Nihil

— Какой выбор верный? — Тот, от которого больно. (с) М. Стивотер «Баллада»

Когда он играет Шопена, он иногда закрывает глаза. Эта музыка, которую он знает на тактильном уровне, помнит, какая она на ощупь, чувствует, как отзывается на неё рояль. Кажется, клавиши сами его ведут, а пальцы летят, летят, невесомые, живые. Когда он играет Шопена, иных звуков, немного приглушённого света оперного театра, дыхания тысяч зрителей, его собственного дыхания — этого не существует. Ему кажется, что он и впрямь не дышит, когда ноты ноктюрна льются из души, прозрачные, светлые, как лазурь, тихая водная гладь. Или глубокие, трагичные, тяжёлые, будто капли застывающий железной крови. Когда он играет Шопена, он наиболее живой, наиболее открытый, искренний, тонко чувствующий. Чудится — он плачет нотой своей души, и души его слушателей, спрятанные где-то во тьме зала, звенят в ответ. Когда он играет Шопена, он парит. У него звуки, будто перья и пальцы, будто крылья. Он счастлив от первой до последней ноты. И каждый раз он просит: «ещё бы немного. Пусть мир молчит хотя бы ещё минуту, пока звучит последний аккорд». Но этот аккорд неизбежно затихает. Затих и в этот раз. Растаял в тишине зала, и тогда послышался первый хлопок. Тогда пианист отнял руки от инструмента и сделал вдох. Он открыл глаза, и аплодисменты сбили его с ног, будто волна, свет его ослепил. Он ловил лица людей в зале, ему чудилось, что в чужих глазах блестели слёзы. Лица, лица, лица. Раздалось первое «браво», и пианист встал со своего места, поднял руки, шагая к кромке сцены. В темноте были они. Его зрители и слушатели. Он жадно глотал чужие эмоции, словно питался ими, впитывал. Лица старые и юные. Уродливые и красивые. Незнакомые и… Он замер на мгновение, когда зацепился глазами за глупую, старомодную оправу чьих-то очков. Так хорошо знакомую. Лицо было плохо освещено, его не было видно, и хотелось сделать шаг ещё ближе, чтобы точно рассмотреть, не показалось ли ему, но он стоял на самом краю сцены, дальше ступить было некуда. «Нет-нет, это просто оправа, — говорил себе пианист, — такую, может, много кто носит. Это не обязательно должен быть...» — он не додумал мысль. Он никогда её не додумывает. Только не теперь. Он ведь досконально изучил ту крохотную фотографию этого человека, что у него была, хоть в живую его никогда не видел. Он теперь обязательно узнает это лицо. И пианист вглядывался, не разбираясь в своих чувствах, оставляя это на потом. В голове только билось: «если это ты, действительно ты, я хочу найти тебя и сказать, что я более не злюсь, что отпускаю тебе. Да, это ты отнял у меня мою память той аварией, но...» Чушь. Это не может быть он. Ведь не может, верно? Но человек в зале повернулся лицом, и легендарный пианист Ноэль Виардо, потерявший свою память и всю прошлую жизнь, будто родившийся в двадцать лет, осознал, что видит перед собой того, кто у него всё это отнял. Он вдруг явственно почувствовал, что должен закрыть этот гештальт, потому что прошло уже десять лет, и он действительно отпустил. Действительно излечился. В порыве этой странной решимости Ноэль был почти готов сойти со сцены и ухватить человека, от которого он мысленно бежал все эти десять лет за руку. «Но, чёрт, почему ты так уверен, что это именно он?» Он знал, что сейчас может вернуться в свою гримёрку, найти телефон и просто позвонить. Потому что от Гарри Поттера у него была фотография, номер телефона и ежемесячная сумма денег, которую тот присылал как бы в подаяние. Ноэль тысячу, тысячи раз набирал этот номер с желанием позвонить и зло бросить: «мне не нужны твои проклятые, кровавые деньги». Но правда в том, что они были нужны. Были, до того, как Ноэль стал появляться на афишах оперного театра Парижа. До того, как его стали узнавать. «А теперь они действительно не нужны». Когда Ноэль поклонился публике, окончательно и не без сожаления сбрасывая с плеч Шопена, он принял решение. Он уходил за кулисы с твёрдым намерением позвонить. Набрать номер, услышать голос, сказать то, что хотел и почувствовать себя лучше. Свободнее. Ему не пришлось этого делать, потому что в коридоре (в который не должны пускать зрителей, и куда только смотрит персонал?) он увидел его. Или принял за него кого-то другого, похоже. «Плевать, — сказал себе Виардо, — просто позови его. Сделай это». Но в горле пересохло и он мялся на месте, даже когда Гарри Поттер повернулся к нему, затем мазнул взглядом по двери гримёрки, на которой золотом было выведено имя пианиста. Ноэль смотрел на очки, поджатые губы, кадык, бордовый галстук, чёрное пальто, большое, будто снятое с чужого плеча. Виновник его полного беспамятства переминался с ноги на ноги и не знал, куда деть руки. Он был напуган и потерян. И Ноэлю вдруг стало не страшно. — Гарри Поттер? — тот вздрогнул. — Ты… Вы узнали меня? — у него были странные глаза, дикие, в них звенела неясная в этом полумраке эмоция. Если бы родившийся в двадцать лет Ноэль умел разбираться в чужих чувствах, он бы сказал, что это надежда. — Конечно, — сухо ответил пианист, — вы ведь сбили меня на машине. Надежда в чужих глазах растаяла. Гарри Поттер сильнее поджимал губы, его лицо каменело, под кожей ходили желваки. Он медленно и будто покаянно кивнул. — Нет, я… — неожиданно для самого себя растерянно произнёс Виардо, — не подумайте, я больше не злюсь. Правда не злюсь. Я лишь хотел сказать, что мне больше не нужны ваши деньги. Вам они точно нужнее. «Вот и всё, — сказал себе Ноэль, не в силах поверить, что это случилось так… Просто, глупо, неожиданно? — а теперь иди. Иди, Господи, ты же не собираешься вести с ним задушевные беседы?» Гарри Поттер стоял на месте и смотрел куда-то в пустоту. Глаза у него были такие же дикие. Безумные, но такие печальные, что Ноэль отвернулся, взялся за ручку двери своей гримёрки. И тут же отдёрнул её. — Вы мне больше ничего не должны. Я простил вас. И вы себя простите. Пришло в голову, что, возможно, этот Гарри Поттер и не чувствовал себя виновным вовсе, что Ноэль абсолютно ничего про него не знает (потому что бежал, бежал куда-то и зачем-то десять лет). «Но он отправлял тебе деньги всё это время, хотя тоже ничего о тебе не знал. Хотя ты не остался инвалидом и даже не был искалечен. Всего лишь потерял память. Подумаешь, велика ли потеря?» Нет, странный Гарри Поттер со странным взглядом определённо чувствовал вину. До сих пор. А Ноэль вдруг ощутил порыв снять её всю разом. — Я не знаю, кем я был, чем жил и чем занимался. И не стремлюсь, поверьте. Просто живу дальше. И вы живите, — сообщил Виардо. И тут же почувствовал, что этого мало, недостаточно. Что он как будто говорит что-то не то. Гарри Поттер никак не отреагировал и даже не подал вида, что вообще услышал, что ему сказали. Его каменное лицо в слабом жёлтом свете казалось каким-то даже зловещим. Вдалеке уборщица открыла кладовку и достала ведро со шваброй, а они — он и Поттер — стояли и молчали, как два идиота. Ноэлю казался чудовищным и странным этот контраст, между помпезным и вычурным простором зала и потаённой и простой узостью коридора. — Я пойду, — сказал Ноэль. На него вдруг навалилась усталость от двухчасового концерта. Когда он повернулся спиной, странный Гарри Поттер со странным взглядом произнёс: — Вы играли восхитительно. Сколько подобных комплиментов получал Ноэль за семь лет своей карьеры? Множество. Почему-то сейчас он чувствовал дрожь и странный трепет. Даже забыл сказать привычное спасибо — просто кивнул и скрылся за дверью. Но даже тогда он почему-то чувствовал, как горит на спине странный взгляд из-под старомодных очков. Виардо потёр виски и сказал себе, что он закрыл этот гештальт. Отпустил эту травму. Он теперь нормальный, такой же как все. И что, что он не помнит своих родителей, своё детство, школьные годы, колледж, старых друзей? Ноэль убеждал себя, что не хочет знать, каким всё это было, да и было ли. Но… Нет. Он услышал в коридоре шаги. Он закрыл гештальт.

***

Его не отпускало. Ноэлю казалось, что глаза Гарри Поттера бегут за ним по залам, комнатам и лестницам, прячутся по углам, выглядывают из толпы, следят даже сквозь тонированные окна такси. У Ноэля были незамысловатые маршруты, потому что он слишком любил постоянство. Его время было рассчитано по минутам, и он точно знал, что утром встанет со своей огромной кровати, забежит в душ, выйдет на балкон, откуда Париж, как на ладони, и пожелает своему городу доброго утра. У него в руках будет большая кружка с кофе, он упрётся локтями в перила и закроет на миг глаза, вслушиваясь в шум, особенную мелодию города. Он съест свой омлет, поставит чашку с тарелкой в посудомойку, позвонит домработнице. У неё будет добрый старческий голос, когда она скажет: «доброе утро, месье». Они поговорят две минуты. Затем Ноэль достанет джинсы, какой-нибудь пастельный свитер и кеды — завтра у него только репетиция и он будет в зале один. Пальто обнимет его за плечи. На первом этаже его дома всегда пряно пахнет булочная, но Ноэль никогда в неё не заходит, потому что внутри слишком много людей и они создают слишком много инородного шума, заглушая мелодии и ритмы города. Он не любит крик, смех, бессмысленную болтовню, рокот моторов и трение шин об асфальт. Ноэль взмахнёт пальцами, давая городу ноту. Париж радостно подхватит её и поведёт своего пианиста через тенистый парк. Он утром не возьмёт такси, а пойдёт пешком. Но завтра всё случилось не так, как обычно. Просто Ноэль остановился у булочной, втянул аромат, собирался отвернуться, но… Ему показалось, что человек за столиком у окна поправляет круглые очки. Пианист замер, у него вдруг сбилось дыхание, будто он задел пальцем фальшивую ноту, будто он птица, которой перебили крыло. «Снова ты. Снова ты здесь. Проклятье, да почему же ты преследуешь меня?» Ноэль почувствовал желание войти в булочную, в тепло и запах свежего теста, ванили, корицы и кофе. Внутри наверняка играл какой-нибудь лёгкий джаз. Он окликнет Гарри Поттера внезапно, грубо. Он скажет… Что? «А может, у тебя просто паранойя? — спросил себя Ноэль, — ведь не преследует же он тебя на самом деле. Вот сидит, читает какую-то толстую книгу. Не знает, что ты за ним наблюдаешь». «Нет-нет, — сказал себе Ноэль, — развернись, уходи. Ни к чему это. Ты закрыл гештальт. Ты ему всё сказал. Он тебя вовсе не преследует». Виардо закусил губу. Гарри Поттер поднял на него взгляд. Ноэль спрятал глаза, отвернулся и побежал, быстро и куда глаза глядят. Как бежал десять лет. Он выровнял дыхание в парке, у лавочки. Сел, стал тереть глаза и спрятал лицо в ладонях. Вспомнились слова его (очередного) психоаналитика: «Ты не должен впадать в крайности. Не гонись за прошлым, но и не беги от него. Просто живи дальше», — карие глаза Гермионы Грейнджер смотрели без жалости, но в них не было холодности и отсранённости, присущей врачам, которые работали с Ноэлем в больнице. Он спросил: «Как, если я ничего не знаю про себя? Как перестать об этом думать?» «Прежде всего, перестань воспринимать себя как кого-то неправильного или неполноценного человека. Твоя травма не определяет тебя. Ты — это ты». «Я — это кто?» — спросил её Ноэль. Мисс Грейнджер на мгновение приподняла аккуратные брови и в карих глазах промелькнуло что-то, чему Виардо не мог дать названия. Ему почему-то всё казалось, что она что-то знает и намеренно врёт ему. Это скользкое, липкое чувство до сих пор не отпустило его, хотя с того времени, как он был заперт в белых стенах психбольницы прошло много времени. Очень много. Гермиона не была одним из тех врачей, что мучили его тогда. И она ему не лгала. «Ты сам должен понять это, Ноэль, — она поправила волосы. Они были пышные и непослушные, заколка их не могла удержать, — только не ищи себя в прошлом, которое ты не можешь вспомнить. Ищи себя в настоящем». — Не ищи себя в прошлом, — прошептал Виардо. Он повторял эти слова, будто заклинание. «Прошлое само найдёт тебя, когда наступит время». Он почему-то не был уверен, что мисс Грейнджер говорила эти слова. Они, казалось, противоречили всей терапии, что этот компетентный британский специалист придумала для него. «Прошлое найдёт тебя. Найдёт». — Эй, — Ноэль вздрогнул. Ему показалось, что он вынырнул из-под толщи воды, разогнал темноту перед глазами и… Заглянул в зелёные глаза Гарри Поттера, которые наконец-то догнали его. Петля замкнулась. Он был здесь. — Что… Что вы здесь делаете? — Ноэль сидел на самом краю скамейки, но он почувствовал сильное желание отодвинуться ещё дальше, чтобы этот человек не сидел слишком близко, чтобы в лицо не заглядывал. В нём не чувствовалось угрозы, но пианист хотел убежать. Снова убежать. Поттер, будто чувствуя этот порыв, читая его в глазах и напряжённом теле, поднял раскрытую ладонь в каком-то странном дружелюбном жесте. И улыбнулся. — Не пугайтесь, — голос звучал мягко и обволакивающе. — Да с чего вы взяли, что я… — он не закончил. Всё же и так было очевидно. Ноэль, вероятно, выглядел сейчас, как псих, что боится собственной тени. Выглядел, как… Тогда. Он отвернулся. На выложенной гладкими камешками тропинке одетая в розовую курточку девочка рисовала мелом солнце. Ноэль сложил пальцы в замок. — Чего вы ещё от меня хотите? — он не был дружелюбен. Плевать. — Собственно, почти ничего, — растерянно сказал Поттер. Ноэль вдруг подумал, что этот человек очень странный, потерянный, будто чужой. Будто он сам. Пианист повернулся и впервые осознанно, внимательно посмотрел на своего собеседника. Чутьё его не обманывало: Гарри даже выглядел не как все люди, которых Ноэлю приходилось видеть. На нём была немодная, какая-то слишком большая рубашка, застёгнутая до последней пуговицы, джинсы фасона родом из 80-х, эти круглые очки и полное отсутствие всякой укладки на голове. Только обувь у Гарри Поттера была красивая: это были винтажные лакированные туфли бордового цвета. — Ничего? — Ноэль приподнял бровь, — тогда зачем же вы меня преследуете? Виардо вдруг ощутил неприятный холодок — он подумал, что, возможно, этот Поттер даже слишком странный. Может, он псих, маньяк, помешанный. Может, он хочет Ноэля убить. «Зачем? Он ведь и так уже сбил тебя на машине». — Когда вы говорили, что простили мне всё, — сказал Гарри. Он не смотрел на пианиста, будто не хотел его смутить. Руки теребили обложку книжки. Ноэлю вдруг стало очень интересно, что именно его странный собеседник читал, но со своего места он не мог разглядеть название, — мне показалось, вы были не до конца искренни со мной и с собой. Ноэль вздрогнул и усмехнулся. И почувствовал желание закурить, которое не посещало его вот уже несколько месяцев. Сигарет под рукой не было. — Вам показалось… Вы ничего обо мне не знаете, чтобы это утверждать, — Виардо говорил грубо, но всё же говорил, хотя мог совершенно спокойно уйти. Что-то его до сих пор держало. — Безусловно, — легко согласился Поттер, — и всё же, я думаю, вы сказали мне, что простили меня, потому что хотите, чтобы это было так. Хотите перестать думать о своём прошлом, которое не помните. Хотите перестать чувствовать себя… — он замер, подбирая, видимо, какое-то не слишком резкое слово, — искалеченным. — Вы говорите, как мой психоаналитик, — раздражённо бросил Ноэль. Желание затянуться смесью смол, ароматизаторов и табака росло, — но знаете, вы — не он. Так что я не вижу смысла… — Если вы занимаетесь с психоаналитиком, — перебил его Поттер, — то ваш доктор наверняка предлагал вам высказать то, что… — он снова запнулся, и в лице его появилось что-то болезненное, тоскливое. Что-то, что сбило Ноэля с толку ещё тогда, после концерта, — то, что вы бы хотели высказать мне. Это такой метод, который часто используют в психоанализе. Пациент должен представить на месте специалиста того, кто причинил ему боль, чтобы проработать эту травму и отпустить её. Но ведь это сработает намного эффективнее, если перед вами будет не психоаналитик, а именно тот человек. Ноэль удивлённо посмотрел на своего собеседника. Нет, он определённо не был душевнобольным, но его странность, оторванность от мира теперь была абсолютно очевидна. Пианисту казалось, что Гарри Поттер не совпадал с миром, не вписывался в него, не попадал в ритм. И он был этим интересен. Ноэль и не заметил, как корпус его повернулся, а сам он придвинулся ближе, хоть раньше никогда не испытывал такого желания рядом с другими людьми. Желания быть ближе. — Мне нечего вам сказать. Я не гонюсь за прошлым и не бегу от него. Я не зациклен на той трагедии. Я живу дальше. — Вы хотите, чтобы так было, — возразил Поттер, — потому что ваш доктор убедил вас, что это должно быть так, верно? — Ноэль нахмурился. Он не знал, почему этот странный человек, понимает его так хорошо. Читает, будто пресловутую книгу. Виардо опустил взгляд и в этот раз смог разобрать. Чужие руки держали «Портрет Дориана Грея», — подумайте, — говорил Гарри, — так часто мы знаем правильное решение. Знаем, что должны сделать и как должны себя чувствовать, но… — Но всё равно не можем себя заставить и убедить. Обмануть собственную голову, — закончил за него Ноэль, — но вы же не думаете, что сможете мне помочь, раз уж даже у специалиста это плохо получается. Я дал вам своё прощение, месье Поттер. Простил ли я вас на самом деле, это уже исключительно моё дело. — Ответьте мне на один вопрос, — сказал Поттер, поправляя свои глупые очки. Почему-то этот жест показался Виардо знакомым. Он часто ловил отголоски прошлого, блеклые образы, хватался за их тонкие нити, но всегда заходил в тупик. Воспоминания не хотели к нему возвращаться, а лишь дразнили мимолётным призраками, — впрочем, вы не должны, но… Вы ведь пробовали отыскать свою семью, старых друзей? Тех, кого знали до аварии. — Пробовал, — признал Ноэль, — и знаете что? Я никого не нашёл. Никого и ничего. Ни людей, ни вещей, ни документов. Меня словно и не было никогда, — он закусил губу и замолчал. Руки казались какими-то пустыми, и неожиданно для самого себя он спросил: — у вас не будет сигареты? Гарри стал шарить по карманам и почти сразу извлёк пачку Мальборо. Просьба его совсем не удивила, ведь он не знал, что Ноэль избегает прикасаться к чужим вещам и к чужим рукам. А сейчас он без всякого неудобства вытащил сигарету из протянутой пачки. — У меня только нет зажигалки, — вдруг спохватился Поттер. — Странный вы человек, — ухмыльнулся Виардо, — курите, а зажигалки при себе не имеете. Гарри в ответ тоже рассеянно улыбнулся, запустил пальцы в волосы и только сказал: — Да… — но улыбка тут же растаяла. Поттер облизнул губы и спросил, — послушайте, а… Вы ведь хотели бы вернуть свои воспоминания, верно? Как сильно вы бы этого хотели? Ноэль поморщился. Он извлёк из кармана джинс зажигалку, которая лежала в них ещё со старых времён и закурил. Затем протянул зажигалку Поттеру. Крепкая сигарета спустя несколько месяцев без курения сбивала с ног. Он даже закашлялся, анализируя озвученный вопрос и в который раз удивляясь. — Вы так говорите, будто можете мне их вернуть, — он затянулся ещё раз. Ветер залетал под полы пальто, зяблый, неудобный. Ноэль снова чувствовал себя не в своей тарелке. Так же, как почти всегда, — я думаю, что, если прошлое до сих пор не дало о себе знать, оно вряд ли стоит того, чтобы я его находил. Поттер курил как-то странно, сжимая сигарету большим и указательным пальцами, погружая её слишком глубоко в ротовую полость. В нём всё было — странно. — И снова вы говорите не то, что чувствуете, — тихо заметил Гарри. Ноэль разозлился, поднялся на ноги так резко, что чуть не сбил девочку в розовой курточке. Мелькнули ленточки в её косичках, и Виардо аккуратно удержал маленькую головку, которая готова была врезаться в его ногу. Под ногами было то самое детское солнце, что девочка рисовала мелом на асфальте. Теперь женский голос крикнул: «Адель!» — и девочка побежала, даже не взглянув на пианиста. Пальцы ещё чувствовали мягкость светлых волос, и вся злость в миг схлынула. — Откуда вы можете знать, что я чувствую и что я думаю? — он прошептал. Поттер странно курил, теребил обложку своего «Дориана Грея» и смотрел зелёными глазами из-под очков. — Я слышал, как вы играете, — его собеседник пожал плечами, — вы гениальны, но поразительно несчастны. Виардо рассмеялся громко и неестественно. Он даже не мог бы точно сказать, чем именно был вызван смех: наивностью и глупостью этих слов или их невероятным соответствием действительности. И он не мог сказать, смеялся ли он над чудаком-Поттером или над самим собой. Только спазм сдавил глотку и смех резко оборвался, так что вся мнимая весёлость мгновенно схлынула. Ноэль не ответил ничего. Просто непотушенный окурок обжёг пальцы, и Виардо избавился от него, делая руки снова мучительно пустыми. Он вдруг ощутил как никогда сильную жажду коснуться ими инструмента. Ноэль не попрощался. Диалог вновь закончился ничем, и пианист, обойдя детское солнце, молча ушёл. Его не окликнули.

***

— Расскажите мне о том, что происходило в последние дни, — сказала она. Её волосы сегодня были убраны в высокий хвост, и это мешало ей по привычке теребить кудрявые выбившиеся прядки. Ноэль наблюдал за тем, как мисс Грейнджер то и дело тянула руку к лицу и неловко одёргивала её. — Я отыграл важный концерт. Концерт памяти Шопена, если вам интересно, — зачем-то добавил он. Гермиона кивнула, — все рецензии были удовлетворительными. — А были ли удовлетворены вы сами? — спросила она. Ноэль заметил, как мисс Грейнджер стала крутить в руке карандаш, и ему подумалось, что этот жест, вероятно, говорил о нервном напряжении. Виардо был очень плох в анализе чужого поведения, но ему показалось, что его психоаналитик была чем-то взволнована. — Я никогда не бываю полностью удовлетворён, — сказал Ноэль. Добавить к этому было нечего. — Что ещё произошло? — почему-то она не стала давить сильнее, вытягивать слова, будто рыболовным крючком и повела его дальше. Виардо пожал плечами. — Вы же знаете моё расписание. У меня, была одна репетиция с оркестром и несколько сольных. Мне предложили интервью, мой менеджер ведёт по этому поводу переговоры, — его рассказ закончился слишком быстро, но мисс Грейнджер должна была к такому привыкнуть. У Ноэля была не очень насыщенная жизнь, и его это полностью устраивало. Она кивнула и закусила губу. На ней была шёлковая блузка фиалкового цвета, серебряные серёжки и несколько тонких браслетов. Ничего из её внешнего вида или из интерьера кабинета не указывало на то, что он был на приёме у психоаналитика. Ничего не напоминало о больницах. Для Виардо это было важно. — Вы многие вопросы решаете через менеджера? — Гермиона немного наклонила голову. — Те, что касаются моей профессиональной деятельности. — То есть все? — она сильнее сжала в руке карандаш. — Пожалуй, — Ноэль опустил глаза, — у меня нет никакой жизни, кроме профессиональной. — И вы всё ещё избегаете общения с людьми? — взгляд Гермионы почему-то стал более цепким. Пристальным. Она опустила локти на стол и оказалась ближе к нему. — Я не избегаю, просто не чувствую в этом потребности, — это было правдой. Ноэль рассматривал свои белые пальцы, округлые ногти, вены, суставы. — Вам не стоит бежать от людей, месье Виардо. С вами ведь наверняка случались встречи и разговоры, которые вы запомнили. Которые на вас повлияли, — она всё ещё смотрела пристально. Он молчал, — расскажите мне об этом. — Ничего важного, — медленно протянул Ноэль. Гермиона отпрянула, облокотилась на спинку своего кресла. Она выглядела озадаченной. — Ничего? — он кивнул. Она отвела взгляд, помолчала несколько мгновений, а потом вдруг спросила: — скажите, вы чувствуете себя счастливым? «Я слышал, как вы играете. Вы гениальны, но поразительно несчастны», — всплыло в голове. Ноэль отмахнулся от чужого мягкого и обволакивающего голоса. — Да, когда я за инструментом, — карандаш в руке у Гермионы хрустнул. Она покачала головой и сказала почти так же тихо, почти так же мягко: — Но ведь это самообман, — и вновь Виардо почувствовал раздражение. Желание встать и уйти, как тогда, в парке. Только это ведь был его сеанс психоанализа. И мисс Грейнджер продолжила, — вы ходите сюда, потому что хотите, чтобы вам стало легче. Чтобы вам помогли обрести новый смысл. И этот смысл в других людях. В том, чтобы полюбить их. Почему-то она сейчас напоминала странного и нелепого Гарри Поттера. Возможно, потому что говорила такие же глупости. Ноэля этот разговор утомлял, он чувствовал зудящее раздражение во всём теле и желание остаться в тишине, которая хранила мелодии, неслышные для других. Других — которые не понимали его, суетились, шумели… — Какой в этом может быть смысл, если я чувствую от этого отторжение? Вы думаете, я стану лучше, если смогу… — он почему-то споткнулся посередине фразы, — полюбить других, но вы не способны понять, что мне это просто не нужно. Я — таков, — он исторг эту ядовитую тираду и отвернулся к окну, явственно чувствуя желание оказаться не здесь. Где-нибудь ещё. Или совсем нигде. — Да, это тяжело и — вам кажется — бессмысленно. Но только любовь может наполнить и облагородить, пусть жить с ней бывает нелегко, — Гермиона замолчала на мгновение, будто вспоминая что-то. Затем добавила совсем тихо, едва слышно: — любить — это значит превосходить себя. Он вздрогнул. Это была… Он был не уверен, но, кажется, это была цитата. — Откуда эта фраза? — а мисс Грейнджер ухмыльнувшись уголком губ, будто что-то знала и скрывала от Ноэля. Это ощущение — что все вокруг обманывают его, лизнуло его по позвоночнику, впилось под кожу старой паранойей, от которой он почти избавился. — Портрет Дориана Грея. Очень люблю эту книгу. Вы читали? — вежливо поинтересовалась она. Ноэль встал с места. — Мне нужно идти, — глаза искали выход, будто он снова был заперт в белых стенах, как подопытный, чудище под наблюдением. Будто он метался по своей камере с мягкой обивкой и не мог вырваться. Но дверь была совсем рядом, и он схватился за ручку. — Но мы не закончили, — сказала мисс Грейнджер его спине. — Нет, я… Продолжим в следующий раз, — и он ушёл, почти убежал. Он всё время бежал, не зная, от чего и не зная, куда. Лестницы, двери, ветер, шум. Ноэль забыл в кабинете пальто, но возвращаться панически не хотелось, и он стоял посреди тротуара в полном одиночестве, хотя люди сновали туда-сюда, кричали что-то другим людям по телефону, смеялись, пили кофе, читали, заходили в большие коробки домов, в маленькие коробки комнат. Они следовали своим траекториям, двигались в своём ритме, а он стоял на их пути, странный, дикий, чужой. Он вновь вспомнил Гарри Поттера и своё первое впечатление о нём. Ноэль тогда подумал, что этот человек был как-то неуловимо похож на него самого. Они выделялись и не вписывались. Они не могли сродниться с другими людьми и не хотели этого. Впрочем, Ноэль ничего не знал о Гарри Поттере, чтобы утверждать эту схожесть. У него всего-то от этого человека и было: фотография, номер телефона, номер банковского счёта. А теперь ещё преследующий зелёный взгляд, вкус Мальборо. «Портрет Дориана Грея». — Любить — это значит превосходить себя, — прошептал Ноэль, пробуя фразу на вкус. В ней не было ничего, она была не более, чем красивым переплетением слов. Но Гермиона хотела, чтобы он себя пересилил, превзошёл. Чтобы перестал бежать. «Мог ли ты любить раньше, до того, как это случилось с тобой? Делало ли это тебя счастливым?» — он задал себе очередной из тысячи вопросов, на который не было и не могло быть ответа. Всё было бессмысленно, ведь, сколько бы он не пытался, сколько не искал, сколько не смотрел в глубину себя, не мог вспомнить кем он был. Зачем он был. Однажды прошлое приходило к нему во сне. Он не мог бы объяснить, что именно видел, но точно знал, что чувствовал. Что-то мучительное, иссушающее вдруг охватило его, скользкая змея стала ползти по его руке обвила шею. Она свистяще шептала на ухо какие-то слова, но он не мог разобрать их. Ноэль закрыл глаза. В последний миг перед пробуждением он тогда увидел чьё-то бледное и родное лицо. У человека были длинные светлые волосы, такие же, как у него самого. Губы его изогнулись в крике, но пианист ничего не услышал. Только почему-то явственно почувствовал, что его позвали по имени. Он проснулся со слезами на глазах и невыносимым жжением в груди. Его терзала боль от потери, которую он не помнил. Чувство без источника. «Я любил его? — спрашивал себя Ноэль раз за разом, — ведь любил, если мне так…» — и у него не было слов. Ни тогда, ни теперь. Его вернула в реальность вибрация в кармане брюк. Ноэль достал телефон окоченевшей рукой. — Да? — это был его менеджер, и Виардо мог бы даже не смотреть на экран, чтобы это понять. Слишком мало у кого был его номер. Рафаэль начал, по привычке, будто с середины. — Да-да, я помню, что ты не любишь концерты в барах за гонорар, но ещё ты не любишь долго не выступать, а в этот раз перерыв между концертами получается большой, так что… — Что ты опять задумал? — пианист нахмурился. Менеджер бесчисленное количество раз предлагал ему выступать для каких-то своих именитых и богатых знакомых, которые стали звать Виардо на свои дни рождения, годовщины и даже похороны с тех самых пор, как имя Ноэля Виардо стало модным в богемных кругах Парижа. Сам Ноэль Виардо испытывал по этому поводу лишь раздражение. Он не гнался за баснословными деньгами, потому что у него их было столько, сколько нужно, чтобы оплачивать привычные вещи. Кроме того, люди в барах всегда воспринимали музыку, как фон, как аккомпанемент для своей болтовни, словно обесценивая первую. А когда пианист заканчивал играть, они то и дело пытались завлечь его в вежливую беседу, сфотографироваться, добыть его номер телефона… — Прежде всего, это не совсем бар. В этом заведении будет проходить выставка одного бездарного художника, неважно, ты не запомнишь имя. — И ты решил, почему бы не добавить к этому ещё и бездарного пианиста? — Да! — сказал Рафаэль. Потом замялся, — то есть нет, ты не бездарный пианист. Просто я хочу сказать, что там будет определённая публика ценителей искусства, которая правильно воспримет твою игру. Тем более, организаторы оставляют за тобой право выбора репертуара. Что думаешь? — Мне не нравится, — проворчал Ноэль. Впрочем, едва ли ему вообще могла понравится подобная затея, — я и так поддался на твои уговоры и согласился на интервью. — Твоё интервью назначено аж на следующую неделю. А выступить надо завтра вечером. Тем более, от тебя не требуется ничего кроме того, что ты и так делаешь каждый день. Соглашайся, Ноэль. — Ладно, — выдохнул пианист и поморщился, когда в динамике послышалось победоносное «есть!» — но чтобы это было без лишнего шума. И чтобы мне дали уйти. — Конечно, никакого шума, — пообещал Рафаэль, — я скину тебе всю информацию по почте. Кстати, было бы неплохо, если бы ты заглядывал туда, хоть иногда. — Я загляну, — заверил его Ноэль, — всё, до встречи, мне неудобно говорить, — и он повесил трубку до того, как Рафаэль успел, пользуясь случаем, вывалить на него ещё тонну предложений, новостей и прочего словесного мусора. Говорить и правда было неудобно. Он стоял посреди улицы и окончательно продрог, потому что октябрь был немилосерден к людям без верхней одежды. Ноэль развернулся на каблуках и стал подниматься по лестнице, желая забрать из кабинета мисс Грейнджер своё проклятущее пальто.

***

Он заканчивал программу, играя «Лунный свет» Клода Дебюсси. Эта музыка была прозрачной и изящной, будто хрусталь, совершенной в каждой грани и в каждом звуке, который пальцы извлекали из благородного инструмента. Ноэль улыбался, потому что шёпот в зале умолк, растворился в этой тихой мелодии. Рояль стоял на возвышении, будто на пьедестале и был подсвечен снизу жёлтым светом ламп. Пианист даже забыл, что играет не на сцене театра или филармонии, потому что его слушатели были также молчаливы и одухотворены. Они внимали истории, которую он рассказывал, и восторженно молчали положенные несколько мгновений после того, как музыка закончилась. Виардо дослушал затихающие звуки, а затем посмотрел в импровизированный зал. В такие минуты он был рад людям, он любил внимательно вглядываться в их лица, потому что они словно проникали в его мир, подстраивались под его правила. Ноэль даже был готов полюбить их, потому что эта любовь не требовала от него жертв, она была лёгкой и мимолётной, как улыбка ребёнка. Как музыка Дебюсси. Он встал и поклонился. Дресс-код сегодняшнего мероприятия требовал от гостей элегантных чёрных костюмов, фраков и платьев. Ноэль соответствовал духу вечера, ведь на нём была белоснежная рубашка, чёрный костюм какого-то знаменитого бренда (Рафаэль нахваливал модного кутюрье особенно сильно), лакированные туфли и бабочка. Едва сойдя со своего пьедестала, он почувствовал себя обычно. Так, как и всегда. Аплодисменты постепенно стихли, ему предложили шампанского, стали улыбаться белыми зубами и что-то говорить, тянуть к нему руки в золоте и бриллиантах. Ноэль примерял на себя вежливую улыбку, которую требовали обстоятельства и попытался найти глазами Рафаэля. Тот, безусловно, не подвёл его. Появился из ниоткуда и стал объяснять какой-то яркогубой блондинке и её седоволосому спутнику, что месье Виардо ещё не ознакомился с выставкой и желает, прежде всего, увидеть картины, а потом он несомненно вернётся в зал. — И никуда я не вернусь, — прошептал Ноэль на ухо менеджеру, едва Рафаэль подхватил его под руку и увлёк в сторону от сцены. Тот закатил глаза за разноцветными линзами, которые делали сорокалетнего мужчину с редкими пепельными волосами похожим на шута. Эта гетерохромия во взгляде была искусственной, как и всякая попытка представителей богемы выделиться из серой массы, запомниться, казаться оригинальными и неповторимыми. — Я сказал то, чего от меня ждали, странный ты человек, — отмахнулся Рафаэль. Виардо подумал, что это, пожалуй и была самая раздражающая особенность любого общества — оно требовало от тебя предсказуемости, соответствия своим нормам. Ноэль отошёл от менеджера, который тут же забыл про него и позвал какую-то Вивьен, которую, безусловно, сто лет не видел. Пианист вновь был один среди толпы. Над ним были миллионы ярких огоньков, которые, очевидно, имитировали звёзды в чёрном потолке. Имитировали простор в закрытом помещении. Стены были в золотых узорах, лампах, надписях, чёрно-белых фотографиях, одетых в винтажные рамки. Прямо перед ним была лестница, которая вела на второй этаж, к выставке. «Что ж, пожалуй, на шедевры этого бездарного художника стоит взглянуть», — сказал себе Ноэль. Его кто-то окликнул, и тогда он увереннее стал шагать по лестнице. Он увидел огромную картину на противоположной стене ещё до того, как вошёл в зал. Виардо замер на мгновение, разглядывая величественные вершины огромного замка, изображённого среди скал и туманов. Ноэль мог разглядеть каждый его камешек, видел искорки света в окнах и башнях, видел, из чего соткан туман над древним зданием. Виардо уже был внутри зала. Он запрокинул голову и взгляд побежал по вагонам паровоза, что летел по воздуху, по стенам и потолку и останавливался только над картиной замка. Другие картины изображали животных. Сказочных драконов, огромных орлов с лапами, сов, жаб, каких-то котов, львов. С одной из картин на Ноэля даже смотрел белоснежный хорёк и улыбался в свои усы. Картин было множество, и все они не имели какой-то системы, общей концепции или даже единого стиля. Взгляд пианиста зацепился за хвост огромной змеи, которая была изображена гипертрофировано, но всё же почему-то невероятно правдоподобно. Её глаза показались Ноэлю живыми, подвижными и какими-то слишком говорящими. Он на мгновение услышал отголосок шёпота, змеиного шипения. Он не мог разобрать слов, но ему казалось, что тварь, глядя ему в глаза, их непременно произносила. Виардо отвернулся, но шёпот не пропал. Он шёл из ниоткуда и всё же отовсюду, он не исчез, даже когда Виардо закрыл руками уши и зажмурился. У него сбилось дыхание, и паника лизнула позвоночник скользким и раздвоенным языком. Паника была родом из сна или его несуществующего прошлого. Она отдавала безумием. «Нет, не надо! Пожалуйста, пропади! Я же не безумец, верно?» Ведь… Верно? Он вдруг вспомнил палату-камеру с крохотным окном, белые стены, решётки на окнах. Или же обитый мягким изолятор для буйнопомешанных. Шприцы, кровь, крик, сорванная глотка, беспокойные сны, постоянная тошнота, рвота, анализы, диагнозы, медзаключения, резиновые перчатки, маски, синие костюмы санитаров, холодные руки врачей. Их пустые и безразличные глаза. Глаза, глаза… Он распахнул свои только когда отголоски шёпота окончательно растворились, пропали, будто их и не было. Ноэль бездумно уставился в потолок, где не бездарный, но чудной художник рисовал созвездия, которых не существует. В самом центре небесного полотна свет складывался в странную фигуру. Равносторонний треугольник, вписанный в него круг и медиана, опущенная из верхнего угла в середину противолежащей стороны. Этот знак, именно это сочетание математических фигур, показалось Ноэлю странно знакомым. Он смотрел вверх так долго, что у него затекла шея, и чувствовал бессильную злость от того, что как и всегда, не мог вспомнить, где именно мог видеть подобное раньше. Захотелось уйти. Убежать. Картины шипели на него, говорили с ним, подавали ему знаки, но он не мог их понять. Внизу были люди, их шум и болтовня. Виардо нашёл глазами барную стойку и заказал себе виски, который раньше, кажется, никогда и не пил. Или пил, но не помнил. Плевать. Бармен откупорил для него одну из тысяч бутылок и профессиональным жестом протянул гранённый стакан, заполненный на два пальца. Янтарное пойло обожгло, но, казалось, не оказало того эффекта, о котором Виардо только слышал. Ему только стало казаться, что люди смотрят на него отовсюду, ему было неуютно и некомфортно, хотелось забиться в самый дальний угол. Он сел за пустой стол у стены и закрыл лицо руками. Ещё одним глотком он допил содержимое стакана, хотя Рафаэль ему точно когда-то говорил, что дорогие напитки надо медленно цедить, наслаждаясь вкусом. Ноэль вкуса не чувствовал. Спиртное навалилось на него тяжестью и странной неуклюжестью, он стал рассеяннее, чем обычно. Голова закружилась, и он совсем не заметил, как с другой стороны стола отодвинули стул. Чужое лицо оказалось прямо напротив. Оно было знакомое, и Виардо совершенно точно его различал, но всё равно не сразу сообразил, что… — Поттер? Что вы здесь делаете? — тот пожал плечами. Он сегодня был прилично одет, даже расчёсан и только очки в его облике остались неизменными. — Собственно, это моя выставка, — усмешка Поттера была какая-то что ли извиняющаяся. Ноэль рассмеялся хрипло и так же неестественно, как в их прошлую встречу. — Почему вы, чёрт бы вас побрал, постоянно попадаетесь мне под ноги? — его собеседник, казалось, стал раздумывать над ответом, но Виардо вдруг забыл, о чём говорил секунду назад и поспешно спросил: — но, если вы виновник сего сомнительного торжества, почему же не принимаете поздравления, а трётесь по углам со всякими пропащими… — он бросил мысль, не договорив. Алкоголь делал его невероятно рассеянным, мысли неслись и путались, и теперь он озвучивал следующую: — а впрочем, у меня есть вопросы к вашему творчеству. — Неужели? Вам не понравилось? — Поттер воодушевился. Он смотрел на Ноэля так пристально и внимательно, будто от его ответа зависела целая жизнь. — Понравилось, — почему-то сказал Виардо, — ваша техника впечатляет. Похоже на… — он замешкался, потому что совершенно не мог вспомнить имя того самого мастера эпохи Возрождения. — Вы не говорите на что или на кого это похоже, — перебил его Поттер, — расскажите, что вы почувствовали. Ноэль замер. Усмехнулся, а потом прикусил губу, вспомнил эту странную змею, других зверей, паровоз, замок. Звёзды. — Вы словно придумали целый мир, — прошептал Ноэль. Его настроение резко переменилось, он более не был поспешен и насмешлив. Теперь его одолевала печаль. — Да, целый мир, — прошептал Гарри, — но что вы почувствовали? — это казалось ему таким важным. Он даже протянул руку и сжал ладонь Ноэля, то ли привлекая к себе внимание, то ли… Почему-то пианист позволял ему сжимать свои пальцы, а самому себе — чувствовать тепло чужих мягких, но настойчивых рук. Поттер легко и щекотно гладил его костяшки. — Знаете, вы были правы, — неожиданно даже для самого себя сказал Ноэль, — я, пожалуй, и правда несчастен. Ваши картины мне что-то напомнили, но я не знаю, что. И вы мне тоже кого-то напоминаете, но я не знаю, кого. У меня будто повязка на глазах, которую я никак не могу сбросить. Нет, хуже, я… — он замолчал и стал загнанно дышать, будто до этого бежал несколько часов. А ведь он бежал целых десять лет. Гарри Поттер перевернул его руки и спрятал их в своих. Это был какой-то очень простой и правильный жест. Его глаза были большие и очень близкие. Ноэль слышал взрывы хохота и обрывки чужих слов, но это вдруг стало далеко, будто где-то за стеной. Он прошептал: — Скажите, мы были знакомы раньше? — чужие руки сжали его собственные так крепко, что впору было закричать, но пианист даже не пошевелился. Он смотрел в лицо этого, в сущности, незнакомого человека и чувствовал, что оказался так близко к истине, к себе самому, как никогда раньше. В глазах у Поттера была та самая мучительная тоска, которая делала его таким особенным, таким непохожим на остальных. Он молчал долго и растерянно, и Ноэль вдруг стал чувствовать боль от их соприкосновения и раздражение от того, что Гарри, как ему казалось, что-то скрывал. Тоже скрывал. — Ответьте, — Виардо ловил каждую эмоцию на дне чужих глаз, он тянулся через этот круглый чёрный стол, пока их лица не оказались напротив. Так близко, как Ноэль, наверное, никогда ни к кому не оказывался. — Я… Нет. И Виардо почувствовал острое, болезненное разочарование. Он отнял свои руки, отстранился, порывисто встал. Хотел снова убежать — и бежал, спотыкаясь о человеческие преграды, о чужие реплики и вопросы. Он раздобыл где-то алкоголь и пил его, не чувствуя вкуса. Рафаэль схватил его за руку, втягивая в сторону, что-то спрашивая, удерживая в равновесии. — Сколько ты выпил? Почему ты вообще до сих пор здесь, я же говорил, что водитель будет ждать тебя в одинадцать на парковке. А сейчас уже… — голос тонул. Ноэль не вслушивался, не всматривался, только ловил огни ламп и камней на чужих руках и шеях, — эй, посмотри на меня. Всё хорошо? — Сними ты эти чёртовы линзы. Ты с ними выглядишь глупо, — он вырвал свою руку — к нему сегодня слишком часто и бесцеремонно прикасались. В этом месте, казалось, стало слишком душно, шумно и людно. Слишком для Ноэля. Он искал выход, как тогда, в кабинете у психоаналитика. Как тогда в белой палате-камере. Как все эти бесполезные десять лет. Дождь и ветер охватили его, завладели им, отгоняя вездесущие руки опьянения. Он почему-то опять забыл пальто. Улица была сырая, тёмная и спящая. Пианист был с ней совсем один. Он запрокинул голову, позволяя каплям стекать по своему лицу, мешаться со слезами, которые было некому увидеть. Он и сам не знал, почему этот тупик оказался самым болезненным. Может, потому что странно знакомые образы на картинах, родственная тоска в чужих глазах, проклятые очки и все эти слова заставили его думать, что… Что он почти нашёл те воспоминания, которые так долго искал? Которых, возможно, и не существовало никогда. Чушь. Глупости. — Вот ты где, дурак. И куда ты убежал под дождь? — они почему-то резко стали на ты. Ноэля это не смущало, потому что он смотрел на то, как стекают капли по линзам чужих очков. Поттер тоже был полностью мокрый. — А ты — за мной. Тоже дурак, выходит, — они так и стояли, не двигаясь с места. В метре друг от друга. — Тоже дурак, — он издал неловкий смешок, а затем засмеялся, очевидно, их странному положению, а Ноэль подхватил этот невесёлый смех. Затем сказал: — В одном я всё-таки тогда не соврал. Я действительно тебя простил, — Поттер серьёзно кивнул. Это, наверное, было важно. Они помолчали несколько мгновений, думая об одном и том же, дрожа от холода. — Что ж, тогда я могу позвать тебя выпить чаю, — тихо сказал Поттер. Это не было вопросом.

***

Занимался рассвет. Ноэль сидел на маленькой кухне в чудовищно мятой рубашке, перед ним на столе стояла переполненная пепельница, но скатерть рядом с ней в одном месте была прожжена, под ногами лежала пустая бутылка красного вина, воздух был мутным, даже почти сизым от дыма, потому что в какой-то момент они перестали курить в окно. Поттер сидел на тонком подоконнике, сложившись в три погибели. У него в руках была сигарета и «Великий Гэтсби». Он хмурился и гнул свою линию: — Дэзи показана как слабый персонаж, который между любящим её мужчиной и презирающим, выбрала последнего, потому что боялась что-то изменить и потерять то, что имела. Ноэль закатил глаза, он активно, пьяно и немного театрально жестикулировал. — Да, Дэзи нельзя называть сильной личностью, но ты зря смотришь на неё так однобоко: почему ты не допускаешь, что она могла любить Тома? Почему ты, наконец, думаешь, что сам Том её презирал? У них были продолжительные отношения со своей микрофлорой, в которую Гэтсби влез, с уверенностью заявляя, что Дэзи должна быть с ним. Гарри, казалось, задохнулся от возмущения. Он затянулся, давая себе время подумать, взъерошил волосы, глотнул из своей чашки (в которой было вино, потому что они не стали искать бокалы). — Но ведь Том ей изменял и не скрывал этого. Нет ни одного эпизода, в котором автор показывает его трепетное или хотя бы уважительное отношение к ней, — он замолчал на мгновение. Ноэль рассматривал облупившуюся краску на подоконнике и сгорбленную фигуру этого чудного художника, этого странного человека, который вдруг перестал казаться таким диким. Его осунувшееся от бессонной ночи и количества выпитого алкоголя лицо казалось знакомым до мельчайших мимических морщин. Виардо всё никак не мог сглотнуть ком в горле, не мог залить вином и вытравить никотином чувство, что этого человека он знал и раньше. Вот сейчас Поттер теребил странный шрам на лбу, и у Ноэля перехватывало дыхание. Он чувствовал… — нет, если Том и ценил её то только как своё имущество, с которым было жалко и непочётно прощаться, — сказал, наконец, Гарри. — Но он её ревновал. А ревность не возникает на пустом месте, — возразил Ноэль. Поттер молчал. Казалось, он ушёл так глубоко в свои мысли, что вовсе и не собирался говорить что-то ещё. Виардо подумал, что молчание между ними тоже было… Привычным. Удобным, как любимое пальто. Оно ложилось на плечи, и они думали каждый о своём, не пытаясь заполнить паузы бессмысленной словесной шелухой, как это делали все другие люди, которых Ноэлю приходилось встречать. Их с Поттером диалог был вдумчивым и каким-то наполненным, даже когда они не говорили ничего. Пианист откинул голову назад, улыбаясь под влиянием незнакомых эмоций. Он не спал очень много часов и пил слишком много алкоголя, но этим утром на нём была такая лёгкость, как, казалось, никогда раньше. Он даже взмахнул крыльями-руками в перьях белой и очень мятой рубашки. Взмахнул — над грязной и пустой посудой, холодными, блеклыми стенами, тесной кухней и всей квартирой Поттера. Она пахла и выглядела как место, где не живут, а только останавливаются. Она была почти не обставлена, в ней не было ни капли уюта, но эта бетонная коробка намного больше напоминала дом, чем модная, светлая, просторная квартира Ноэля. Парадокс. Неожиданно для самого себя, не собирая слова в предложения внутри, а рождая их прямо на ходу, Виардо сказал: — Мы не всегда любим тех, кто к нам добр, — он дивился тому, что утверждал подобное, ведь в своей новой жизни он не любил никого. Но уверенность в своих собственных словах говорила о том, что это болезненное, как битое стекло чувство он мог оставить за чертой. Гарри Поттер поднял на него глаза, он смотрел серьёзно и задумчиво. Затем покачал головой. — Это так, хоть это совершенно… Противоестественно, — озвучивая свои мысли, он часто замолкал на мгновение, подбирая одно единственное, но ёмкое слово, отсекая все остальные, неточные и пустые. Ноэлю в нём и это нравилось. — Собака бьющую руку всё равно лижет, — тихо произнёс Виардо. Он это точно где-то вычитал, только не мог вспомнить, где. Тогда он добавил: — хотя у меня никогда не было собаки. А я, может, и хотел бы её завести. — Чтобы проверить? — усмехнулся Поттер. У него взгляд был какой-то слишком мягкий, слишком тёплый, слишком близкий. Ноэль нежился под ним, как под лучами нежного утреннего солнца. — Что? Нет, конечно, — он рассмеялся. Они помолчали ещё несколько мгновений, а затем Поттер спросил: — Ты бы мог так полюбить? — он взмахнул книгой в своей руке. Виардо закусил губу, чувствуя, как внезапно и досадно обрывается его полёт. — Нет, не думаю. Я не знаю, могу ли я вообще полюбить кого-то… Хоть как-то. Да и мог ли когда-нибудь. — Ты мог, я уверен. И ещё можешь, — такие вещи обычно говорят из добрых побуждений, силясь поддержать человека или же просто из вежливости, но Поттер был чудной и дикий. Совершенно не такой, как все, и слова его звучали так, будто он точно знал, о чём говорил. Ноэль снова рассмеялся. — Да будет тебе известно, что я никогда и никого не любил. Ни человека, ни собаку, ни даже какую-то вещь. Да и не нужно это мне. — Это всем нужно, — с жаром возразил Поттер. Он даже встал с подоконника, стал ходить по кухне, хоть здесь и можно было сделать от силы два шага, — любовь наполняет и облагораживает. Она делает нас людьми. — И вновь ты говоришь, как мой психоаналитик, — кисло заметил Ноэль, — любить — это значит превосходить себя, да? Но зачем мне это делать, скажи? Зачем превосходить? Ради кого? — он тоже зачем-то встал. Они теперь застыли друг напротив друга, а Поттер молчал, не в силах подобрать слова. Ноэль чувствовал себя победителем. — Это нельзя объяснить словами. Можно только почувствовать, — Гарри отвернулся. Мимолётное чувство триумфа мгновенно покинуло Виардо. Он уселся на стол позади себя, взмахнул ногой и зачем-то спросил: — Ну, а ты бы мог так полюбить? Невзаимно, безнадёжно, напарываясь на шипы и самозабвенно раздирая собственную плоть? — Поттер не думал ни секунду. В нём была странная, непоколебимая уверенность. — Да, — и он почему-то смотрел в глаза, даже не думая добавлять частичку «бы». В воздухе, впервые за их встречу повисла недосказанность, тяжёлая и колкая. Но губы Поттера внезапно улыбнулись и он снова взмахнул чёртовой книгой Фицджеральда, которую почему-то так любил: — и всё же Дэзи нужно было набраться смелости и шагнуть в неизвестность, потому что Гэтсби стоил того. Ведь его она тоже любила, это совершенно точно. Но она выбрала спрятаться за спину Тома. Убежать. — Некоторые всю жизнь бегут, — вырвалось. Ноэль говорил это совсем не о блеклой Дэзи, которая не стоила такого внимания. А впрочем, разве сам он — стоил? Разве не был он блеклым все время, которое не проводил за роялем? Мысли вели его в знакомое и тоскливое русло, но Поттер спутал их, сбил. Поттер его не понял. — Нет, я не совсем точно выразился. Совсем неточно. Она не бежит, а наоборот, плывёт по течению. Иногда очень сложно изменить привычный уклад, особенно если твоя жизнь, на первый взгляд, не так и плоха, а неизвестность пугает. Иногда кажется, что нет ничего хуже неизвестности, — Поттер был восторжен и задумчив одновременно. Он вернулся на своё прежнее место на неудобном подоконнике и вернул прежнее настроение их разговора, комфортное для обоих. — Глупости, — вновь возразил Ноэль, — нет ничего хуже серости будней, которые не знают конца. Неизвестность всяко лучше, но часто не знаешь, куда шагнуть, чтобы выпасть из этой постылой жизни. — Ха! — насмешливо, но всё же не издевательски воскликнул Гарри, поправляя очки, — а ты думаешь, что смог бы без сомнений шагнуть в эту неизвестность, если бы у тебя был шанс? Если бы к тебе сейчас пришёл волшебник и сказал: «вот тебе, Ноэль Виардо, новая жизнь, новые люди, новый дом, новый быт, новый мир — всё новое!» — Ты забываешь, — Ноэль хмыкнул, впрочем, тоже скорее весело, чем насмешливо, — что однажды этот волшебник ко мне уже пришёл и вручил другую жизнь, причём не спрашивая меня, хотел я того или нет. В известной степени, дорогой мой Гарри, ты и был этим волшебником, — чужая мимика стала стремительно меняться, и Виардо вдруг ощутил досаду за то, что без причины расстроил этого человека. Это было странное, новое чувство, но у пианиста не было времени копаться в себе, и он поспешил добавить: — а впрочем, я ведь уже говорил, что… — Что простил меня, верно, — и Гарри тоже, под влиянием этой внезапной и общей порывистости стал сыпать слова, не позволяя себе долго раздумывать над ними: — а если бы я сейчас снова взял на себя роль волшебника. Ну, знаешь, наколдовал прямо здесь вместо холодильника сияющий портал и протянул бы тебе руку, мол: «только шагни за мной и всё вернётся, как было», ты бы пошёл со мной? Шагнул бы в эту неизвестность? — он говорил с усмешкой, но в шуточном вопросе было что-то спрятано, что-то, что Ноэль вновь не мог расшифровать. Он сказал: — Я не знаю, что было в моём прошлом, — подумалось, что они вернулись к тому, с чего начинали тогда, возле гримёрки. Но Ноэль выражал те же мысли иначе: — может, я был преступником, каким-нибудь маньяком, убийцей и мог бы провести всю оставшуюся жизнь в тюрьме, но эта амнезия дала мне второй шанс. Шанс начать с чистого листа. Ведь не просто так я не нашёл дом, в котором вырос, свою семью, документы, фотографии, профили в соцсетях, старых друзей, вообще ничего. Ведь не может быть так, чтобы человек жил двадцать лет и никакого следа не оставил, верно? Значит, кто-то не хотел, чтобы я это нашёл. Может, я и сам бы этого не хотел. Ноэль замолчал. Получилось сумбурно и на одном дыхании. Он и сам не знал, что сейчас озвучил: свои тайные страхи или выводы, на которые его навела мисс Грейнджер своей терапией. Поттер, казалось, тоже был удивлён. Он открыл рот и тут же закрыл, не зная, что сказать. Или зная, но скрывая… Виардо покачал головой, прогоняя эти мысли, прогоняя старую и въевшуюся в плоть паранойю, что веяла больничным холодом. Нет, Поттер не мог его обманывать — он был слишком простодушен для этого. Ноэль задумчиво, намного медленнее произнёс: — Нет, ты прав, я бы не смог бросить всё и в этом я противно похож на Дэзи. Впрочем, ты явно не собираешься колдовать проклятый портал, так что это бессмысленный разговор, — они синхронно улыбнулись, и тогда Виардо сказал: — кажется, ты с самого начала хотел напоить меня чаем, а вместо этого напоил вином и Фицджеральдом. Я срочно требую свой чай! Поттер сорвался с места, стал шуточно извиняться и суетиться, проверяя преимущественно пустые полки кухонного шкафа. Ноэль посмотрел в окно, где Париж нежился в лучах рассветного солнца. Он сейчас тоже был, как на ладони и его особая мелодия пробивалась даже сквозь стеклопластиковые окна. Виардо вдруг подумал, что он, сам того не замечая, всё же шагнул в неизвестность, потому что это утро разительно отличалось от всех, всех предыдущих. Но ему было совсем не страшно сделать этот шаг именно потому что Поттер протягивал ему руку. Зашумел электический чайник, почему-то не руша мелодию и прекрасно вписываясь в неё. Гарри досадливо поморщился, когда у одной из кружек оказалась отломана ручка, а Виардо почему-то улыбнулся, будто в этом было что-то забавное или умилительное. Что-то привычное.

***

Она ему совсем не удивилась. Только посмотрела как-то слишком уж пристально и внимательно. «Ищет изменения с нашей прошлой встречи», — понял Ноэль. Он не чувствовал себя неуютно. Знал, что синяки под глазами стали не такими заметными, что он немного прибавил в весе, что волосы отросли ниже плеч. Он вдруг понял, что прошло достаточно времени. Но Гермиона не начинала с привычного «что с вами произошло?», а предложила кофе, чуть приоткрыла окно и сняла заколку с волос. Она сегодня выглядела намного более непринуждённо, и, кажется, это что-то значило. Мисс Грейнджер отпила из своей собственной чашки и едва заметно кивнула головой. — Рассказывайте. Обычно она задавала конкретные вопросы, потому что Ноэлю так было проще, но сегодня всё было иначе. Пианист попытался вспомнить, как давно он не посещал своего психоаналитика. По всему выходило, что последний сеанс был больше месяца назад, и если теперь Виардо снова пришёл, значит, что-то случилось. Значит, ему есть о чём поведать. Он посмотрел на свои ладони, собираясь с мыслями. У этого визита не было какой-то конкретной цели. Ноэль просто почувствовал, что ему снова спазмом сдавило лёгкие. Что мысли в голове вновь стали гадкими и путанными. Что изнутри его кололо разное — знакомое и незнакомое. И ноги понесли сюда по привычке. Но теперь ему надо было говорить. О чём? Он мог бы сказать: «знаете, я никогда не ходил ни к кому в гости и к себе никого не пускал, но однажды что-то пошло не так. Он просто появился. Дикий, странный, похожий на меня самого, как две капли воды и одновременно совсем не похожий. Я с ним снова начал курить, пить вино и ещё почему-то улыбаться. Он приносил мне кофе с круассанами на репетиции, шутил с вахтёршами и моей домработницей, начинал разговоры с середины, появлялся из ниоткуда, притаскивал новые книги, декламировал вслух стихи, обнимал меня при встрече и на прощание так, что хрустели рёбра». Он мог бы сказать, но Гермиона бы не поняла. Нет, она бы решила, что у него появился друг, порадовалась бы за него. Но то, что было у них — у него и Поттера — не подходило ни под один вид человеческих отношений. У этого не было названия, но Ноэль не смог бы объяснить это мисс Грейнджер, потому что не мог объяснить даже самому себе. Просто так чувствовал. Она бы сказала: «друг». Она могла бы сказать «любимый». Или «близкий человек», она объяснила бы, что он должен ощущать, потому что Гермиона была психоаналитиком, а они всегда пытаются впихнуть людей в рамки, подстроить их под свои методики… И всё же Ноэль был здесь. Он мог бы сказать ей: «у меня всё хорошо. Правда, хорошо. Просто иногда по ночам меня прошивает фантомная боль. Даже не фантомная, ведь это когда у тебя болит что-то, что когда-то было. Отрубленный палец или целая рука. А у меня и не было такого никогда… Меня никогда не любили, не грели, не нежили, не понимали. Но по ночам становится холодно и в теле появляется какая-то ломота, пустота. И хочется чужих живых глаз. Живых рук». Нет, Гермиона бы не поняла. Она бы ответила: «вы чувствуете себя одиноким». Но он не чувствовал. У него всё было хорошо. Он не хотел других, чужих рядом с собой, в своём мире. Но она бы решила, что это самообман и страх. Он мог бы сказать: «представьте себе, я сначала даже не заметил. Я был занят своей музыкой и подготовкой к концерту. Это вахтёрша в Оперном проворчала: «жалко, что мистер Поттер больше не заходит. Такой приятный молодой человек». И я только тогда понял, что уже больше недели он не появлялся, не приносил мне булочки и пыльные книги. Он пропал так же внезапно, как появился, тому не было причины. И я всё ждал, что он вернётся, постучит в дверь, подсядет на лавочке в парке, будет ждать меня возле гримёрки или слушать мои репетиции в пустом зале. Улыбнётся, похлопает по плечу, скажет какую-то глупость. Но он просто исчез, словно и не было никакого Гарри Поттера никогда». Что ответила бы на это Гермиона, Ноэль не знал. А ведь он хотел бы знать. Он, может, только за этим и пришёл, чтобы она объяснила, почему он, этот странный, чудной Поттер пропал. И подсказала, что делать дальше. — Я… — и он замолчал. Слова не шли. Но Виардо был здесь, шло время, Гермиона едва слышно отпивала из своей чашки, на стене тикали круглые часы, — я встретил одного человека. Мисс Грейнджер не была удивлена, отнюдь. Она медленно кивнула головой, и Ноэль подумал: «конечно, нет ничего странного в том, что я встретил человека. Люди каждый день кого-то встречают. Люди общаются, шутят, дружат, влюбляются, занимаются сексом, ссорятся. Люди рассказывают об этом своим психоаналитикам. Она не удивится, что бы я ни сказал. Потому что всё это для неё слишком… Обычное». Но Ноэлю казалось, что с ним всё было совсем не так, как со всеми. Что это была особенная, совершенно другая ситуация и он чувствовал особенные, незнакомые никому чувства. Хотя он даже не мог объяснить, что именно чувствовал. — Но я не хочу, чтобы вы подумали… — Ноэль вновь замолчал. Он почему-то говорил совсем не то, что хотел, не то, что нужно было. — Я пока ничего не думаю, месье Виардо, — спокойно, слишком профессионально сказала Грейнджер. Но вдруг в ней что-то резко переменилось. Она встрепенулись: — а знаете что? Давайте мы с вами выйдем отсюда. На улице удивительно тепло для поздней осени. Слишком тепло, чтобы сидеть в кабинете. И вы перестанете зацикливаться на том, что я анализирую всё, что вы говорите. Сегодня это не так. Сегодня я побуду вашим другом, — Гермиона улыбнулась. Ноэль не помнил, чтобы она улыбалась раньше. — Другом? — он глупо переспросил. Грейнджер кивнула и быстро поднялась с места, не давая ему времени подумать. Ноэль запомнил, как снял её пальто с крючка, помог надеть. Как пружинили её кудряшки перед глазами. Она была значительно ниже, хоть носила каблуки. Мгновение — и эти каблуки стучали по ступенькам. Гермиона обернулась уже у двери. — Вы идёте? Почему-то он пошёл. Ему не нравилась эта идея, ещё месяц назад он бы отказался, потому что, если у визитов к психоаналитику был какой-то, пусть и туманный смысл, то у подобных дружеских бесед… Виардо не считал, что какое-либо взаимодействие с людьми, в том числе такое, может приносить пользу. Он привык, что любые социальные контакты тянули из него энергию, он терпеть не мог мишуру из разговоров ни о чём. Ноэль не чувствовал необходимости, потребности протягивать нити своей души другим, тратить себя на других. Он уже говорил об этом Гермионе месяц назад. Неужели за такое короткое время хоть что-то могло измениться? Нет. Или… Они стояли над рекой. Ноэль закурил и стал бездумно смотреть в осеннюю, хмурую Сену. Гермиона улыбнулась уголком губ, и он зачем-то сказал: — Вам очень идёт эта помада, — мисс Грейнджер удивлённо приподняла брови, потому что странно было слышать такое от него. Виардо обычно не делал комплиментов. Это было… Не в его стиле? — Спасибо. Я её достаточно часто использую, — она пожала плечами и опёрлась на перила. Они стояли на мосту, их волосы трепал ветер. Под ногами шуршали жёлто-красные листья, а Ноэль вдруг почувствовал себя глупо. — Правда? Я… Раньше не замечал, — он прятал руки в рукавах своего пальто, потому что мёрз. Его настигло воспоминание, картинка. Поттер смеялся, грел его руки в собственных, почему-то до одури горячих. По коже расплывались пятна тёплых и близких прикосновений. Кажется, затем Гарри купил ему имбирный чай. Ноэль покачал головой, смахивая образ, будто принесённый ветром опавший лист. — Да, — мягко сказала ему Гермиона, — вы раньше смотрели сквозь меня. А теперь на меня. Вы изменились. Он помолчал. Гермиона его не торопила, с ней в общении вдруг оказалось так же комфортно, как… — И когда вы это заметили? Что я изменился. — Почти сразу. Но не смогла для себя объяснить, что именно в вас не так. Теперь вот вижу. У вас более подвижная мимика, вы выглядите не таким застывшим и потерянным, как месяц назад. Вы стали каким-то живым, — она замолчала, обдумывая что-то. Затем протянула открытую ладонь и аккуратно накрыла его запястье. Раньше Гермиона никогда не прикасалась к нему, а теперь она явно наблюдала за реакцией. Ноэль не реагировал никак, — вы сказали, что встретили человека. Скажите, как за месяц ему удалось сделать то, что мне не удалось за год? Виардо смотрел за плавным течением Сены. Оно было неощутимым, но очевидным, как эта перемена, о которой говорила Гермиона. «Как ему удалось? И что удалось? Гарри ведь ничего не делал, он просто появился. Он просто… Был? — Ноэль покачал головой, — нет. Его больше нет». Виардо чувствовал, как делал вдох и не мог надышаться, не мог загнать воздух в лёгкие. Он не мог объяснить, что делалось у него под рёбрами, только чувствовал тянущую тоску, холодную пустоту там, где раньше что-то было. Это всё же была фантомная боль. У него отняли что-то значительное, но он не знал, что. — Что произошло? — Гермиона прошептала. Когда Ноэль повернулся к ней, он обнаружил карие тёплые глаза совсем рядом. Грейнджер вся была тёплая, осенняя, пастельная. Подумалось, что она бы живо, ярко, правильно смотрелась бы на фотографии. Полароидной, той, что ловит важные мгновения, запечатлевает воспоминания. Ноэль вдруг понял, что их с Поттером последняя встреча была здесь, на мосту. У Гарри в руках был плёночный фотоаппарат. Он говорил: «да не позируй ты, я же не для модного журнала тебя фотографирую». Ветер трепал Ноэлю волосы, и пианист пытался исправить, пригладить катастрофу на голове и устроить на шее шарф, смеясь и спрашивая: «а для кого?» Поттер опустил фотоаппарат и вдруг сказал: «для нас?» И почему-то Гермиона привела его сюда же, словно знала. Но она не могла знать, верно? Это было случайностью. Наверное, она тоже любила это место. Виардо едва слышно и как-то мёртво прошептал: — Он пропал, — Грейнджер сжала его ладонь, но её рука была маленькой и не такой сильной. Ноэль вновь посмотрел на неё: — почему он пропал? Гермиона не была удивлена. Она, казалось, совсем никогда не удивлялась. — А вы пробовали его искать? — тихо спросила. Ноэль нахмурился, будто эта идея ему вовсе не приходила в голову. А ведь так и было. Если бы он решил найти Гарри, это бы значило что тот что-то значит. Что Ноэль по нему… Скучает? Как по другу, близкому человеку. Как скучают по кому-то все остальные люди на земле. Только разве Виардо был таким как все? Разве ему были нужны другие? — Позвони ему, — тихо шепнула Гермиона. Это было простым решением. И одновременно почему-то очень сложным. — Но я… — и он замолчал. Ноэль не знал, как это объяснить, а Грейнджер его, как и ожидалось, не поняла. Для неё всё это было простым, обычным, — не нужно, — только и смог сказать Виардо. — Не нужно? Тогда почему ты здесь? — она говорила с ним, как с ребёнком или как с душевнобольным. Она объясняла ему простые вещи, — ты боишься быть одиноким, но боишься и привязаться к кому-нибудь. Только ты уже привязался. Ноэль молча смотрел на Сену. Он сейчас был прежним собой. Он замер, застыл, ушёл в себя и потому даже не заметил, в какой именно момент тёплая ладонь Гермионы пропала. Виардо вновь услышал: — Позвони, — и стук её каблуков. Шумел ветер. У Ноэля окоченели пальцы и болезненно тянуло под рёбрами. Пустой мост, пустое сердце. Когда он оглянулся, Грейнджер рядом уже не было. Его руки нырнули в карманы и нащупали телефон, и тогда в голове пронеслось давно знакомое: «Любить — это значит превосходить себя». Зачем? Для кого? Он всё ещё не знал. Только пальцы сжимали телефон и… У него ведь правда был номер Гарри Поттера. Только Ноэль понятия не имел, что ему сказать, что вообще люди в таких случаях говорят, а потому всё смотрел в экран смартфона, не в силах сделать хоть что-нибудь. А затем услышал: — Ноэль? — и это был он. Это был чудной художник Гарри Поттер в глупых очках и с непослушными волосами. Он стоял всего в нескольких шагах, там где его не было ещё несколько минут назад. — Ты? Как ты… — Виардо замолчал. Это была какая-то магия, этого просто не могло быть, чтобы Гарри оказался здесь и сейчас просто потому что Ноэль этого захотел. Но он был. Он сделал несколько быстрых шагов к пианисту, заглядывая в глаза обеспокоенно, будто силясь найти что-то. И вдруг стало неважно, как именно Поттер здесь оказался. — Я принёс фотографии. Ну, помнишь… — и Гарри замолчал. Под его пальцами был сам Ноэль. На снимках он улыбался, пытался убрать волосы от лица и сиял глазами. И был какой-то дурной, словно пьяный. Поттер говорил: — смотри, как красиво ты получился. — Красиво? — Виардо хмыкнул. Пальцы жглись, когда они с Поттером друг к другу прикасались, рассматривая фотографии, — да это же просто тихий ужас. Что у меня за выражение лица? И тут горизонт завален, смотри. Поттер склонился, пытаясь разглядеть недостатки, которые не видел даже в очках, и Ноэль посмотрел на него, на спадающие на лоб пряди, на странный шрам, о котором всё время хотелось спросить. Виардо почувствовал, как внутри хрустнул лёд, и стала таять огромная льдина, такая большая, что не ясно, как она смогла поместиться внутри. — Даже если они и не совершенны, — изрёк Поттер, поднимая глаза. Из-под линз они казались огромными, — это не важно, ведь на них ты. Ноэль хотел засмеяться, но улыбка застыла на губах. А затем смазалась о чужой рот. Руки Гарри запутались в волосах и прижали его к груди. Ноэль вдохнул полной грудью.

***

Он играл Рахманинова. В этом не было бы ничего особенного, ведь Ноэль играл Рахманинова часто, он находил особое удовольствие в тяжёлом нагромождении звуков его полифоний и тонко чувствовал каждую вплетённую мелодию. Он часто играл Рахманинова. Но впервые играл его для Поттера. Ноэль никогда раньше не садился за инструмент, будучи настолько пьяным, но пальцы не подводили его, они работали быстрее, чем голова. Раньше Виардо редко играл на пианино у себя дома, ему казалось, что этому инструменту недостаёт глубины звука. Оказалось, это лишь вопрос восприятия. Гарри замер на полу, под ногами. Луна серебрила полупустую бутылку водки рядом с ним. Они впустили внутрь звёздное небо и запах осеннего Парижа, широко раскрыв окно. Ночь неслась вслед за мелодией, ускользала из-под пальцев. Вдруг звуки пропали совсем, оборвались так неожиданно и странно, когда Поттер закрыл глаза и улыбнулся. Его лицо было спокойным и в этот миг знакомым до дрожи в руках. Ноэль почему-то не мог вдохнуть. Ему хотелось начать этот бессмысленный разговор о прошлом вновь, хотя он прекрасно знал, что вновь упрётся в тупик собственного беспамятства и Гарри ничем не сможет ему помочь. Пианисту показалось, что ледяная корка поползла по позвоночнику, сковывая. Тогда Гарри открыл глаза и прошептал: — Ты перестал играть, — он был совсем близко, а оказался ещё ближе, когда протянул руки и сжал холодные пальцы Ноэля, — ну, конечно, совсем заледенел. Наверное, и клавиатуру не чувствуешь. Я закрою окно. Слышалось только: «совсем заледенел». — Не надо, — и Гарри не шевельнулся. Он закусил губу, а затем потянулся вверх, окутал своим теплом. Затем вновь поцеловал. Это было просто и нужно. Виардо обхватил его лицо руками, хрустнул ледяной коркой, не давая ей дальше расползаться по спине, выгнулся навстречу Поттеру. Вжался в чужое тело в странном, диком, нелепом порыве быть ближе. Нормальные люди назвали бы это объятием, но ведь Ноэль… Не был нормальным? Он вдруг почувствовал желание об этом предупредить. Объяснить, что с ним не получится просто, что он искалеченный, жизнью пережёванный и выброшенный на обочину. Призванный музыкой выть от одиночества и бессилия. Но Гарри знал. И Ноэль зачем-то выдохнул ему на ухо: — Ты то, что ты с собой сделал, а не то, что с тобой случилось. Поттер засмеялся: — Это Юнг? — и он успел подумать, что он уже и сам, как Гермиона Грейнджер, которая то и дело, к месту и не очень цитирует всяких великих мертвецов. Ноэль подумал: «это я». Но в ответ лишь кивнул. А затем сам поцеловал Гарри. В губы, в скулу, в подбородок, в шею. Последние слова Поттера вертелись в голове вперемешку с давешними. Вперемешку с: «вы хотели бы вернуть свои воспоминания? Насколько сильно вы бы этого хотели?» Вот о чём спрашивал его Поттер в парке на лавочке. Спрашивал, будто действительно мог их вернуть, будто всё это не просто так. Они завуалированно говорили об этом столько раз. И всякий раз Ноэль уходил от ответа, не в силах просто признать, что он хочет, жаждет, мечтает, но боится узнать правду. А теперь Гарри его больше не спрашивал. «Это не имеет значения. Потому что ничего нельзя вернуть. Воспоминания нематериальны, это просто картинки и образы, а то, что происходит сейчас ты можешь почувствовать, ухватить пальцами и осознать. И только это важно». «Потому что ты то, что ты с собой сделал». Они сидели на полу, Ноэль протянул руку к бутылке и водка обожгла горло. Тогда он уверенно взял Гарри за руку и потянул его на себя, укрыл себя его телом. Поттер посмотрел в глаза серьёзно и трезво. — Ты уверен? — Виардо кивнул. Он не был уверен, он был просто пьян, но Гарри, который раньше так тонко и точно чувствовал его, сглотнул, вздрогнул и обнял сильнее, отчаяннее, чем раньше. У него в глазах сверкнуло что-то трогательное и хрупкое, но Поттер быстро упрятал это под ресницами. Первая пуговица расстёгивалась робко, медленно и неуверенно. Остальные чуть не вылетели из петель, и Гарри прижался к нему грудью, и его сердце ударилось Ноэлю в рёбра. Чужие руки оплетали и гладили, они были чуткие и нежные. Виардо вскрикнул, выгнулся и зарылся пальцами в чужие волосы, чувствуя поцелуи на животе. Затем звякнула пряжка ремня. Гарри думал: «неправильно. Так — неправильно». У Ноэля были мутные, стеклянные глаза и он смотрел не на Гарри, а сквозь. Губы целовали его отчаянно, жадно, будто пытались извлечь из этого — усталого, эфемерного, полупустого, будто наполовину — существующего человека того. Того, кого Гарри знал. Того, кого любил-ненавидел. Всё это было так глупо. Поттер знал, что человека, который раньше жил в этом теле он бы никогда не поцеловал. Знал, что судьба подарила ему шанс, которым он долго не решался воспользоваться. Наблюдал со стороны, помогал финансово, незримой тенью следовал за белой макушкой всюду, бдительный, верный, будто ангел хранитель или брошенный пёс. Он зачем-то взял на себя вину за потерянную когда-то память, за нынешнюю затяжную депрессию и неспособность собрать себя по кусочкам. Гарри Поттер всегда и всюду был виноват. Хоть что-то — усмехнулся он в чужую макушку — было неизменно. — Ты не хочешь меня? — слишко откровенно и пугающе безразлично шепнул Ноэль. Прелюдия к близости утонула в сожалениях. Надо было что-то отвечать, но Гарри целомудренно обнимал тело, которое желал так давно, так долго, а теперь мог заполучить. — Ты не хочешь. Не захочешь, когда протрезвеешь, — ответил Поттер. Это было правдой, потому что Гарри легко читал переживания этого взрослого ребёнка, десятилетки в теле мужчины. Гермиона вечно говорила: «нам не стоит воспринимать его, как другого человека. Не стоит делить его на до и после. Это одна и та же личность, понимаешь? Переломанная, искривлённая, но та же». Та же. Нет, это не могло быть так. Гарри просто чувствовал. Точнее не чувствовал в гениальном французском пианисте Ноэле Виардо ничего от своего школьного недруга с дурацкой ухмылкой и хулиганским блеском в глазах. Но ведь он там был. Они с Гермионой потратили бесконечно много часов на поиски решения и могли с абсолютной уверенностью утверждать только одно: вопреки расхожему выражению, память не могла быть стёрта. Обливиэйт работал не так или не совсем так. Фактически, у Ноэля в сознании было огромное белое пятно, которое было невозможно игнорировать и которое не позволяло этому новому человеку чувствовать себя полноценным. Жить с этим пятном, этим сгустком неизвестного, пеленой, сквозь которую не прорваться, как не пытайся — невыносимо. Гарри это понимал. Вот почему Ноэль Виардо одновременно и был, и не был Драко Малфоем. Вот почему люди, к которым применяли Обливиэйт были сломанными. Очень долго считалось, что наказание забвением было милосердным. По крайне мере, более милосердным, чем Азкабан или поцелуй Дементора. Это и было так, да вот только воспоминания — это материя, которая не может исчезнуть в никуда. «Обливиэйт — говорила Гермиона на научном симпозиуме в Мунго — не дарит новое сознание, а калечит существующее». Гарри знал: это заявление было смелым, новаторским, оно меняло представление о колдомедицине, философии, даже магии. Гарри знал: это заявление, звучащее из уст молодой ведьмы никогда не будет признано седоволосыми и почтенными стариками из которых состоял свет их научного общества. Так и произошло. Военные преступники, приговорённые к Обливиэйту не подлежали амнистии даже при условии, что таковая была вообще возможна. А с недавних пор она была. Отталкиваясь от утверждения, что воспоминания не исчезают, а блокируются, они с Гермионой подпольно стали искать исследования на эту тему. И каждый раз они упирались в глухой угол, и каждый раз... — Я хочу, — вдруг сбил его мысли Ноэль. Глаза его пьяно блестели, он пришёл в движение и поцеловал — сам. Горячо. Резко. Хорошо-хорошо-хорошо. Гарри закрыл глаза и увидел себя, подростково-нескладного, в мантии с чужого плеча, с поджатыми губами. Юный, надменный, сероглазый Драко Малфой унижал его — в сотый раз из сотен тысяч раз. Гарри сжимал кулаки до боли, челюсти — до хруста. Он всегда на словах ненавидел. Он всегда в тайне любил. Сколько раз ему мечталось, снилось, грезилось? Сколько раз Гарри сжимал себя, свою плоть в ладони с одним единственным образом под веками? Он представлял себе это не так. Драко не должен был подчиниться так просто. Они должны были вести борьбу, в которой Гарри — в своих фантазиях — всегда одерживал мучительно сладкую победу. Только в его руках сейчас был Ноэль Виардо (потому что: «нет, Гермиона, я не могу держать в голове, что это и есть Драко. Это не он, понимаешь? Не понимаешь? Тогда просто поверь») и он сдавался без боя. Разрешал распять себя, будто Христа, разрешил Поттеру целовать себя, будто Иуде. Жаль, что Гарри всегда был до дрожи верным. Жаль, что ни тридцать серебренников, ни все деньги мира не заставили бы его бросить эту глупую, безнадёжную, противозаконную затею. Просто когда он отчаялся найти выход, он появился в жизни Драко — Ноэля заново. Они с Гермионой появились. Хотели излечить душу простыми, человеческими, маггловскими методами. «Ещё и Гермиону в это втянул, — упрекнул сам себя Поттер, — она-то точно не виновата. Она же не чувствует… Этого. Всего этого». Гарри целовал молочную, часто вздымающуюся грудь, обводил языком ореолы сосков, смотрел, как порочно Ноэль закусывал губы, как мученически, будто и впрямь его распинали, изламывал брови. Ноэль вскрикнул, когда губы Поттера коснулись его — там. Плоть была нежная, тяжёлая и твердела прямо на языке. Гарри бы не хватило всех слов мира, чтобы описать, как это было восхитительно. Только совсем, совсем не так, как он думал. Драко не вырывался, не пытался перехватить инициативу и не выстанывал его имя пополам с именем Мерлина и ругательствами. А ещё их первый поцелуй случился за несколько часов до первого секса. Кажется, это никого не волновало. Рядом с ними была почти пустая бутылка водки, открытое пианино, открытое окно, холод — вокруг, жар — между ними. Пальцы Ноэля путались в волосах, а Гарри думал: «почему, почему я не могу мысленно звать его тем, настоящим именем?» Боже, это ведь его руки, его голос, его волосы, кожа, вкус. Но это не он. Как это обычно бывает, когда отчаивается найти решение, решение само тебя находит. Именно об этом он подумал, когда Гермиона месяц назад стала сбивчиво, нервно, быстро излагать свою идею. «Как же я раньше не додумалась? Как же мы не додумались?», — говорила она. А затем, спустя минуты и часы: «Дело в том, что его сознание вернётся к той самой точке до Обливиэйта. Он забудет всё, что случилось с ним за эти десять лет. Он забудет то, что было между вами, Гарри. Мне жаль», — говорила Гермиона. Но ей не было жаль. Она была счастлива, потому что месяцы, годы работы не прошли зря. Потому что они нашли выход. «Но, послушай, он вспомнит прежнего себя. Получит ответы на все вопросы, что его мучают», — говорила она. Настаивала она. Напоминала, зачем и ради чего они вообще это начали. «Когда мы ещё думали, что ничего не получится, мы пытались заставить его чувствовать себя полноценным, счастливым в этой жизни. Но ведь не вышло. Ты сам знаешь. Гарри, пойми, больше, чем ваша нынешняя связь ему нужна та жизнь, которую он потерял». И это была правда. И это значило, что выбора у Гарри не было, ведь он не мог, не имел права лишить не Ноэля — Драко того, что ему принадлежало, пусть даже это значило отказаться от. От его смеха, холодных пальцев, обсуждений книг, стихов и философов, полароидных фотографий, восхитительной фортепианной музыки, его запаха, касаний, стонов, этого выражения на лице. Гарри переплетал их пальцы отчаянно, нежно, влюблённо и знал, что всё, что у него есть и будет — это память. У него-то её никто не отнимет. Ноэль пьяно улыбнулся потолку, ночи и, наверное, немного Гарри. Прошептал: — Любить — это значит превосходить себя. Поцелуй вышел со вкусом семени. Когда Ноэль опустил ресницы, Гарри нашёл за спиной бутылку, на дне которой ещё плескалась жидкость, а ещё нашёл в кармане пузырёк с зельем, открытие которого перевернёт магический мир. Когда-нибудь. Скоро, ведь одним махом Гарри перелил содержимое пузырька в бутылку и протянул её расслабленному, разнеженному, сонному Ноэлю. Гениальному пианисту сейчас было совершенно плевать, что то, что он пьёт совсем не похоже на водку. Виардо вновь закрыл глаза и улыбнулся, когда Гарри поцеловал его в висок, стал гладить по волосам, вдыхая запах близости, спирта и поздней осени. На языке крутилось: «Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг». Потом у него будет горечь на языке, думосбор, одиночество и такая же, но совсем другая бутылка водки. И память, которую не отнять. Поттер поднялся на ноги, сделал несколько шагов, шатаясь, закрыл окно. Сквозь дрёму Ноэль чувствовал, как его легко поднимают на руки и куда-то несут, затем опускают в мягкость подушек, бережно укрывают и целуют в лоб. Целуют — с трепетом, благодарностью, горечью, последней нежностью. Ноэлю вся жизнь вдруг показалась воздушной, лёгкой и какой-то счастливой. Он подумал, что завтра они с Поттером будут искать таблетки от головной боли, выть от похмелья, потом, помятые, спустятся в булочную. И, может, Ноэль, наконец, спросит, откуда взялся этот странный шрам в виде молнии. Только завтра Ноэль и так будет это знать. Завтра Ноэль проснётся другим человеком.