Запечатанное Прошлое

Длинные тени, дрожащий огонь в камине, полумрак, занавесивший стекла и опустившийся пеленой на глаза. Шорох простыней и едва слышный смех, влажно щекочущий бедра. Едва ощутимые прикосновения, что расходятся по коже обжигающим пламенем. Дилюк чувствовал себя счастливым. Ему семнадцать, он юн и беззаботен, насколько может позволить себе капитан Ордо Фавониус. Ему семнадцать и у него все действительно хорошо: любящий отец, работа, признание. Чувства, что заполнили его полностью, добавляя миру ярких красок, которые может увидеть лишь человек, чье сердце пропитано влюбленностью. И кто-то, кто эти чувства разделил, шепча в губы вещи, которые юноша предпочел бы забыть сквозь года, кляня на чем стоит свет свою идеальную память. Но разве мог он забыть этот шепот, сбивчивый и хриплый, совершенно не идущий кому-то столь уверенному? Мог ли он забыть этого смуглого и высокого знакомца, когда-то уж больно дорогого и важного, когда тот целовал его бедра, поднимаясь поцелуями к груди? Разве мог он не думать никогда больше о легких касаниях пальцев, что отзывались мурашками по всему телу, стоило кое-кому только задеть обнаженную кожу? Разве легко вычеркнуть из памяти поцелуи, полные чувств и любви, что были слаще воздуха после дождя? Нет. Нет, несмотря на прошедшие годы, сопровождающиеся тщетными попытками не возвращаться мыслями в прошлое, но зарываясь в него лишь глубже, память Дилюка не позволяла ему отпустить все то, что когда-то между ними было. Но если подводит память, то, быть может, не подведет завесь изо льда, которой сам Кайя покрыл себя еще несколько лет назад?

***

Дилюк любил ночной Мондштадт. Для него было сплошным удовольствием слушать, как скрипят лопасти мельниц, движимые ветром, обычно теряющиеся за гулом горожан; он любовался собором, что тянулся к луне с вершины острова, подсвеченный оранжевым светом фонарей: он вдыхал полной грудью разряженный ночной воздух, в котором смешивались ароматы одуванчикового вина и озера, обернувшего город, словно мерцающее одеяло. Каждый раз, выходя из таверны после долгого дня, он медленно шел пешком к винокурне, наслаждаясь спокойствием и умиротворенностью спящего города. Но с другой стороны он понимал, насколько обманчив этот порядок и сколько он сам приложил усилий, чтобы так и оставалось: еще будучи наивным рыцарем, смотревшим на мир глазами ребенка, он понимал, в каком опасном мире они живут. Орден бездны подходил к стенам все ближе, да и сами горожане, напившиеся вина, зачастую вели себя хуже, чем хиличурлы. Тогда, давно, он верил, что это можно остановить одним лишь авторитетом рыцаря, гордо нося на плечах свое звание и разгоняя пьянчуг, устроивших драку недалеко от таверны. После смерти отца же он понял, что это лишь показуха, которая нужна лишь магистру и тем, кому не хватает веры в себя. Например, Ему. Хотя, возможно, Ордо Фавониус и Кайя сочетаются лучше, чем можно представить: одни бесчестные, желающие обладать кристальной репутацией, обходясь малой кровью, а второй просто готов пожертвовать всем ради собственной выгоды. Но если Фавониус он мог презирать открыто, каждый раз морща нос, когда они лезут в его дела, то с Кайей было сложнее, учитывая, как много их когда-то связывало. Дилюк ненавидел думать об этом, несмотря на то, как сильно эти мысли лезли в голову, стоило ему остаться в одиночестве. Даже сейчас, на пути из Мондштадта на винокурню, он не думал о звездном небе у него над головой и не пытался составить планы у себя в голове. Все его мысли стремились к ухмылке, которую так и хотелось вымарать из своей памяти, чтобы наконец-то перестать переживать о чьей-то жизни, которая должна быть ему безразлична. Но если бы это было так просто, то наверное все эти годы не прошли бы впустую, отчего Дилюк возвращался обратно на несколько лет назад, все еще ощущая эту странную ломоту в груди, от которой одновременно приятно и чертовски больно, словно ребра разлетаются на десятки бабочек, заполняющих нутро. Но эта ночь не была создана для того, чтобы юный Рагнвиндр спокойно дошел до своего дома, плутая в собственных мыслях средь нагорий Мондштадта. Его взгляд зацепили несколько человек, стоящих в тусклом сиянии от фонаря поодаль от дороги, будто бы совершенно не переживающие о том, что их могут заметить. Одну фигуру он узнал сразу: никто в Тейвате больше не будет таскать облезлый беличий хвост на своих плечах и выглядеть при этом столь горделиво и важно. Трое других же были ему незнакомы. Все они были одеты в плащи, скрывающие их тело, а лицо закрывали объемные капюшоны и маски в форме орлиной морды. Именно последние и подсказали Дилюку, с кем именно повелся его бывший брат по оружию. С теми, кого еще несколько месяцев назад они выдворяли из города, нехотя работая вместе. Фатуи. Был ли юноша удивлен? Нет. Кайя никогда не гнушался нарушением правил морали, для достижения собственной цели, оттого то, что сейчас он мирно общается с людьми, чьи руки по локоть в крови, было довольно-таки предсказуемым. Должен ли был он быть разочарован? Дилюк бы хотел ответить, что нет, но в груди неприятно защемило, заставляя хмуриться. Ему было крайне неприятно видеть, как некогда дорогой человек, в святость которого он верил с самого детства, сейчас со спокойной душой общается с “дипломатами Снежной”, которые так и норовят проникнуть в изнутри прогнивший Мондштадт. Дилюк не хотел задерживаться надолго, смотря как Кайя ведет переговоры с Фатуи. Естественно, первой мыслью юноши было вылететь из кустов и надрать рожу поганцу так, чтобы даже кристальная репутация Ордо Фавониус не смогла этого вынести. Ему хотелось увидеть на лице Альбериха вину, ему хотелось слышать, как тот просит прощения, пускай и только за то, что он почему-то сотрудничает с теми, кто категорически не должны нравиться им обоим. Но Дилюк сдержался. Он лишь с отвращением заметил, как Кайя принял какой-то сверток из рук одного из Фатуи и, привычно махнув рукой, удалился к стенам города, даже не заметив стоящую вдалеке фигуру. Он, что, даже и не пытается скрываться? Ему уже настолько все равно? Дилюк поспешил отвернуться. Все-таки, ему давно пора запомнить, что Кайя никогда не был тем, кем он его считал. Возможно, сейчас он является даже худшей ипостасью себя, против которой Рагнвиндр не может пойти из-за собственной слабости. Ведь как только он подходит к Кайе близко, он вспоминает тот взгляд, лучившийся тем, что Дилюк не хочет называть любовью.

***

“Доля Ангелов” никогда не пустовала. В ней всегда находился десяток-другой человек, что шумной компанией обсуждали жизнь в Городе Свободы под песни, славящие архонта Барбатоса, иногда даже под его собственный аккомпанемент. И даже обычно суровый Дилюк не мог отрицать, что шум таверны всегда умиротворял его беспокойные мысли. Правда, за одним исключением. Исключение всегда заходило, бодро распахивая дверь, не давая с губ сползти хитрой улыбке. Правда, навряд ли кто-то первым делом смотрел на губы данного юноши: вперед него всегда шло его распахнутое декольте, особенно когда Исключение ни с того ни с сего решало надеть свой безвкусный костюм-тройку. Благо, сегодня с его плеч буднично свешивался беличий хвост, отчего Дилюк спокойно мог задержаться на данном безвкусии, не бросая взгляд на полоску смуглой кожи. — Йо, мастер Дилюк, — Кайя бросил стоявшему за стойкой юноше. — Сегодня в меню опять виноградный сок, или ты позволишь выпить мне чего покрепче? Рагнвиндр посмотрел посетителю в глаз, стараясь найти в нем хоть каплю вины за то, что он наблюдал буквально вчера ночью. Но, увы, в нем он заметил лишь привычную игривую прохладу, которую невозможно было выдержать дольше десяти секунд. — Вино закончилось. Кайя бросил взгляд на винные бочки, стоящие за спиной юноши. Он прикусил губу и, сев за высокий барный стул, оперся на стойку, наблюдая за тем, как Дилюк старательно натирает стакан. Рагнвиндр же старался решительно игнорировать слишком уж настойчивый взгляд. — Правда, закончилось? Не слышал новостей о неурожае последние лет семь, — усмехнулся Кайя, закинув ногу на ногу. — Может, найдется немного по старой дружбе? Или ты вдруг решишь угробить рыцаря Ордо Фавониус, опоив своим неимоверно вкусным вином? Могу даже сказать “пожалуйста”, если это сработает. Дилюк едва сдерживал себя, чтобы не размозжить об это наглое предательское лицо стакан, холодно лежавший в его руке. Как он вообще может чувствовать себя столь фривольно и свободно? У него вовсе нет совести или Альберих просто не считает, что совершил что-то плохое против Мондштадта и Дилюка лично? Сжав сосуд в руках покрепче, он вздохнул. — Мы скоро закрываемся. Может, завтра вино тут неожиданно появится, — отчеканил он как можно безразличнее. Но, увы, от Кайи, который знает Дилюка уж слишком хорошо, ничего не могло укрыться. — Ты сегодня настолько не в духе, что не предложишь мне даже сок? Что-то произошло? — юноша старательно пытался уловить хоть каплю внимания Рагнвиндра, то и дело заглядывая ему в лицо. Последний старался не реагировать. — Что должно произойти, чтобы таверна закрылась, сир Кайя? Может, просто пришло время? — Сейчас восемь вечера, едва стемнело. Я не знаю до скольки точно работает “Доля Ангелов”, но я бывал тут и позже. — Сегодня она закрывается в восемь. Прошу пройти на выход. — Она закрывается потому, что пришел сюда я, Дилюк? Юноша не ответил. Он продолжил, как ни в чем не бывало протирать все тот же самый стакан, надеясь, что Кайя все поймет и так. Но, увы. Он был слишком умным, чтобы не почувствовать, что Дилюк не в духе, но слишком глупым, чтобы не уйти. — Что теперь я сделал? Или это были Ордо Фавониус и ты ставишь между нами знак равенства, мистер кристальная репутация? — устало пробурчал Кайя. — О, если бы я ставил между вами знак равенства, я бы тебе польстил, — плоско ответил Дилюк, на секунду подняв глаза. Лицо Кайи выражало непонимание. Казалось, он должен был привыкнуть к тому, что его брат по оружию ему больше не улыбается и не смотрит с обожанием, теперь лишь плюясь ядом и брюзжа, но сейчас Дилюк выглядел по-настоящему оскорбленным. Хотя, почему выглядел? Он и был. Ему не хотелось видеть Кайю, не хотелось с ним говорить, и тем более не хотелось терпеть его в своей таверне. И если бы Альбериха было бы так просто выдворить — он сделал бы это, как только распахнулась дверь. — Что же на этот раз я сделал? Или ты опять думаешь, что я шпион? — прошептал Кайя, бесстыдно заглядывая в алые глаза. — Можешь быть уверен в моей честности, ты бы первым об этом узнал, мистер полуночный защитник Мондштадта. — Я видел все своими глазами. Можешь не пытаться играть хорошего, — Дилюк наконец-то опустил многострадальный стакан и посмотрел на Кайю в ответ. — А теперь прошу освободить таверну. Кайя хмыкнул, явно обдумывая сказанное юношей. Его тонкие брови были сведены к переносице, а взгляд ледяного глаза застопорился где-то на руках Дилюка, все еще сжимающих полотенце. Последний даже было уже хотел прикрикнуть на своего собеседника, побуждая того к выходу, но тот, благо, поднялся. Рагнвиндр выдохнул с облегчением. — Эй, господа, слышали, что говорил мастер Дилюк? — Кайя привлек внимание, опершись локтем на барную стойку. — Таверна закрывается. Просьба освободить помещение прямо сейчас. — Чт… Сир Кайя, я… — только и пытался пробормотать Рагнвиндр, ощущая, как от такой наглости со стороны Альбериха у него пропадает дар речи. — В смысле? Мне только что принесли новую кружку вина! — возмутился кто-то из сидящих за одним из занятых столиков. — И? Пей пока идешь до выхода, — бросил Кайя с ухмылкой. — Ты же не будешь заставлять меня, как капитана Ордо Фавониус, отправлять тебя в тюрьму за нарушение порядка? Магистр Джинн будет ой как недовольна. Посетители помрачнели, услышав, чем именно угрожает им Кайя: никто не хотел видеть, как на юном лице Джинн заляжет глубокая складка неудовольствия, когда Альберих, специально громко отчитывая их под дверями кабинета магистра, будет вести их в камеру. Поэтому нехотя, ворча и ругаясь на такие меры, они начали один за другим покидать помещение. И Дилюк отнесся бы к этому спокойно, если бы Кайя закрыл дверь снаружи, желательно, забыв дорогу до Доли Ангелов навсегда. Но, увы, его мечтам было не суждено сбыться. — Теперь, когда мы наедине, — юноша вновь забрался на барный стул, смотря Рагнвиндру в глаза. — Что случилось? Даже в самом худшем из настроений ты более мягкий. Дилюк лишь отвернулся, молча. Он не собирался отвечать Кайе, на какие бы ухищрения тот не шел. Все, что сейчас хочет Дилюк — это чтобы его бывший друг убрался отсюда, не пытаясь выведать причины такого поведения. — Может, если я что-то сделал не так, ты мне хоть дашь шанс поубиваться об этом? Как так, я опять что-то сделал для неудовольствия самого богатого человека Мондштадта. Просто уже интересно, что конкретно, — юноша подпер подбородок ладонью, явно ожидая ответа. Дилюк же продолжал придерживаться тактики игнорирования, протирая блестящую стойку тряпкой. Кайя закатил глаза и, начав буднично играть с декоративной виноградной лозой, продолжил испытывать терпение Рагнвиндра, желая, чтобы то наконец-то иссякло. — Будем играть в молчанку? Мне казалось, что ты вполне любишь поговорить о том, что плохого я сделал. Только обычно я хотя бы об этом осведомлен, но сейчас… Мне уже даже просто интересно узнать, что тебя настолько зацепило? — Кайя сощурился, пытаясь найти в лице юноши хоть какой-то намек. — Ты про то, что мне два месяца назад пыталась сделать предложение какая-то девушка, которую я спас? — Дилюк едва заметно нахмурился. — Похоже, нет. К твоему сведению, я отказал. Может, это про взрыв в пруду неподалеку от винокурни? Если что, я говорил Кли, что глушить рыбу неподалеку от тебя — плохая идея. Дети, что с них взять. Дилюк посмотрел на юношу. Он старался оставаться как можно более спокойным, смотря на это лукавое лицо, которое словно пытается игнорировать тот факт, что Рагнвиндр действительно не хочет разговаривать. Или, может даже не пытается? — Давай поиграем в молчанку, — устало выплюнул Дилюк. — Это будет замечательным поводом больше не слышать твой голос. Кайя заметно напрягся. Дилюк прекрасно знал это его лицо: вздернутые брови, полуприкрытый глаз и чуть поджатые губы. В детстве, это значило, что Альберих что-то задумал. Сейчас это было сигналом о том, что юношу от ошибки уже ничего не остановит. Он легко соскочил с барного стула и в два шага оказался у края барной стойки, буквально перекрывая Дилюку дорогу к отступлению. Наверняка, первой мыслью Кайи было просто перепрыгнуть через стойку, но похоже, инстинкт самосохранения крепко врезался ему в мозг, дабы этого не делать. Альберих оперся плечом о стену и взглянул на Рагнвиндра. — С такими условиями я точно откажусь, — Кайя развел руками. — Но я правда хотел бы услышать, чем ты так сильно недоволен. Мне важно это знать, Дилюк. Дилюк почувствовал, как по коже у него пробежали мурашки. Его имя слетело с этих уст так легко и так... нежно, словно он вернулся на несколько лет назад, когда Кайя произносил его только так, даже не стесняясь окружающих их людей. Он не понимал, как его другу удавалось вложить в одну лишь интонацию столько нежности, сколько он только, кажется, мог в себя вместить. Но ведь тогда это было лишь игрой в подкинутого мальчика. Почему бы ей не быть и сейчас? — Прекрати делать вид, что не знаешь. — Может, я тебя удивлю, но я действительно не знаю. — То есть это не ты шпионишь сначала для одних, а спустя столько лет для других? — сдался Дилюк, повернув голову к Кайи, лицо которого вытянулось в удивлении. — Шпионю? Сейчас? С чего ты вз… а, — лицо Альбериха озарилось улыбкой и он, оторвавшись от стены, пошел на юношу. — То есть, ты меня видел не так давно ночью? Интересуешься моей ночной жизнью? — Не подходи, — бросил Рагнвиндр, понимая, насколько это бессмысленно. — Ты просто попался на глаза. Правда, я не думал, что ты можешь в них упасть еще ниже. — Какие ранящие слова, Дилюк, — с сарказмом протянул Кайя, подходя вплотную, кончиками пальцев касаясь складок рубашки. — А ты как всегда, горяч на выводы. Может, попробуешь выслушать? Для Дилюка это было слишком. Слишком много Кайи вокруг, слишком близко его тепло, слишком много аромата его парфюма, что тяжелым духом оседает в легких. Ему не нравилось, когда вокруг так много того, чего он так не любит. Или просто запрещал себе любить? — Зачем? Я знаю, что ты скажешь, — выдавил из себя юноша, не поднимая глаз. Кайя же нежно взял Дилюка за запястье, даже не стараясь удержать. Это было похоже на обыкновенное желание касаться, которое давно не испытывал Рагнвиндр. До этого момента. — И что я скажу, Дилюк? Что я ищу кому бы услужить и чьей шавкой быть? Что для меня равны Каэнри’ах, Ордо Фавониус и Фатуи? Ты хочешь, чтобы это я произнес, чтобы тебе было легче меня ненавидеть? — голос Кайи дрожал, утратив те игривые нотки, которые были его извечным атрибутом. Он сделал шаг назад, отпустив руку Дилюка, отчего последний почувствовал, как его пронзил холод, но тут же вернулся, положив голову на плечо юноши, и зашептал на ухо. — И, честно, мне все равно. Все они не имеют принципов, достигая своих целей, идя по головам. Все они по-своему не правы и все они нужны были бы мне только для того, чтобы пользоваться их положением. Но знаешь, где лежит моя истинная лояльность, Дилюк? Рагнвиндр молчал, стоя, как завороженный. Он не мог позволить себе получать удовольствие от легких прикосновений Кайи и от его рук, лежащих на талии. Ему было тяжело принимать то наслаждение от теплого дыхания в ухо и шепота, произнесенным голосом, по которому он уже давно изголодался. — Там, где ты. Если когда-нибудь Каэнри’ах ворвутся в нашу жизнь и предложат вернуться, дабы жить, как король в одиночестве, то я лучше выберу смерть, — Кайя пропустил между пальцев выбившуюся алую прядь и аккуратно заправил ее за ухо. — Даже если ты продолжишь показывать, насколько тебе все равно. Дилюк резко развернулся на пятках, все еще оставаясь прижатым Кайей к стойке. Ему хотелось посмотреть в лицо человека, что так нагло пытается им манипулировать, давя на самые болезненные точки. Для Альбериха это ведь ничего не значит, он привык, что чувства людей — это то, с чем можно просто играть. Но, посмотрев Кайе в лицо, юноша не заметил того, что ожидал. Не было ни улыбки, ни прищуренных глаз. В его зрачке плескалась нежность, которую Дилюк так старательно вымарывал из своей памяти, а губы были плотно сомкнуты, растянувшись в тонкую полосу. Юноше не нравилось видеть своего старого друга таким. Ему совершенно не нравилось, когда тот говорил так серьезно, бросаясь словами о смерти и о том, как туманно его будущее. Кайя сомкнул руки на талии Дилюка, казалось, не веря в то, что его до сих пор не оттолкнули. Он медленно двинулся ближе, наблюдая за реакцией юноши и готовясь в любой момент отпрянуть и свести все в неуместную шутку. Казалось, что он хотел еще что-то сказать, но Рагнивиндр не хотел его слушать. Он не хотел потерять то чувство, вдруг накрывшее его с головой. Как тогда, когда им было семнадцать. Дилюк приподнялся на носках, опершись рукой на стойку, и прильнул к губам Кайи, аккуратно целуя того, словно не было и тех четырех лет, словно и не было тех тяжелых раскаяний. Будто бы Дилюк не пытался безуспешно бороться с тем, как сильно он скучал по запаху снега и лилий, что исходил от Кайи. Будто бы он смог разлюбить. Сердце Дилюка плавилось в поцелуе, он ощущал себя вновь целым, касаясь влажных губ и получая столь нежный ответ. Он пытался прижаться ближе, рефлекторно обняв Кайю за шею рукой и проклиная меховую накидку, не дающую прижаться всем своим телом к юноше, чьи руки бесстыдно забираются под жилет. Пальцы Кайи холодные, почти что колючие, и Дилюк непроизвольно прогибается в спине, покрываясь мурашками. Альберих делает шаг вперед, разрывая поцелуй, и, подхватывая Рагнвиндра под бедра, сажает его на барную стойку, нивелируя их разницу в росте. Он смотрит Дилюку в глаза, впервые за долгое время молча спрашивая разрешения продолжить и тот краснеет, отворачиваясь, и только после этого коротко кивает. Он краем уха слышит, как усмехается Кайя и в ту же секунду чувствует, как влажные губы касаются челюсти, медленно переходя вниз, к основанию шеи. Дилюк дергается: он отвык от того, как холодит кожу после поцелуя, отвык от звуков поцелуев, что раздаются эхом в тишине пустой таверны. Ему кажется, что это один из тех многих снов, которые он видел за те годы, что покидал Мондштадт, но легкая боль от укуса Кайи в плечо оповестила об обратном. — Задумался? — спросил Альберих, поднимая голову и проводя руками по рыжим волосам. — Отпусти. Отдай эту ночь мне. — Заткнись, — Дилюк закатил глаза, пытаясь скрыть смущение, нахлынувшее на него. Он обхватил ногами бедра Кайи, прижимая того к себе и целуя его улыбающиеся губы, закрепляя свое согласие. Дилюк провел рукой по торсу Кайи, едва задевая рукой его голую грудь и неожиданно отмечая, насколько Альберих холодный, словно его беличий хвост имеет действительно какую-никакую согревающую функцию, помимо раздражения юноши. Он нащупал конец накидки, оформленный в форме звезды, и стащил ее, потянув вправо и вниз, позволяя ей упасть на пол и оставляя Кайю неожиданно беззащитным без брони и в великом множестве расшитых рубашек. Дилюк чуть хмурится, проводя пальцем по кожаному корсету, облегающему талию, верхней рубашке небесно-голубого цвета и по открытой груди, вызывающе смотрящей на каждого прохожего. Юноша потянул на себя за золотистую цепочку, украшающую рубашку Кайи, и уткнулся в грудь носом, вдыхая солоноватый аромат кожи. Дилюк провел языком от основания декольте и остановился на его середине, сначала оставив легкий поцелуй на груди, под одобрительный хмык Кайи, а потом, будто не думая, оставил краснеющий засос. Ему не хотелось, чтобы тело Альбериха видели все. Ну, а если Кайя хочет продолжать светить голым торсом, то пускай все видят, что он уже не одинок. Кайя охнул от столь неожиданного собственнического позыва Дилюка, он даже попытался немного отпрянуть, но юноша, нахмурившись, дернул за цепь на себя, отчего та отцепилась от края рубашки. Рагнвиндр прикусил смуглую кожу чуть выше засоса, заставив Кайю дернуться и выдохнуть в сторону. — Давно не видел тебя таким, — прошептал он, поднимая голову Дилюка за подбородок. Последний, хоть и был разгоряченный и красный, но довольным не выглядел. — Прекрати пиздеть, — сбивчиво выдавил юноша, тут же прижав Кайю к себе за грудки ради очередного поцелуя. Этот поцелуй был другим; по сравнению с ним прошлые были по летаргически нежными, аккуратными и даже нерешительными. Сейчас же они позволяли себе кусать губы друг друга, отчего те саднили, касаться голой кожи друг друга и вовсе не скрывать намерений и чувств. Кайя успел добраться до пуговиц жилета и рубашки, даже не пытаясь их все сохранить на своих местах, наконец, показав миру молочно-белую кожу Дилюка, что практически светилась в полумраке таверны. Но вместе с бледной кожей проявились и темные узоры шрамов, что получил Рагнвиндр в те годы, что был вдалеке от Мондштадта. Дилюк не то, чтобы скрывал их: они были неотъемлемой частью его тела, они всегда напоминали о той дороге, что он прошел ради того, чтобы отомстить за отца, но для Кайи они, кажется, стали сюрпризом. Он привык к идеально гладкой коже юноши, к его мягким чертам и горячему нраву, в котором не было места последствиям. Он на секунду посерьезнел, нахмурив брови, а его глаза будто вновь покрылись корочкой льда, но он быстро вспомнил, что сейчас не время для рефлексии. Сейчас ночь, принадлежавшая лишь только им двоим. Кайя прильнул к шее Рагнвиндра, целуя ее основание, мягко касаясь губами ключиц, оставляя на них едва заметные следы от зубов, спускаясь ниже, к груди, по которой протянулся длинный рваный шрам, когда-то, похоже, чуть не лишивший Дилюка жизни. Губы юноши дрогнули, когда он коснулся его кончиком пальца, ощутив легкую выпуклую текстуру, под которой все еще бурлила жизнь, пульсируя в сосудах. Да и сам Дилюк явно поддавался навстречу руке, желая все больше и больше тактильного контакта, который он отвергал столько лет. И Кайя давал ему этот контакт. Он целовал его шрамы, стараясь не оставить без внимания ни единый из них, гладил бока Дилюка, чувствуя, как он сдавленно выдыхает от прикосновений холодных рук, блуждающих по его телу, касаясь словно одномоментно везде: от груди, задевая чувствительные соски, до поясницы, будто вовсе не собираясь заканчивать эту ночь рано. Дилюку нравилось это. Не столько сам факт близости, сколько факт близости с Кайей. Осознание, что это его губы касаются грубой кожи, что его руки лежат на ягодицах, сжимая их, что его голос шепчет на ухо о том, как прекрасны его шрамы, создавало щекочущих бабочек в животе, и заставляло слетать с губ это короткое имя, обычно служащее насмешкой. В тишине таверны звякнула пряжка от штанов, и Дилюк тут же почувствовал, как по его коже пробежал холодок: ловко, практически одним движением он оказался совершенно нагим перед Кайей, вновь, как это было когда-то давно. И несмотря на то, сколько лет прошло, юноша совершенно не чувствует какой-либо скованности, даже наоборот: ему нравится, когда Альберих смотрит на него с желанием, будто даже с любовью, которой, казалось, не осталось места после смерти Крепуса. Но, может, Дилюк ошибся? Как минимум, со своей стороны. Кайя присаживается около стойки и Рагнвиндр замирает: горячее дыхание щекочет бедра и пах, да и сама близость юноши, его бесконтрольное желание любить Дилюка, вызывает у последнего прилив возбуждения. И оно усиливается, как только язык Кайи касается внутренней стороны бедер. Юноша повел им к паху, стараясь поцеловать каждый сантиметр кожи на своем пути; он кусал и оставлял засосы, заставляя Дилюка сдавленно стонать и дергаться каждый раз, когда мягкие волосы касались его члена. Рагнвиндр шипел, когда Кайя хватал его за ягодицы, оставляя борозды от ногтей, и уже практически молил оного, чтобы тот наконец-то его взял. Альберих провел языком по стволу и, смотря в глаза Дилюку, оставил поцелуй на головке члена. — Сейчас вернусь, — усмехнулся он, уйдя вглубь таверны, оставив юношу один на один с собственной наготой. Рагнвиндр потянулся и, опершись локтем на возвышение барной стойки, перевел дух, чувствуя лишь, как громко бьется сердце и как тяжело ему верить в то, что он занимается сексом с Кайей в собственном баре. Ведь еще сегодня утром Дилюк думал о том, что скорее предаст его анафеме, навсегда вычеркнув из своей жизни. А теперь? Теперь он лежит в неглиже, ожидая, когда Кайя вернется с какой-нибудь смазкой. И тот вскоре вернулся, держа в руках бутылку с маслом, оставшись в одних штанах и скинув свой миллион побрякушек где-то в кладовой. Альберих подошел вновь вплотную, усмехаясь и не сводя глаз с тела Дилюка, но при этом избегая его глаз, словно боится в них увидеть всю ту же привычную сталь. — Надеюсь, ты не успел заскучать, — промурлыкал юноша, откупорив бутылку зубами и тут же вылив жидкость прямо на живот Дилюка, не давая ничего произнести, смазывая слова в неразборчивое шипение. Масло холодное, а на и без того разгоряченной коже Рагнвиндра ощущается и вовсе огненным. Оно затекает в каждую ложбинку, стекая по бокам на стойку и вниз на пах, оставляя за собой на коже глянцевый блеск. Живот Дилюка блестит в свете керосиновых ламп, очерчивая золотыми мерцающими полосами каждую мышцу, каждый бугорок шрамов. Свет переливается на его прессе и худых бедрах, западая в каждый изгиб, возникший от прикосновения Кайи. Альберих провел рукой от паха вверх, распределяя масло по всему торсу. Он словно завороженный смотрит за тем, как Дилюк тонет в желтых огнях, как дергается от холода и шипит от нетерпения, и как чаще начинает дышать, когда Кайя ведет руку вниз, касаясь пальцами основания члена. Он касается ствола так, что Дилюк едва чувствует теплые подушечки пальцев и твердые ногти, цепляющиеся за кожу, и от этого в голове становится дурно, даже хуже, чем когда Альберих надавливает большим пальцем на головку, и с губ юноши срывается стон. Рука Кайи твердо сжала член, водя вниз и вверх. Она грубая, мозолистая из-за постоянных битв, и отвердевшая кожа цепляется за нежную плоть, выбивая из Дилюка хриплые стенания, которые он бессильно пытался заглушить, кусая ладонь. Но едва ли он мог закрыть себе рот, когда с каждым движением руки его тело пробивало на дрожь и сдавленные стоны, разлетающиеся по всему помещению. Но даже сквозь них Дилюк слышал, как Альберих бурчал себе что-то под нос про то, как красив юноша, когда находится в его власти. Но вскоре теплая рука Кайи исчезла с члена Рагнвиндра и он почувствовал, как внутрь него туго входит палец. Дилюк ненавидел этот момент, когда сладкая нега от прелюдий сменяется неожиданной резкой болью, что словно спускает из Эдема на землю, заставляя открывать глаза и глотать воздух уже не от удовольствия, а от неожиданной резкой боли. Юноша даже не может расслабиться толком, рефлекторно сжимая внутри палец Кайи, кряхтя, словно раненый на поле боя. Дилюк уже приготовился терпеть боль, которая будет продолжаться еще несколько бесконечных минут: он закрыл глаза и чуть отвернулся, сжал плечи и все силы направил на то, чтобы расслабить ягодицы, которые едва ли ему поддавались. В глубине души он даже надеялся, что Кайя не смотрит, что Кайя слишком занят, чтобы заметить эту напряженную позу, полную слабости. Но Альберих видел: он положил вторую руку на растрепанные волосы Дилюка, обрамляющие его лицо, и погладил большим пальцем по мокрым от пота щекам, заставляя юношу распахнуть свои алые глаза, и встретиться взглядами. — Я помню, что ты не любишь это, — прошептал Кайя, выглядя до боли знакомо. — Я постараюсь, чтобы было не так мучительно долго. Дилюк прогнулся в спине и зажмурился, чувствуя второй палец. Перед его глазами все еще было это лицо Кайи, нежное, с легкой улыбкой и прилипшими мокрыми волосами. Такой Кайя напоминал ему о прошлом. О том, когда они были действительно вместе. Когда Дилюк, будучи все еще довольно нежным и плаксивым чуть ли не выдавливал слезы в момент растяжки. И тогда Альберих гладил по волосам, утирая большим пальцем его пот и непроизвольно катящиеся по щекам слезы. Прямо как сейчас. Но любая пытка имеет конец: пальцы внутри Дилюка уже не ощущаются огромными, готовыми разорвать его пополам, скорее, наоборот — он движется бедрами навстречу, стараясь не смотреть в глаз Кайе. Все-таки, гордость внутри не дает ему права признать, как сильно он хочет близости с Альберихом. Всегда хотел. Кайя вынул пальцы и вытер их о ближайшее полотенце. То самое, коим еще недавно Дилюк от злости тер стаканы, но тот этого даже и не заметил: его куда более интересовал шорох ткани, упавшей на пол, и Кайя, оставшийся голым. Его тело будто бы не сильно изменилось за все те годы: появилось несколько шрамов, куда меньше, чем у самого Дилюка, сам он подтянулся и вытянулся, став более изящным в своем стане, чем был семнадцатилетним подростком. Да и в целом, Рагнвиндр не мог отрицать, что считал Кайю красивым с самой их первой встречи после возвращения в Мондштадт. Может, Дилюк и сам хотел, чтобы все кончилось так? Подхватив Рагнвиндра за бедра, Кайя аккуратно подтянул его ближе к себе, заставив того практически сесть. Приставив член к плотному кольцу мышц, он посмотрел в глаза Дилюка и, увидев в них лишь нетерпение, медленно вошел. Дилюк сжался: Кайя входил медленно, наблюдая за тем, как хмурятся брови юноши от острой боли, как тот кусает губы, безуспешно приказывая себе расслабиться и игнорировать боль. Альберих ждет, вводя член глубже только в тот момент, когда его партнер расслабляется, привыкая, и Рагнвиндр на самом деле ценит это. Хотя, может, Дилюк просто не ожидал такой нежности спустя столько лет. Войдя до конца, Кайя остановился и взял ногу юноши под коленом, прижав его к себе, оказываясь настолько близко, что касался своей челкой лба Рагнвиндра. Дилюк зашипел, почувствовав, как член Альбериха начал двигаться внутри с минимальной амплитудой: в этот момент ему уже захотелось проклясть все на свете, учитывая, сколько боли и неудобств стоило, чтобы добраться до этой стадии. Он даже хотел пожалеть, что не остановился до того, как их мимолетная встреча зашла настолько далеко, но в тот же момент иглами рассыпалась по телу первая волна удовольствия, заставившая юношу подасться на встречу. Заметив это, Кайя начал медленно набирать темп, внимательно наблюдая за реакцией Рагнвиндра. Дилюк же пытался играть в серьезного и сурового мужчину, который не издаст ни звука, пока занимается сексом: несмотря на то, как он стонал, пока ему дрочил Кайя, несмотря на то, как сейчас он хватает ртом воздух, краснея, бледнея, цепляясь за голые плечи Альбериха, уже покрывшиеся красными полосами от ногтей, он как мог старался не издавать ни звука, словно какой-то заблудший посетитель готов их увидеть и разнести этот слух по всему городу. Дилюк кусал свои губы, оставляя на них алые пятна, прикусывал чужую загорелую кожу до боли, провоцируя Кайю на более глубокие и резкие толчки, от которых тихо, едва слышно пищал. Альбериху даже показалось, что его старый друг превратил секс в очередное поле битвы, в котором отчаянно старается выиграть. Кайя поборол свое желание наблюдать своими глазами за тем, как мил Дилюк, когда занимается любовью — сдерживающий стоны, красный, потный, но такой одновременно искренний в том, что ему нравится — и положил голову ему на плечо, несдержанно застонав. Рагнвиндр весь покрылся мурашками: он давно не слышал, как это делает Кайя. Его стоны, короткие, тихие, чуть хрипые щекотали ухо, заставляя дергаться и возбуждаться еще больше, покрываясь мириадами мурашек. Казалось, что Альберих даже и не пытается поддерживать эту странную игру Дилюка в несломленность, а наоборот: он лишь стремится показать ему, что ему хорошо с ним сейчас. В независимости от того, каким стал его возлюбленный сквозь года. Рагнвиндр обхватил шею Кайи руками, стараясь прижаться к нему грудью. Он чувствовал запах лилий и пота от шеи, как рождается в груди стон, как глубоко и резко движется юноша внутри него, заставляя дрожать все тело от неги, непроизвольно дергаясь и извиваясь от удовольствия, возникающего в, кажется, каждой клеточке тела. С губ Дилюка сорвался долгий, протяжный стон, за ним еще один и еще, все тихие, но несдержанные, сливающиеся с Кайей в белый шум. В этот момент им обоим хотелось, чтобы это мгновение длилось как можно дольше: только их тела, слившиеся воедино, только их дыхание и стоны, только они вдвоем без каких-либо предрассудков и обид прошлого. Только остатки их любви, горящие удивительно ярко. Но время и физиология не были на стороне этого желания: как сильно бы Кайя не сжимал бедра Дилюка, оставляя на них красные полосы пальцев, как Дилюк не играл бы в войну, оргазм захлестнул их обоих с головой, заставляя шататься и дергаться, непроизвольно сжимаясь изнутри. Но даже спустя несколько долгих минут они не смогли друг от друга оторваться, все еще прижимаясь друг к другу, обнимаясь и бессильно дыша, до тех самых пор, пока биение их сердец не вернулось в более-менее привычный ритм.

***

“Доля Ангелов” никогда не пустовала. В особенности, когда по городу расползались новые слухи, передаваемые из уст в уста и поддерживаемые даже среди непоколебимых рыцарей Ордо Фавониус. Любое незначительное происшествие подхватывалось и превращалось в целое событие, частью которого хотел стать каждый житель свободного города и близлежащих территорий. Голуби, неожиданно наводнившие город? Утка-переросток, зарубленная Драффом? Быть может, хиличурл, нацепивший украденное бальное платье гостьи из Снежной? Сбежавший из Кошкиного Хвоста котенок? Каждый считал своим долгом рассказать свое единственно верное видение ситуации. Но куда больше люди любили подробности чужой жизни: будь то дружба Беннета и мальчика-волка или интимные детали отношений Джинн и Лизы — эти вести разносились куда быстрее, а последнее, так и вовсе, произвело фурор. Фурор такого масштаба, что Дилюк выгонял каждого, кто поднимал эту тему в его таверне и запрещал возвращаться до тех пор, пока мозги не встанут на место. И если обычно Рагнвиндр старался игнорировать слухи или вовсе вмешиваться в их распространение, чтобы те поутихли, то сейчас оставаться хладнокровным было сложно. Особенно учитывая, как явственно этот слух был создан самим виновником. Все-таки не каждый день капитан Ордо Фавониус, главной городской элиты, выходит на работу с засосом посреди груди, даже не думая хотя бы застегнуть свою рубашку на пару пуговиц вверх. И теперь весь Мондштадт гудит, сватая Кайе в пару разных девушек и споря, кто запечатлел свое страстное желание у юноши под сердцем. Но никто не подозревает, что это был Дилюк. По крайней мере, Дилюк очень на это надеется. В очередной раз за день хлопнула дверь таверны, но на этот раз голоса, бурно обсуждающие горячую новость, утихли сразу, давая понять Рагнвиндру, что ему даже не стоит поднимать глаз, дабы не напороться на довольное лицо своего давнего знакомого. — Йо, мистер Дилюк, — привычно поздоровался Кайя, присаживаясь на барный стул. — Сегодня вы не закрываетесь вместе с моим приходом? Рагнвиндр молча поставил перед Альберихом стакан с вином. Тот к нему даже не притронулся, все еще смотря на юношу в упор. — Как идут дела? — спросил Кайя, все стараясь завести разговор. — Нормально. — Как сам? — Нормально. — Как сидится? Ничего не болит? — Норма… Ты издеваешься? — наконец-то поднял глаза Дилюк, смотря в голубой хитрый глаз. — А ты? — с улыбкой спросил Кайя, ловя столь желанный взгляд. — Я просто пришел поболтать. С тобой. Даже если без вина. — И о чем ты хочешь поговорить? Надеюсь не о том, кто на тебе оставил такую отметину, что теперь весь Мондштадт шепчется? — буркнул Дилюк, украдкой взглянув на грудь Кайи. След от их вчерашней страсти выглядел внушительно, как минимум, но вызывал внутри юноши странный прилив гордости за собственное творение. — А? Это? Неужели всем так интересно, на какую ядовитую зверюшку я наткнулся, пока бродил по окрестностям? — Кайя усмехнулся, смотря прямо в глаза Рагнвиндра, который, казалось, готов прожечь им юношу. — Хотя, может, это была не зверюшка, а пиро слайм? Как ты думаешь, мастер Дилюк? — Я думаю, что ты болван, — резко отрезал юноша, стараясь скрыть странное противоречивое чувство, возникшее внутри. Кайя же продолжал улыбаться. — Ну, в этом я даже не сомневаюсь. Но если у тебя вдруг есть предположения и ты так горишь их озвучить, то я приму твою сторону. С огромным удовольствием приму, — Альберих поджал губы, не отрывая от собеседника взгляда. Он явно намекал на что-то, и Дилюк даже понимал на что, но пока не знал, что с этим делать. Да и мог ли он знать? — Ты за этим пришел? — Нет. Я же сказал, что хочу поговорить. О нашей вчерашней ссоре. По поводу Фатуи. Я все-таки должен тебе объяснение, а то вчера мне не… — Дилюк стиснул стакан в руке. — В общем, да, я с ними встречался. Но никаких планов по захвату города и даже твоих виноградников мы не строили. Я просто хотел у них забрать кое-что, что, на самом деле, принадлежит тебе. Дилюк не ожидал такого развития событий. Он куда легче бы поверил, что Кайя придумал план по завоеванию мира, чем… возвращал что-то? Тем более, принадлежавшее самому Рагнвиндру. Но Альберих достал из кармана небольшой сверток и, развернув его, положил на стойку два небольших кулона. Дилюк сразу узнал их: еще будучи подростками, когда юноша еще не был капитаном Ордо Фавониус, Крепус привез им этот подарок из своей поездки в Фонтейн. Два парных кулона вечной дружбы — так назвал их мужчина, вручив своим воспитанникам. Набор был чем-то похож на них самих: один кулон был инкрустирован красным камнем, и светился багровым, если кулон потрясти — эту половину сразу забрал себе Дилюк, довольный обладатель Пиро глаза бога; второй же казался почти черным, но свет от него исходил кристально голубой, такой же светлый и ясный, как и глаз Кайи. Вместе они образовывали круг, лучащийся ослепительно белым. Настолько ярким и чистым, что мальчишки, не снимавшие кулоны никогда, часто пользовались им как фонариком, сцепляя две половинки вместе. И они бы их носили, наверное, всегда, если бы свою половину не потерял Дилюк. Причем не в драке или благородном порыве, а купаясь в реке и так его не найдя, хоть он и, казалось, обыскал все дно и был уже готов осушить всю реку, просто-напросто выпарив ее. Дилюк до сих пор помнит, сколь расстроенным он пришел домой в тот день, сколь понурый и грустный и сколько раз он извинялся перед Кайей за то, что поступил с ним вот так. Но вскоре Альберих сам сказал, что потерял свою половину. И на этом Дилюк думал, что история двух кулонов дружбы канула в небытие, чтобы вскоре так же исчезла и их дружба. — Фатуи нашли что-то странно светящееся на берегу. Ты знаешь их, эти ребята подбирают все, что забавно светится или плохо лежит, такие у них порядки, — заговорил Кайя, теребя ржавую цепочку алого кулона. — Я как-то приметил у одного из них что-то знакомое, присмотрелся, а там твой кулон. Я с ними провел воспитательную беседу, и теперь он тут. Я и вчера заходил, чтобы тебе отдать, но что-то не заладилось, — Альберих подтолкнул вещицу к руке Дилюка, едва коснувшись его перчатки. — Теперь отдаю. Рагнвиндр взял в руки кулон и осмотрел его: все такой же небольшой, полукруглый, обрамленный белым металлом, хоть и покрывшийся ржавчиной, он знакомо лежал в руке. По привычке тряхнув вещицу, та засветилась алым так, словно и не было всех тех лет расставаний. — Но ты же, вроде, потерял свой. А Фатуи нашли только мой, — справедливо подметил Дилюк, смотря за тем, как странно тушуется Кайя, смотря в сторону пьянчуг. — Я… Я не терял его. Сказал просто чтобы ты не расстраивался. Он всегда был со мной, — вздохнул Кайя, добавляя едва слышным шепотом. — Даже когда ты был далеко. Дилюк удивленно посмотрел на Кайю, покрывшегося едва заметным румянцем на смуглой коже. Хотя, чего скрывать, у самого Рагнвиндра к щекам прилила кровь, отчего те стали приятного розового оттенка и начали жечься, как было, кажется, только лет в семнадцать, когда они вдвоем лежали на Склоне Буревестника, смотрели на облака и задыхались от собственных чувств. — Ну, теперь я могу отчалить. Удачного вечера, мастер Дилюк, — улыбнулся Кайя, соскальзывая с барного стула и явно не желая никуда уходить. — Мы еще не закрываемся. Да и вы не допили свое вино, сир Кайя, — буркнул Рагнвиндр, кусая губы. Когда Кайя обернулся, чтобы вернуться на место, он обнаружил, что вся комната залита белым светом, а на стойке лежат два кулона. Вместе.