Азалии

      Он обезумел, сошел с ума еще до того, как начал считать лепестки азалий, зарываться в нераскрытые бутоны пальцами и превращать их в кровавое нечто, имитируя нежные прикосновения. Еще до того, как покрылся ледяными ожогами, вспоминая холодный взгляд. До того, как впервые услышал не свой надрывный голос в собственной голове.       Он не мог быть в здравом уме.       Потому что все, что он сейчас делает — чертово сумасшествие.       -Ваше Величество?       Оно тянется изнутри натянутыми струнами боли, надрывается, пытается выдрать каждое мгновение его изничтоженного благоразумия.       Это блядское чувство.       Его конечности превратились в соль, они тают, становятся следами белоснежных кристаллов на чужом теле, корябают кожу, оставляя разрывы ткани, заляпанные алыми разводами воспоминаний.       Альберу плачет прикосновениями.       Он ослеп, вырезал спектр чувств, прошелся клыками по мякоти слуха, изничтожая в себе возможности к пониманию. Возможности к ясности восприятия.       Это тощее тело, эти тонкие руки, сцепленные в повешенном жесте над махровыми горящими волосами. Пламя не жжется, поразительно нежно ласкает слегка задевающее их запястье.       И в пору было бы задуматься, разомкнуть свои губы, попытаться ответить, самому осознать, что ты, блядь, вообще делаешь. Но взгляд Его Высочества поразительно пуст.       Альберу кажется себе несуществующим. Его касания призрачны, нереальны, обманчивы. Он не вжимает ломкие кости в стол, не лезет ладонью под ткань выглаженной рубашки, не дышит надрывисто, цепляя мочку уха зубами.       Все это Кейлу просто кажется.       Кейлу кажется эта боль, тупыми волнами бьющая по спине, вгрызающаяся в сжатые надломленные хрящи и в истерзанную хваткой шею, боль, ядовитыми ранами цветущая на ключицах и записанная вспышками вскриков на бледных губах.       Перед ним высокий потолок зала для совещаний, неброский, многогранный, разрисованный бесконечным количеством фресок, и все это падает отпечатком на дне его глаз, застывших от приступа паники в секундном бессилии.       А что он вообще может сделать, не причинив Его Величеству боль?       А Альберу любить так и не научился, и Таша откровенно им полностью разочарована. Он знает, слышит ее слезливый крик у себя под черепом и губами впивается в белоснежное горло, задевает кожу зубами, дразнит, тянет, кусает, оставляет почти черные метки — сгнившие лепестки.       Иллюзии тянутся между пальцами, обволакивают ребра царапающими жестами, проникают под кожу с яркими желаниями, заставляя выгибать спину в слабой попытке сопротивления.       Кейл уже даже кричать не пытается.       Альберу везде, множится на бесконечные составляющие тактильной памяти, уродует мысли, уродует воспоминания, оставляя лишь красные полумесяцы от впившихся в бедра ногтей. Альберу не слышит, не видит, не ощущает. Он только чувствует, и это сводит на нет все королевское самосознание.       Азалии пляшут на животе багряными синяками, ломают сухие стебли в самоубийственном поползновении в секунде от влажных губ.       Кейл беспомощно хватает ртом воздух, ставший совсем бессмысленным, потому что Его Высочество дал ему все, кроме блядского поцелуя. Он выход не ищет, не сопротивляется, гвоздями вбитый лежит, ожидая намека на понимание.       Кейл готов терпеть боль вечность, если только Альберу хоть раз коснется его губ своими.       Это даже не смешно, потому что Его Величество больше интересуют бусины скомканного позвоночника, и повелительное желание заставляет Кейла лбом упереться в стол. Ногти царапают дерму, терзают плоть, вспарывая белый холст, оставляя параллельные линии не-сосуществования, смазанные легким движением холодного языка.       Иногда Его Высочество вкрай обесчеловеченный.       Мысли теряются под коркой остервенело сорванных ожиданий, стонами текут по радужке чуть закатанных глаз. У Кейла все тело сводит от этой грубости. Он может только растоптанными цветами безвольно вздрагивать от дуновения жаркого дыхания на своих плечах, пока Альберу в пастельных тонах блуждает, выписывая холодными перстнями штрихи вязкого помрачения.       Горячечные пальцы с ледовыми оковами пластин скользят вниз, стягивают сети брюк, пропарывая дыры в реальности, потому что даже Кейлу это кажется правильным. Правильно — вот так к нему прикасаться.       Головоломка рушится, несъезженными частями соединяется где-то внутри, под мясом и внутренностями, где кровь перемешалась с пустотой едким привкусом плесени.       Сухо, болезненно, невыносимо. И удивительным образом устраивает их обоих.       Кейл весь разбитый, разъеденный жгучими синяками, бракованный почти в той же степени, что и Его Величество, хрипит не-имя в ставший горьким от страсти воздух.       Кровь на вкус, как сладкий солоноватый озноб с толикой отчаяния, желчью пускающейся с языка. Ни капли не металлическая. Ссыхающаяся приторно-мерзким запахом между деснами.       И Альберу весь — сплошной кровавый след от истерзанной раны посреди хладного тела Кейла.       Его теплые руки змеями ползут к животу, утягиваются к изнеженности, хватаются клыками, заставляя дрожать и трястись, сгорать снова и снова в безбожном отражении фресок лакированного стола.       Еще чуть-чуть, и он задохнется, выкашляет сердце, пробивая пути сквозь горло, лишь бы не ощущать этого болезненного сердцебиения, гнилого накатывающего стука, эхом пробивающего кончики дрожащих пальцев.       Альберу, блять, только соль на своих губах и чувствует, лезущую в ранки в разрывах кожи и тихих всхлипов. Узко, влажно и так горячо, что ладони на бедрах давно превратились в угли, оплавились горьким воспоминанием о падающих лепестках.       Его мир насквозь пропах этими стойкими ароматами.       Кейл тянет руки в пустоту перед заплывшими от слез глазами, и обезболено улыбается, соприкасаясь с Его Величеством. Альберу пробирает, раздирает по миллиметрам от этой слабости, и он тянет на себя изорванный холст так, чтобы теперь их лица не исчезали. И Кейл хватается за склоненную шею, вскидывает ноги на чужую талию, прижимаясь теснее и почти безысходно ближе.       Ему надо именно так, тактильно до неконтролируемой дрожи, чувственно до вспышек в уголках изучающих глаз.       -Ваше Величество,- он зовет его на выдохе, проваливаясь в блестящие темные омуты.       Кейл знает, что внутри у Альберу бутоны, прошитые корнями сквозь разум вырезанных полей отчуждения, и сам уголка его губ касается.       Мимолетно и трепетно. Как омраченные лепестки, сорванные колыбелью.       Кейл боль ненавидит.       И не может ей откровенно сопротивляться.