По-дурацки

      Лёха сидит на кухне в своей квартире и вертит в руках телефон, периодически что-то печатая и тут же стирая.

Один?

      Нет, так его точно пошлют.

Чем занят?

      Нет, это было бы как-то глупо. Сейчас же почти одиннадцать ночи. Что за дурацкие подкаты, Лёх? Ты же взрослый мужик. Просто напиши, что хочешь помириться. Но с чего бы начать?..       Ушедший в спящий режим телефон внезапно слабо моргает в ярком кухонном свете. Олег всегда умел выбирать лампочки, которые не резали по глазам, но и давали достаточно света…       Ну кто там еще? МЧС? Ха, да. Только им он и нужен. Ну, еще «Перекрестку». И «Билайну».       «Будьте внимательны, завтра ожидается усиление…» — конечно-конечно.       Он будет внимательным. Даже на улицу не пойдет, честно. Потому что вон там в холодильнике — бутылка водки. Не чурка же он — пиво хлестать с горя. Еще где-то был коньяк. А Олег не пьет. Только бабушкину медовуху. И «Тархун» ГОСТ-овский. В маленьких бутылочках. Лёха ему фабричными упаковками таскал, по 10 кило каждая. Нормально было. Мужик же.       А еще Олег готовит хорошо. Его сестры научили, он рассказывал. А Лёха не умеет готовить. Только яичницу, но она пригорает обычно.       Надо написать. Помириться. Глупо же посрались. Как две бабы. А он мужик. И Олег мужик.       Олег.       Олеженька.       Олежка.       Родной.       А он, Лёха, дурак, да? Да. Олег имел право возмутиться. А он взбрыкнул вместо ответа.       Да не изменял он, конечно же. Да, пропадал в командировках, да, закапывался в работу. Но не говорить же вот так прямо сразу, что он по чужим жопам шлёндрается! Хотя Олег и не сказал. Он спросил же просто. Это Лёха забычился. Но Олег ведь всегда ему доверял. Чего он вдруг? Или он не один раз спрашивал, замечал? Ну а что ему должен был сказать Лёха? Что уже почти чертовых полгода копит немыслимые бабки, чтобы купить ему ко дню рождения машину? Ага, ту. Классную, зелено-сиреневый хамелеон на черной краске, убойную, фиг сломаешь, а летает — как ласточка, легко, нежно! Не то что Олегова развалюшка-нисан, перешедшая от отца. Да, хорошая, но она свое уже отбегала, ей на покой пора. И Олежкиной спине тоже, он же ее всю на кочках стер.       А Лёха дурак.       Чего не сказал, когда Олег вещи свои в рюкзак кидал, ядом по квартире плевался, когда дверью хлопал?       Известно чего. Гордость. Мужик же. Как это — его и в изменах?! Да пусть катится к чертовой матери, вернется, в ногах валятся будет, куда он, Олег, без Лёхи?       А выходит, это Лёхе без него никуда. И никак. И слов этих дурацких нет, как будто и не жил все эти свои гребаные взрослые годы, с людьми не общался.       Как бы начать?

Я хотел сказать…

      Да нет. Что ему говорить-то? Он только извиниться хочет. Ну хотя да, объяснить же тоже.       Да фигня какая-то. Черт.       Он снова стирает сообщение. Класс.       Никаких мыслей. Все по-дурацки как-то. Все звучит не так. Но надо написать. Надо извиниться. Надо позвать. Сегодня же, мать его, последний день февраля. Завтра у них годовщина. Пятая. Хотя какая к черту годовщина? Разбежались ведь, расцапались в конец!       Одиннадцать. Еще час. У него еще час.       Почему-то кажется, что в двенадцать даже возможность возвращения сказки станет тыквой. Тухлой гнилой тыквой. Лёха такую у бабушки видел. На солнце перележала. Видимо, Лёха тоже перегрелся. Вселенная решила, что лучей Олега ему уже хватит.       А Олег вот во вселенную не верил.       Хотя учитывая, что они познакомились у текущего унитаза, это было уместно. А Лёха верил. Не зря ведь именно в этот день его приятель «схворнул» и попросил его подменить. Не зря же именно в этот день вся идеально служившая Олежке почти три года сантехника взбунтовалась. Не зря именно в этот день, в этот чертов самый счастливый день в его дебильном существовании день — первого марта — он спросил у человека, с которым общался от силы минут десять, номер телефона. И не зря этого первого марта Олежка — тоже первый раз в жизни — пригласил человека, с которым перебросился двумя фразами, на чай. В тот день все было не зря.       И следующие четыре — почти пять — года тоже все было. А потом Лёха это «все» просрал. Характер, сука, показать решил! Показал, дебил? Вот и сиди теперь. Думай.       Минутная стрелка скользнула к единице. Пять минут. К двойке. Десять. К пятерке. Полчаса. Если бы он писал свои письма счастья и извинений на компе, клавиша delete уже бы запала. Или вообще стерлась в ноль. Слова абсолютно не ложились. Сейчас в строчке горело «Спишь?». И это пока было самым адекватным. За это его хотя бы не пошлют.       Еще минут пять Лёха просто пялился на прошлые сообщения. Список покупок от него, улыбающийся кошачий смайлик от Олежки. Он всегда хотел кошку. Так хотел, что кошек у них по квартире гуляло аж четыре штуки. Одна, правда, оказалась котом. Пушистые задницы все еще дислацировались в двухкомнатке Лёхи. И это, вкупе с еще парой вещиц, давало неслабую надежду. Олег должен был вернутся на базу своих хвостатых. Все должно сработать.       Лёха зажал стрелочку справа от строки сообщения. Телеграмм икнул, и одновременно с его светло-голубым прямоугольничком выскочил темно-синий. Ты спишь?       Лёха нервно рассмеялся, откидывая голову на спинку стула. Мужики. Оба       Набрал вызов, уже ожидая услышать родной голос, но ответом на надежды были короткие гудки.       Телеграмм снова крякнул. Диалог все меньше стал попадать под категорию «связные мысли». Не надо по телефону, ладно? Я не в состоянии внятно, наверное.

Все в порядке?

Жизнь дерьмо.

Полное. Возвращайся?

Я по кошкам скучаю.

Я не изменял.

Я знаю. Прости.

Прости.

За что ты?

За то, что наорал.

А. Ладно. А ты меня?

Ага.

Я не успею до двенадцати.

Где ты?

Такси.

Почему?

Шурик сдох.

Блядь.

Не ругайся.

Пробка?

Стойбище.

Далеко?

Пешком? Да. Я пьяный.

Ты?

Да. Забери меня.

Где ты?

Подольских. Я выйду.

Жди.

      Уже за рулем Лёха осознал, что не может стереть с лица эту дурацкую улыбку. Вот просто не может, и все тут.       Олежка…       Даже сейчас — стоя на пятаке сухой земли под деревом, без зонта, в распахнутой куртке, мокрый, с бутылкой в руке, в уверенной, даже чуть фривольной позе — он напоминал Лёхе того двадцатилетнего студента с закатанными мокрыми домашними штанами, какого-то непонятно растерянного, таскающего на руках не менее мокрый пищащий комочек (старейшину пушистой стаи Комаровых-Мироновых, Щучку Олеговну, матерую поглощательницу красной икры прямо со стола). Тогда Олег больше походил на нелепо красивого тинейджера, сейчас — на устало счастливого мужчину. Изменения были неуловимыми для посторонних, но Лёха вдруг четко осознал — прошло, мать вашу, пять лет…       И за эти пять лет они впервые разругались. И помирились меньше чем за двое суток.       — Чего уставился-то? — здорово огрубевшим с того времени голосом уточнил когда-то названный «щеночком» за немного побитый и несчастный вид парень. Да, Лёха должен был признать — щеночек стал знатным псом. Кошек только любил.       — Два дня не виделись.       — А я дурак, Олежка, — уже и забыв про будто въевшуюся в лицо улыбку, весело сообщил ему Лёха. Олег тоже улыбнулся, шагнул к нему под дождь, ткнулся пьяно носом в щеку, дыша перегаром.       — Ага, — также по-дурацки улыбаясь, фыркнул он.       И все у них было по-дурацки. Пять лет уже по-дурацки.       Лёха глянул на часы. Ну точно.       Пять лет.       ***

Спишь?

      Олег приоткрыл один глаз. Закрыл его, прогнал ноющую в затылке боль. Нащупал рукой телефон, вгляделся в буквы. Тихо заржал, распластываясь на кровати звездой и натягивая на нос одеяло. С кухни донесся приглушенный дверями мат, что-то упало, предположительно, в раковину.       — Ты что там делаешь? — крикнул Олег в дверной проем, чуть поморщившись от боли.       — Уже ничего! — слишком уж жизнерадостно отозвался Лёха. Щучка, заворочавшаяся на комоде, приподняла голову. В комнату протиснулся толстый Карасёк (бывшая Форелька), принес в спальню чудный запах сгоревшей яичницы. Олег устало прикрыл глаза. Попытки приготовить романтический завтрак всегда окачивались для Лёхи различного рода катастрофами…       Ставрида Алексевна, с достоинством возлежавшая на Олеге, равнодушно моргнула правым глазом, провожая поставленный прямо под ее носом поднос для завтраков в постель. Это, вроде как, тоже было традицией, только обычно завтраки эти готовил первого марта сам Олег. Сегодня — по известной всем причине «бодун-с» — пришлось выкручиваться Лёхе.       И он-таки, гад, выкрутился.       Олег с присущим ему скепсисом окинул взглядом принесенную тарелку, мысленно стукнул у себя в голове Привередливость и потянулся.       В конце концов, когда он отказывался от пиццы, тем более в форме сердечка, облепленного колбасой? Да и презервативы рядом со стаканами сока явно не просто так случайно завалились…