Признания в любви

      — Ты мне нравишься, — Война хищно облизывается, щурит светлые глаза с красной паутинкой лопнувших капилляров. — Мне бы хотелось тебя убить.       Чужие губы кривятся в тонкой усмешке, не слишком заметной со стороны. Как обычно — левый уголок приподнят чуть выше правого, и складка тенью ложится на смуглую кожу.       Загрязнение знают, что это самое пламенное признание в любви, которое можно было бы получить от Войны. Война знает, что это самое яркое проявление радости, которое можно было бы получить от Загрязнения.       У них всё не до конца и в то же время на разрыв, на грани собственных возможностей.       — Ты мне нравишься, — голос Загрязнения тихий, как утечка газа из пробитого баллона. — Мне бы хотелось утопить тебя в нефти.       В ответ сверкает улыбка. Ослепительно ярким, почти звериным оскалом, и с алых, вымазанных то ли помадой, то ли свежей кровью губ слетает хрипловатый смешок.       Война знает, что её шальные, сумасшедшие и до металлического скрежета неправильные чувства взаимны. Загрязнение знают, что улыбка Войны это брошенная в бензин спичка, а в эпицентре последующего взрыва они всегда оказываются вдвоём.       Их мир окрашен маслянисто-радужными пятнами и сладковато пахнет порохом, низко гудит сотнями тысяч моторов и вспарывается пулеметными очередями. Всё, что остаётся — сделать шаг навстречу друг другу, потому что иначе просто не получается. Сплестись, склеиться, сплавиться, хотя бы на короткий промежуток времени. И пока всё вокруг горит и захлебывается нечистотами, так приятно забыть обо всех делах, насладиться мгновениями мнимой свободы. Красное на чёрном. Идеальный коктейль, венец цветовой гармонии, фигурными разводами расползающийся по коже.       Потом, когда лопнувшая пружина времени подстегнет, заставляя вспомнить, кто они и где они, когда запах горелого пластика немного выветрится и стихнет грохот барабанов, Война задумчиво вплетет пальцы в белые волосы Загрязнения, пачкая пряди кровавым кармином.       — Когда-нибудь я всё же убью тебя… Ладонь Загрязнения ляжет на её щеку, оставляя густой мазутный след.       — Когда-нибудь обязательно.       И Война, и Загрязнение хорошо знают, что это «когда-нибудь» не наступит, ведь у них всегда так — даже отпустив себя, позволив творить что угодно, не получится уничтожить друг друга. Но… в глубине их это более, чем устраивает.