Take me back on home

KONGOS — Take Me Back

      Не одну ночь, не один день.       Не один месяц, не один год.       Ни один век> <Совета преследуют кошмары.       Темный призраки прошлого, что настигают его во сне. А во сне он беззащитен.       Сколько литров крови социалист видел в жизни, столько же он видит и во снах, как наяву. И боль. Много боли.       И много гнева в его сторону. Что он виноват во всех этих жертвах. Что он помешался на всем, что хотел дать людям. Он сумасшедший, убивший семью ради своих не реализуемых идей, ради утопии, ради компромисса, к которому никогда не придет человечество.       Одни вспоминают его, как гениального новатора, гордо несущего знамя новых открытий, новых идей и целей. Другие же...       ... Как кровавого, как и его флаг, тирана.       Убивавший людей без суда и следствия, целыми семьями, закрывшийся за железным занавесом и ведя бурную политику по отношению к Западу. Холодная война так же сумела унести жизни за собой. Не смотря на победы во Вьетнаме, коммунизм насылал ужас в Камбодже. Афганистан раненой птицей билась в руках, надеясь на помощь, но эта война лишь выкачала последние силы из некогда могучей державы. Предали собственные дети. Или же просто их жадный до власти родитель не хотел отпускать никого из под своего уже ощипанного крыла.       А, будучи спящим, приходилось это все переживать по второму кругу. Его сны - отражения того, что было. Обратной стороны медали, а не того, что пишут в российских учебниках. Разум наказывает Союза за содеянные грехи, вынуждая чуть ли не поднимать руки к небу и просить несуществующую силу отпустить все это. Начать с чистого листа, либо покончить просто с этим. Большевик хочет жить дальше, но с такой обременительной ношей это даже ему не по силам.       Он просто не вылезет из этого болота. Не сможет, даже если очень захочет.       Один.

***

      Вечером сумерки поглотили улицу за окном. В отражении разве что сияет приятным, желтоватым светом гирлянда, поставленная на режим замедленного мерцания, чтобы в глазах не рябило. Сама комната пропиталась уютом, хоть ее освещением и была одна лишь гирлянда и настольная лампа. Все-таки когда за окном темно, почему-то хочется света по-минимуму. По крайней мере, Советскому Союзу.       Снаружи слышен скрежет снегоуборочной лопаты об асфальт. Снова дворник под светом фонарного столба будет снег с дороги убирать, чего нельзя было сделать днем из-за жуткой метели, из-за которой даже дети на улицу выйти не смогли.       Зима в преддверии праздника смогла разгуляться. Редко под Новый Год бывает хорошая погода, без противного дождя со снегом и градусами на термометре, уходящими в плюс. Но тут и природа, видимо, тоже решила сделать подарок. Наверняка Деда Мороза уже засыпали письмами с одной лишь просьбой прогнать совсем не зимнюю погоду с любимого праздника всех слоев населения.       Союз глубоко вздохнул. Хороший, однако, климат. Но вот в Сибири, если зима — то это зима с широким размахом, если лето — то лето как на Майями, а в Москве, когда на улице твориться что-то необъяснимое с осадками, уже даже забываешь, какое сейчас время года.       Но кто бы чтобы не говорил про вечные снега в России, он не везде, так как у этой необъятной тоже есть свои южные точки. А Совет столицу покидать не собирается. В прочем, как и его семейство. — Да, а вечером красиво снег фонари подсвечивают, — этот женский тембр голоса, то веселый, то спокойный, давно работал на мужчине получше всякого успокоительного. Ему необходимо держать свою злость под контролем, ведь под его большой рукой с недюжинной силой далеко не каждый сможет снова на ноги встать. Но когда рядом она, и этот голос, и этот обожаемый социалистом легкий запах чая с мятой... Как мать когда-то так же шла успокаивать своего разгневанного чем-то сына, или одна из старших сестер. — Люблю снег.       Каждое сказанное этим голосом слово старший ценил, как последнее. Но открыто бы это никогда не признал. — Сегодня метель была, — басом протянул социалист, все еще смиряя вид с окна своим тяжелым взглядом омутов расплавленного золота. Густые брови так же тяжело над веками, что буквально всегда сдвигаются к переносице. Совет устал. — А, — протянула подошедшая к супругу кошка, серебристая, как рябь на воде под лунным светом, высокая и стройная, как колос в чистом поле. А характер то огонь. — А то я думаю, почему мелкие грустят. А тут вот оно че случилось.       Да, сегодня смотреть на грустные детские мордашки было тем еще испытанием. Но Союз достаточно строгий и дисциплинированный отец, у которого все четко, как в армии. От того его самый младший из сыновей, что всем, чем только можно, пошел в папашу, довольно часто остается наказан. Чего не скажешь о такой же активной младшей дочери, но та в мать пошла.       СССР слепо игнорирует тот факт, что когда-то он, три века назад, а может и намного больше, социалист давно перестал следить за временем, был таким же, но у него была цель. Практически всем, чем вдохновляются талантливые парни - места о справедливом мире.       Трудно жить с такой идеей в таком месте, где все поделено на сословия. Ноги целуют королю, слуги бьются лбом об пол. В какой грязи ты начал жить, в такой и проведешь до конца, только если тебя не заметит кто-нибудь побогаче. Как в каком-то Средневековье, оттуда это все неравенство.       Ненавидя аристократию ещё мальчишкой, Вождь даже не задумывался ни о чем. Цель строить социально равное общество пришла ему только после юношеского максимализма. Тогда то, лет в шесть, ему просто было страшно смотреть на мучения крепостных, обычных крестьян, на их незаслуженную в каких-то аспектах казнь, и он бился. Сбегал из дворца, устраивал целые восстания на улице, ибо обладал поразительными для мальчика ораторскими способностями. С одной стороны, благородное дело для будущего революционера, а с другой просто попытка вырваться из когтей этого жестоко мира. И виня во всем отца, для которого Союз был настоящей обузой.       Но Совет попробовал перестроить все. Разрушить старое и построить новое. Получилось ли - вопрос спорный, из-за расходящихся об этом мнений.       И получилось почти семьдесят лет рабочих классов, научных достижений и военных столкновений. Но под конец Совет был похож на исхудавшую клячу. Что-то пошло не так, что-то не сработало в системе, не срослось. Почему, почему вдруг снова перестройка?...       Резкий щелчок по носу заставил русского прийти в себя после погружения в воспоминаний. Очередного погружения. — Прости, — виновато чуть опустил голову социалист. — Снова задумался о своих снах. — Снова кошмары? — Синица за секунду сменила весёлый тон на обеспокоенный. Она прекрасно знает о проблеме Союза. Прекрасно знает, с кем вообще водиться. Но остаётся с социалистом в трудные моменты, старается помочь. Даже при мыслях, кто перед ней, какие дела он совершил и сколько отдаст за его душу Дьявол в Аду.       Девушка не боится его, совсем нет. Но зато страшиться того, что может случиться с мужчиной. Зная о его прошлом, и отношении к нему других. Сколько же он вынес на своем горбу чуть ли не с самого юношества. И сколько терпит сейчас, засыпая.       Женские пальцы касаются чужого плеча, осторожно, будто боясь обжечь или поранить случайно. Но потом ладонь полностью ложиться, а там по всей длине проскальзывая к шее, где уже пульсировала жилка.       Вождь снова напрягся, но с прикосновениями Синицы смог спокойно выдохнуть. Сейчас все хорошо, и никаких теней из прошлого рядом нет. Он не спит. Он в безопасности.       Губы трогает улыбка. Глаза напротив золотых, как дно глубоко озера и отражение неба в нем, как всегда как будто сверкают. Излучают радость, нежность, любовь, а может и сразу все эти три чувства, и передает их такому толстокожему, скупому на эмоции Совету. И тогда неприступная крепость рушиться, айсберги тают, а сам русский очарован. Не смея отвести потерянного взгляда с кошатницы. — Попроси Деда Мороза, чтобы он тебя на следующий год от кошмаров избавил, — предложила потом Синя, улыбаясь и задрав голову, чтобы взглянуть мужчине в лицо. Не такое хмурое, как обычно. — А лучше, чтобы навсегда. — А это идея, — так же позволил себе улыбнуться Вождь. — Главное не забыть потом письмо под ёлку положить. — Я тебе напомню.       Последующие пять минут прошли в тишине, едва эта фраза слетела с уст. Но тишь не напрягала. Русская наоборот расслабилась, прижавшись к Союзу, и в буквальном смысле греясь, потираясь об него щекой. Большевик даже не противился этому, потому что это даже в какой-то степени привычно для них двоих. Он в буквальном смысле иногда служит для семьи подушкой, в силу своих огромных размеров, почему бы и нет? А сейчас, перед светлым праздником, напрягаться и вовсе не надо.       И даже если Совет вновь проснется в холодном поту посреди ночи, пытаясь перевести дух после ужасных видений давно минувших дней, по крайней мере рядом будет спать его спасение от этого кошмара. Всегда рядом.

Oh oh I remember now [О, я помню сейчас] Too far below to turn around [Слишком далеко, чтобы развернуться] Too bright a light to let go now [Слишком яркий свет, чтобы отпустить сейчас] Take me back my friend [Верни меня, мой друг] Take me back on home [Верни меня домой]