Дэмиен не плачет

Дэмиен не плачет. Когда он узнаёт, что был создан для того, чтобы стать оружием — он не плачет. На лице не дёргается ни один мускул, с уст не срываются крики и ругательства. Ему плевать. Он словно всегда знал, что он иной. Что с ним что-то не так. Слишком умён для своих лет, слишком силён для своих лет, слишком жесток для своих лет, слишком… Просто слишком. В глотке лишь появляется какой-то ком. Ненависти? Злости? Нет, тут что-то другое. Что с ним не так? Он ведь всегда знал, что он другой. Тогда почему в груди разжигается адское пекло, а в глотке огромный такой, режущий горло, ком обиды. Да, ему обидно. До позорных слёз, до мучительной тошноты, до искусанных губ, до скрипящих зубов. Ему обидно. Но что ему остаётся делать? Ничего, кроме как смириться. И он мирится с этим. Это его судьба. Его долг. Его смысл существования и создания. Чувства, которых и быть у вещи не должно было, исчезают. Талия коротко кивает на стойкость и безразличие сына. Неплохо. Он не должен ничего чувствовать по этому поводу. Он солдат и только. Никаких чувств и эмоций. Она его создала не ради слёз и соплей. Талия садится на корточки и смотрит в глаза сына. В изумрудных глазах напротив плещется обида и отторжение. Женщина изгибает губы в отвращении, смотря на сына свысока, презрительно. Дэмиен цокает и уходит в свою комнату. Впрочем, и не скажешь ничего. Во взгляде матери всё ясно и чётко читалось. «Слабак», «Не справился», «Жалок», «Позорище», «Ошибка» — всё это про Дэмиена. А ему и возразить нечем. Мать права. — Тц. — тяжёлая тушка плюхается на кровать.

*

Дэмиен не плачет. Когда его грудь насквозь пробивает остро-наточенное лезвие холодной катаны, он не плачет. Сам виноват — нехер было мешкаться и — ужас — привязываться к семье. Пару мгновений его тело пронизывает ужасной болью и ему хочется кричать до срыва голосовых связок. Но всё, что он может сейчас делать — застыть в воздухе, на катане, не надеясь на спасение. Дэмиен дураком не был — он скоро умрёт. Такое ничем, блять, не излечить. Никакими бинтами. И даже его единственному желанию перед смертью не дано сбыться — провести остаток жизни с родными. Хотя, это как посмотреть, там, где-то позади, валяется без сознания Грейсон. Вот же остолоп. Но и аль Гул не лучше. Прохлаждается тут, на катане, а мог бы помочь отцу и… Ах, да, он же умирает… Совсем во времени потерялся. Изумрудные глаза направлены вперёд. В эту жуткую-жуткую маску. Дрожит даже душа. Сквозь этот намордник видны глаза. Зелёные. Чистые такие, словно свежая трава. Совсем не как их владелец. А Дэмиен с ним похож, ха. Хрупкую тушу, словно мешок, отбрасывают в сторону, на лезвии остаётся длинное, пугающее до глубин пятно густой, тёплой, свежей крови. Из груди доносится последний выдох. Такой болезненный, но зато, какое блаженство, последний. Дэмиен сам виноват. Говорили ему — ничего не должен чувствовать. Он солдат! Оружие! Вещь! Марионетка Талии аль Гул! У него, чтоб вас, нету и не должно быть чувств! Но он не последовал приказу. Он полюбил; отца, братьев, сестёр, дворецкого, животных, даже мать. Он ценил и дорожил. Жалел и уважал. Сам виноват. Неправильный. До чего же он неправильный. До чего же противный. До чего же мерзкий. До чего же жалкий. До чего же живой и чувствительный. Гадость. Что же. Он сам виноват. — Тц. — веки наливаются свинцом.