В лесу заночуем, значит.       — А как же дух?       — Сегодня последний день. Лютовать будет пуще прежнего. Лучше раньше на привал встать, подготовиться, а то в дороге застанет — тяжко придется.       Вель не стал отвечать, кивнул молча и направил своего коня вдоль берега выше по течению. Я удивленно приподняла брови, но двинулась следом.       До заката было далеко, однако день угасал. Солнечные лучи удлинялись, ласково грели веки, ложились в высокую траву, золотили песок на дороге под лошадиными копытами. Конь мой шел степенным шагом, и мерное покачивание в седле усыпляло. Воздух свежел, готовясь лечь в поля туманом.       Воспоминания о ночном кошмаре почти поблекли в памяти, уже не тревожа мой разум. Сколько раз мне снилось это и сколько раз еще приснится? Кажется, отголоски той грозы будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь, и с этим придется просто смириться.       Я глубоко погрузилась в свои мысли и даже не сразу заметила, что что-то не так. Допевали свои песни птицы, шмели жужжали, деловито снуя от цветка к цветку, в реке изредка плескалась рыба, но какого-то звука явно не доставало. Стоило мне об этом задуматься, как до меня дошло.       — Эй, наемник.       — М-м-м? — он повернул ко мне голову.       — Ты молчишь, что ли? — подозрительно прищурилась я.       — Молчу, кажется, — неуверенно кивнул он.       — Не знала, что ты умеешь.       — Вот вы, бабы, странный народ. Говорю — ей обидно. Молчу — тоже не нравится.       — Да не обидна мне твоя болтовня, вот еще. Подозрительно просто. Знаешь, был у меня конь, дурной на всю голову. На выпасе скакал, как ненормальный, вместо того, чтобы траву щипать. Конюха все норовил лягнуть, когда тот ему копыта чистил. А один раз куснул Агвидова мытаря, когда тот ко мне с грамотой сунулся. Ох, и крику было…       — Ты к чему это, ведьма?       — Да к тому, что в один день он смирным стал, конюху вычесать себя дал, на выпасе ходил кругами, понурив голову. А через день издох.       — Вот спасибо, обласкала, — фыркнул Вель. — Со скотиной меня сравнила.       — Тревожусь просто, не заболел ли ты часом, раз язык за зубами держишь?       — Держу, а ты и радуйся.       — Да вот надо бы, а мне все равно тревожно.       — Открою рот, опять тебя, нежную, задену, а я бабских слез на дух не выношу.       — Так можно же нормально поговорить.       — Не замечал за тобой любви к пустому трепу, — усмехнулся наемник.       — Для тебя разговор без оскорблений — пустой треп? Ты что, со всеми людьми общаешься так же, как со мной?       — Нет, конечно. Но ты ж и не человек, сама говорила.       — А ты? — кажется, мой вопрос поставил его в тупик.       — Что ты имеешь ввиду? — осторожно протянул он.       — Да нос твой зажил больно быстро. А ведь били тебя ретиво, они это умеют. Но ты на следующий день со сломанными ребрами уже на лошади скакал.       — Ты же мне сама гадость какую-то пить велела.       — Не гадость, а отвар целебный. Только и он сломанные ребра за одну ночь не срастит.       — Сколько себя помню, всегда на мне все заживало, как на собаке, — отмахнулся наемник.       — И ты никогда не интересовался, почему так?       — Не у кого было интересоваться. Родителей я своих не знал. Рос там, где за лишние вопросы могли и в зубы дать.       — Тебя часто били? — я постаралась, чтобы голос звучал равнодушно, но не получилось, кажется.       — Ты меня жалеть вздумала, ведьма? — прищурился Вель.       — Отнюдь. Удивляюсь просто. Раз за лишние вопросы в зубы давали, то отчего улыбка у тебя такая…       — Какая? — взгляд его сделался лукавым.       — Белозубая, — вывернулась я.       Он отвел глаза, рассмеялся бархатно и покачал головой.       — Брось, Селена. Мы с тобой дело сделаем и разбежимся по разные стороны. Ты потом про меня и не вспомнишь.       — А ты про меня.       — Это вряд ли. Ты мне до конца жизни в кошмарах являться будешь.       — Ты же не боишься меня совсем, Вель. Все боятся, но не ты.       — А как же стражник твой?       — Вадим? Я дочь его спасла. Он благодарность ко мне испытывает, да и все. А ты ведь и по зубам от меня получал. Знаешь, что я могу с тобой сделать.       — В том то и дело, Селена, — вздохнул он. — Что не можешь, — и пришпорил коня, вырываясь вперед и скрываясь среди молодых дубов, которые почти вплотную подступали к реке. Я только сейчас заметила, что мы доехали до леса, а значит, пора искать место для привала.