Веледар

      Ведьма взлетела вверх по ступеням и столкнулась с Велем нос к носу, а точнее ткнулась лицом в его грудь, отступила тут же, встречаясь с ним взглядом. — Ты поела уже? — удивился наемник. — Не совсем. Новость такую узнала, от которой кусок в горло не лезет. — Так пойдем, поведаешь, — он взял ее за руку и в сторону их комнаты потянул. — Нет-нет, — Селена мотнула головой. — Нам к бугровщику. — Я проверил его. Спит, как младенец. — Вот я и разбужу. Пару вопросов задать ему хочу. — Подожди.., — Вель удержал ее, когда она в соседние покои двинулась, мягко развернул лицом к себе. — Нам ехать скоро, а ты проводника взять хочешь, я не знаю, когда мы в следующий раз одни останемся, — он замялся, закусил губу, слова подбирая. — Я хотел спросить у тебя кое-что… — Так спрашивай. — Тут и будем беседу вести? Или все же в комнату зайдем? Ведьма пожала плечами и толкнула дверь. Прошла вглубь покоев, до окна, развернулась, вопросительно на наемника уставившись.       Он вошел следом, затворил дверь и щеколду задвинул. Ведьма удивленно приподняла бровь, но говорить ничего не стала.       Вель присел на лавку, стал ладони потирать, не зная, как приступить к разговору. Странно, раньше он за собой такого не замечал: обычно ляпал все, что на ум пришло, не утруждая себя подбором слов. — Ты у Демиры дар забрала, — наконец, неуверенно протянул он. — Ах, вот в чем дело. Да, забрала, хотя убивать не стала. — Народ не удивился совсем… — А чего им удивляться? Они разбежались все с берега, Демиру после тех событий больше никто не видел. Сомневаюсь, что они допускают мысль, будто я ее в живых оставила. Да и все равно им, понимаешь? Была одна ведьма, пришла другая на ее место, кусочек-то лакомый. — То есть они думают, что ты просто на ее место метила? — Да. Поэтому судьба Демиры их особо не волнует. Главное, чтобы была ведунья, помогала. А уж Демира это будет или еще кто — вопрос десятый. — Но они же почитали ее. — Кажется, ты слишком хорошо о людях думаешь. Иногда они этого не заслуживают… Народ почитал старых богов, а теперь им на смену приходят новые, и народ почитает и их тоже. — Как ты это сделала? — внезапно выпалил он свой главный вопрос, уставился на ведьму испытующе, будто был шанс ответ по ее лицу прочесть, если она его сейчас лесом пошлет.       Селена вздохнула обреченно, и Вель понял, что она ждала этого вопроса. Ждала, но надеялась до последнего, что он не спросит. А он этих ожиданий не оправдал, конечно, хотя даже сам себе объяснить не мог, зачем ему знать это. Что изменилось с того момента, как она забрала дар не у мертвого, а у живого человека?       Мысли вихрем носились в его голове, а ведьма все молчала, сверлила взглядом стену, будто взвешивала в уме какое-то важное решение. Наконец подошла ближе и села на лавку рядом. — Дары только у мертвых забирать можно, это все ведают, — заговорила, все еще в стену глядя, а не на него. — И прежде, чем я расскажу тебе, пообещай, что все так и останется. Это опасный дар, никому про него знать не следует. Я хранила его долгие годы. Думала, что никогда не приму.       Вель покосился на ее бусы, в центре которых теперь длинной каплей висел поблекший, треснувший камень. Спросил: — Почему же ты изменила свое решение? — Ты же слышал Демиру там, на берегу. Отпусти я ее, она бы снова за старое принялась. Нельзя так, никому не позволено жизни у людей отбирать безнаказанно. — Я отбирал, — в этих его словах прозвучал горький вызов. Мол, слишком ты ведьма добрая да справедливая. Сколько я язвил, сколько выводил тебя, и то пару раз по зубам получил всего. Другая бы убила, наверное, а ты терпишь. Вот такую несправедливость, какую Демира здесь учинила, не стерпела. А я что?       Вель усмехнулся про себя собственным мыслям, опуская взгляд, и заметил, что они с Селеной сидят так близко, что бедра их почти соприкасаются. И это недокасание вдруг показалось почти невыносимым. Он отвернул голову и стал в другую сторону смотреть. — Это твое дело, наемник, — тем временем ответила она. — Твои бесы, и тебе с ними жить. Не мне тебя судить, я сама на банду разбойников лешего натравила, хотя мы уйти могли. — Не могли, — он упрямо сжал губы и на нее в упор посмотрел. — Не ты, так я бы их на тот свет отправил. Они ведь тоже могли убежать с деньгами твоими, не брать лишний грех на душу. Но не захотели. — Что ж, тебе не пришлось их убивать, радуйся. — Мне не привыкать. Ты же ничего обо мне не знаешь. А вдруг я куда хуже, чем и те разбойники, и Демира вместе взятые? Если бы не хозяин лесной, я бы убил тех людей. — Зачем? Этот простой вопрос поставил Веля в тупик. Будто ребенок малый спросил у него, почему ветер дует? Потому что деревья качаются. — За тебя, — сказать это оказалось не так уж сложно, во всяком случае проще, чем смириться с новым мироощущением: он готов убить за нее, даже если она не прикажет. И когда же это стало новой правдой в его мире? — Ставишь жизнь одной ведьмы превыше жизней простых людей? — А если и так? — Что же изменилось, Вель? Ты ведь ненавидел меня, презирал. Тебя ведь продали мне в рабство. Что произошло? Десять дней назад он бы щедро заплатил тому человеку, который бы поведал, что такого должно произойти, чтобы наемник захотел защищать и оберегать ведьму, заботиться о ней. И если бы он услышал всю эту историю из чужих уст, расхохотался бы рассказчику в лицо. Или сломал бы ему нос. — Я не знаю, правда, — Вель натянуто улыбнулся ей, пряча за этой гримасой свое смятение. — Просто… Ты произошла. Ворвалась в мою жизнь, как ураган, с этими твоими глазами. Зелеными, как молодые листья. Глубокими, как омут. Вот я и тону теперь. Да еще и радуюсь этому, как дурак.       Селена молчала, недоверчиво вглядываясь в его лицо, снова, кажется, ища подвох. Но никакого подвоха не было. Не на этот раз. — Не ты пленила меня, — снова заговорил Вель. — Хотя, как я недавно выяснил, для ведьмы это пара пустяков. Не ты увезла меня в чужие земли, не ты избивала, заставляя подчиняться. Но злился я на тебя, хотя благодарить должен был, что вытащила оттуда. Почему, не расскажешь? Там ведь были другие рабы, куда меня покладистее. — Агвид сказал, что ты хорош в бою. А я.., — она замялась. — Мне Вадим предлагал с ним в этот путь идти. — Так что ж ты отказалась? — У него семья. А у тебя глаза такие были… Как у загнанного зверя. И я поняла, что если не заберу тебя оттуда, там ты и сгинешь. Сломают. А не сломают, так убьют. — Пожалела, значит, — горько усмехнулся он, будто ожидал другого ответа. — Нет, — фыркнула она. — Просто как увидела тебя, избитого и грязного, сразу голову потеряла. Поняла — жить без тебя не смогу.       И Вель рассмеялся, вполне себе искренне, хотя где-то в душе шевельнулся подлый червячок сожаления, что ее слова — всего лишь шутка. — Ты бьешь меня моим же оружием, ведьма, — заметил он. — С кем поведешься, от того и наберешься, наемник, — Селена не осталась в долгу. — Дурной пример заразителен. — Я сам дурнее всякого примера. — Рада, что ты это осознал. — Осознал, покаялся и смирился. А теперь расскажи мне про дар. — Хорошо, — Селена неожиданно покладисто кивнула и сложила руки на коленях. — Расскажу тебе, как мать моя мне рассказывала. А там сам решай, верить или нет… И она заговорила тихим голосом, как по заученному, будто и вправду ей эту историю вместо сказки на ночь повествовали, а Вель сидел рядом, и думал о том, что готов слушать ее и слушать. Лишь бы она была рядом, вот как сейчас. Или еще ближе…

***

      Жил был один колдун, и был он очень могущественным. Дары умел у умерших забирать и много чего еще. Вот только все ему было мало, жадность обуяла, и чем сильнее он становился, воруя чужие дары, тем больше ему хотелось.       И вот проведал как-то этот колдун про полудницу, что она людей наказывает, когда те не чтят ее законов. Заработался, например, человек в поле. Уж полдень, и солнце в зените, а он все жнет колосья и на межу не торопится. Выходит тогда полудница в одеждах своих белоснежных, и волосы ее пламенные развеваются за плечами, неба касаясь. А человеку дурно становится. Кружит она ему голову и уши натирает до красноты или шею, так, что они горят потом жгучей болью. Падает человек прямо в поле, лишается чувств. А потом, как в себя придет, не знает, с какой стороны за серп браться. Или как лапти вязать. Или как лошадей подковывать.       Смекнул колдун, что полудница в наказание дар забрать может у человека, да только человек тот жив остается и не подозревает ничего, все на солнечный удар списывает. И уж очень колдуну захотелось заполучить такую способность, ибо конца и края тогда не будет его силе, и никто не осмелится вызов ему бросить и в его могуществе усомниться. Даже цари да князья перед ним на колени падать станут, целуя подол его одежд.       Очень колдун воодушевился от этих мыслей и стал думать, как у полудницы эту способность украсть. Ходил по деревням и селам, все расспрашивал людей, которые полудницу встречали, да только они не помнили ничего, окромя жара нестерпимого, будто солнышко с небосвода спустилось да прямо на голову улеглось. Колдун серчал, бесился, но затеи своей не оставлял, пока однажды в одной деревне не наткнулся на девочку.       Девочка та любопытная была, как сорока. Наслушалась бабкиных рассказов да захотела полудницу сама увидеть. Полдень почти наступил, люди с поля убрались, а она в высокой траве схоронилась, стала ждать.       И вот солнышко в свой зенит прикатилось, запекло нещадно, и увидела девочка высокую женщину необычайной красоты в белых одеждах. Шла та женщина по полю да несла в руках большую сковороду — колосья спелые от жаркого солнца прикрывала. Глаза у нее белые-белые были, ни зрачка, ни радужки, а за плечами развевались пламенеющие волосы.       Девочка обомлела от такого зрелища, высунулась из травы, чтобы получше рассмотреть. Тут ее полудница и заметила. Погрозила пальцем и молвила: — Негоже закон мой нарушать и в полдень мое поле осквернять. Наказать бы тебя надо как следует, но мне скучно сегодня. Развлечешь меня — отпущу с миром.       Девочка отвечать не смела, только молча кивнула, разинув рот, а полудница дальше продолжала: — Я люблю плясать на досуге. Коли меня перепляшешь, домой к вечеру вернешься. А коли нет, ослеплю тебя за твое любопытство на один глаз.       Испугалась девочка, да делать нечего, стала плясать с полудницей на поле среди ржаных колосьев. Час плясала, и два, и три, а солнце все в зените сидит, никак не укатывается, и полудница знай себе над полем бабочкой порхает и хохочет. Весело ей, а у девочки уже нога за ногу цепляется от усталости, по лбу пот градом катится, а горло сушит, будто песка в глотку натолкали.       И вот, когда силы уже совсем девочку покинули, упала она на поле, сминая колосья, и застонала: — Не могу я больше! Полудница, отпусти меня домой к матушке и батюшке. Никогда я не стану больше в поле в твое время приходить. — Экая ты хитрая, — снова погрозила пальцем полудница. — Это что ж получается? Я тебя за просто так должна домой отпустить? — Не за просто так, — обрадовалась девочка. — Отдам тебе вещь свою любимую, батюшкин подарок. Дорогая вещь, красивая, — с этими словами девочка вытянула из своих волос гребень серебряный и протянула полуднице. Наклонилась та к девочке, чтобы подарок получше рассмотреть. Гребень и впрямь красивый был, играл на солнце, вот и отразил свет, от самой полудницы идущий, ей же в глаза. Вскрикнула она, за лицо схватилась, завыла, поливая колосья слезами горючими, отчего те истлевали и пеплом осыпались тут же. Девочка смекнула, что лучшего момента для нее и быть не может. И дала деру до самого дома.       Там то и выяснилось, что двое суток минуло, как она пропала. Искали ее с собаками по всем окрестностям, да безуспешно. А как сама явилась, родители затискали ее в объятьях, историю про полудницу выслушали, да не поверили. Но в поле больше не пускали, от греха.       А колдун вот поверил в рассказ девочки и тут же смекнул, что ему делать надо. В тот же день нанял он кузнеца и приказал сковать для себя доспехи серебряные, а как доспехи были готовы, надел их, сверху плащом прикрыл и пошел в то самое поле.       Пришел, стал ходить да колосья между собой путать. Жарко в доспехах было на палящем солнце, но колдун упорный был и терпел, обливаясь потом. Много колосьев он запутал, а потом схоронился и стал полудницу стеречь.       И вот солнце в зенит прикатилось, и явилась ему огненная дева невиданной красоты. Увидала она, что колдун на ее поле натворил, ужаснулась. Кинулась распутывать да поправлять.       А колдун тут как тут. Встал он из травы высокой во весь свой немалый рост, молвил: — Ну, здравствуй, полудница. Долго я тебя искал и нашел наконец. Посмотрела на него дева, нахмурилась, рассердилась. — Ты, значит, мои колосья путал?! Да еще и в полдень поле мое оскверняешь! Не сносить тебе головы!       Ринулась она к нему, полыхая праведным гневом, а колдун плащ свой с плеч скинул и предстал перед ней в ослепительно-серебряных доспехах. Свет полудницы от серебра отразился и ударил ей в лицо нестерпимым жаром, выжигая глаза.       Упала она на колени, заслонила лицо ладонями, а колдун все напирал на нее, и отраженный свет жег ей руки и грудь. Совсем уж он близко подобрался. Совсем почти погубил полудницу и руки жадные тянул, чтобы дар ее забрать, как вдруг…       Девочка та любопытная была, как сорока, но отнюдь не дура. Когда колдун ее про полудницу расспрашивал, смекнула она, что к чему, и в тот день следом за ним тихо кралась до самого поля, а там на меже схоронилась. Жаль ей стало полудницы, да к тому же девочка вину перед ней ощущала, что чуть не ослепила. А полудница ведь у них хорошая была, за полем ухаживала, и поле из года в год урожай давало богатый.       И вот когда колдун латной рукавицей схватил уже полудницу за горло, девочка выскочила из своего укрытия и окатила его варом сосновым с ног до головы.       Поблекли сияющие доспехи, помутнели, и полудница тут же выпрямилась во весь рост, головой в небо упираясь. Простерла она длань свою над головой колдуна, и тот вспыхнул, как колос сухой, закричал истошно.       Девочке страшно стало. Упала она на землю да глаза зажмурила. И лежала так, пока крики колдуна не стихли и полудница не молвила: — Открой глаза, девица. Не бойся, не обижу. Ты меня спасла.       Девочка любопытная все же была. Приоткрыла один глаз, затем второй. Затем во все глаза уставилась. Не было больше в поле никакого колдуна, только пятно почерневшее на земле. А в центре того пятна — маленький черный камушек.       Полудница наклонилась над тем камушком, подобрала его, в ладони покатала. — Вот и все, что от жадного колдуна осталось, — молвила она. — Только маленькое черное сердце. Я отблагодарю тебя, девица. Подойди ближе ко мне.       И девочка подошла, хотя страшно было, аж поджилки тряслись, но она была не только любопытная и умная, но еще и храбрая. А полудница положила свою ладонь ей на сердце, не обжигая, а грея ласковым теплом, и сказала: — За храбрость твою дарую я тебе и твоим потомкам способность повелевать огнем. Покуда будут храбрые сердца в твоем роду, дар мой не иссякнет. А это, — полудница показала снова на камушек, лежащий на ее ладони. — Другой мой подарок, за ум твой острый. И пользоваться им надо с умом. Сможешь у людей дары их забирать, как я, да смотри, не зазнавайся. Помни, что с колдуном случилось. Опасный это дар, и передать его детям твоим в твоей же воле будет. Захочешь — отдашь, не захочешь — в могилу с собой унесешь. Будь мудра в своем выборе.       Только молвила это полудница, как тут же исчезла, растворилась в солнечном свете, будто и не было ее вовсе. А девочка камешек к губам прижала и прошептала тихо: — Принимаю дар твой, полудница. И пошла домой. И с тех пор дружбу с огненной девой водила. Каждую неделю в поле подношения делала: то хлеб, в чистую косынку завернутый, то крынку молока. А как пришло ей время умирать, завещала дар старшей дочери, а та своей дочери. И так и передается этот дар по женской линии и по сей день, и цепь не прерывается. И берегут потомки дар этот от чужих жадных глаз и рук пуще собственной жизни…

***

      Я умолкла, и наемник молчал тоже, задумчиво теребя рукав своей рубахи, обдумывая все, что я рассказала. — Вот так, — вздохнула я, чтобы прервать эту неловкую тишину. — Хочешь — верь, хочешь — нет. — А ты сама веришь? — У меня выбора нет. Как сомневаться в этом, если оно во мне? И ты видел: огнем я повелеваю и дар у Демиры тоже отобрала. — Знал я, что ты не простая ведьма… Но чтоб настолько. Получается, ты потомок той девочки? — Так мать говорила. И я думаю, что это правда. — То есть способность огнем управлять — это… — Да. Дар только моего рода. — А есть ли еще кто в твоем роду? Мать твоя ведь… — Умерла. И я была ее единственной дочерью, а о другой своей родне знать ничего не знаю. Людей, с огнем управляющихся, не встречала больше. Дар из сердца колдуна тоже мне достался, как ты понимаешь. И об этом молчать следует.       Наемник серьезно кивнул, а затем потянулся, сжал мою руку в своей ладони и пообещал: — Пытать будут, а не скажу. Можешь мне верить. — Уже доверилась, Вель. Никому этого прежде не рассказывала. Лучше вообще забудь то, что услышал. Опасное это знание, и пытать за него будут, не сомневайся. — И ты во мне не сомневайся. Боль — это всего лишь боль, и меня она не пугает. Есть вещи куда страшнее. — Неужели тебе страх не чужд? — я прищурилась глядя на него. — Ты же даже в лесу не боялся, когда леший лютовал. Я сердце твое слышала. — Ты рядом была, — он перевернул мою руку ладонью вверх, стал пальцем узоры какие-то выводить. — А вот на берегу, когда я от зелья твоего очнулся и понял, что ты с Демирой одна воевать ушла… Вот тогда мне стало страшно. — Договор наш в этом случае… — Да причем тут договор?! — внезапно вспылил он, бросая мою руку. — Извини, — тут же совладал с собой, встал с лавки, и я поняла, что откровенные разговоры между нами на этом закончились. — Что за новость ты мне сообщить хотела? Новость? Ах, да, новость. Пока мы беседовали, я совершенно забыть успела, где мы и куда идем. А главное — почему Вель идет со мной. — Я узнала, что Дмитрий и есть тот самый землепроходец, который мне в провожатые обещан был. — Да ну? — Вель развернулся ко мне и удивленно изогнул хищную бровь. — Так это хорошо же? Парень он неплохой, вроде… — Не знаю. Не нравится мне, что он то бугровщиком, то землепроходцем называется. — Да какой же бугровщик в здравом уме в своем занятии признается? — Нам же он рассказал. Хотя ты его перед этим по полу валял и мечом в него тыкал. — Согласен, странно это. Так что, будить его пойдем? — Постой… Рука опять разболелась, — я тоже встала с лавки, принялась в своей сумке копаться в поисках нужной травы. — Может, к лекарю? — тут же взволновался наемник. — Да брось. Ушиб же простой. Назавтра заживет совсем, сейчас вот только арнику отыщу… И бугровщику заодно примочки на руках обновлю. Да и тебя еще раз осмотреть не мешает. — У меня уже все прошло, сударыня-ведьма, — Вель попятился к двери, стал щеколду нащупывать. — Не надо мне никаких примочек… — Стоять! — рявкнула я, доставая нужную траву. — Не паясничай. Задирай рубаху. — Да правда прошло уже все, — ответил он на этот раз абсолютно серьезно.       Из нас троих наемнику досталось меньше всех. Дмитрий его только в бок ударить умудрился, и ранним утром, когда я его осматривала, там был большой черный синяк. Вель сказал, что это ерунда, и я согласилась тогда, ибо с ног валилась от усталости. Но теперь-то стоит обработать все как следует. — Задирай рубаху, — снова повторила я, полоща руки в умывальнице, и на этот раз он подчинился.       Я подошла, наклонилась немного, рассматривая его ребра с правой стороны. Ничего. Чистая, загорелая кожа и бугрящиеся мышцы под ней.       Не веря своим глазам, я ухватила его за рубаху и ближе к окну подтащила. Может, синяк побледнел просто, но чтоб совсем сошел… За несколько часов да без всяких настоев и примочек?       Я тронула его кожу рукой. Теплая, живая, настоящая. Наемник тут же втянул покрывшийся мурашками живот, сказал: — У тебя руки холодные. — Где синяк твой? — я разогнулась во весь рост, но все равно пришлось голову задрать, чтоб в глаза ему посмотреть. — Я же тебе сразу сказал, что все прошло, а ты не верила. Все, налюбовалась? — Не могло оно пройти! Ты кто такой, наемник? — И жнец, и чтец, и на дуде игрец, — хмыкнул он, опуская обратно свою рубаху. — Человек я, кто ж еще. — Не может на простом человеке все заживать так быстро. Не ври мне! — прикрикнула я. — Я не вру! — он тоже повысил голос. И уже тише добавил: — Сколько себя помню, всегда таким был. Мелким с пацанами дрался до кровавых соплей. Они всей гурьбой на меня наваливались, роняли в пыль, ногами избивали… А через день-два я как новенький. Нос мне ломали раз двадцать, уши — еще больше. Пока искусству воинскому обучался, все было: сломанные ребра, выбитые зубы, раздробленные пальцы и колени… А у меня даже шрамов не осталось. Хочешь знать, кто я? Так я сам не ведаю. — Почему же тебя били так? — только и смогла спросить я. — Били за язык мой, сама же понимаешь. Я родителей не знал, рос в приюте у нашего ярла. Там после войны много мальчишек было. Задирали друг друга. Драки даже поощрялись. А я в детстве доходящий был. Ростом ниже всех и тощий, как оглобля. И вот они мне слово, а я им десять. Не умел молча обиду глотать, вот и получал. Нас обучали всему: мечом махать, из лука стрелять, по следу ходить… Готовили воинов элитных в личную дружину князя. И я лет с двенадцати уже начал всем отпор давать, хоть трое их было, хоть пятеро… Справлялся, и со мной связываться перестали. — Как же ты в плен угодил, если служил у ярла? — Так нас потом по разным гарнизонам послали. Велели местных обучать. Будто ярл наш готовился к новой войне. Я почти на самую границу попал. И тут Агвид твой явился с немалым войском. Объявил, что деревня под его защиту, мол, переходит, подать стал требовать… Дальше ты знаешь, — он помолчал немного, а потом в глаза мне заглянул. — Ты же умная, ведьма. Скажи, что со мной не так? — Я не знаю, Вель. Я никогда с таким не сталкивалась, мне жаль. Это не похоже ни на заговор, ни на проклятье… — А на дар? — Не бывает таких даров. Дар — это умение или ремесло. А тут другое что-то… Извини, что я так… — Ничего, — наемник кивнул головой. — Я тебя понимаю. Сам об этом часто думал. Хотя жаловаться мне на что, но всегда казалось, что я неправильный какой-то. — Добро пожаловать в мой мир, — пожала плечами я. — Будь как дома, но не расслабляйся, у меня тут далеко не радужно. Люди боятся того, чего не понимают. Иногда просто глаза отводят, прячутся. Иногда пресмыкаются. Но гораздо чаще стремятся уничтожить. Просто на всякий случай. — Только не говори, что тебя тоже… — Били? Нет. Всего-навсего чуть живьем не сожгли. Мои же селяне. В моем же доме. Он замолчал, ошарашенно на меня уставился. Я подмигнула ему, улыбнулась мрачно. — А ты как думал, наемник? Что я как сыр в масле катаюсь? Отнюдь. Впрочем, не будем больше меряться, у кого детство тяжелее было. Пошли лучше бугровщика нашего будить…