Цветное

Он подстерегал прямо за углом. Стоило свернуть — как набросился тут же, весь такой горделивый и огромный, сверкающий новенькими витринами да броской вывеской, даже при свете дня горевшей неоном. Названия Саша не поняла — какая-то тарабарщина, видно, из очередной модной игрушки; куда больше сообщали буквы, расположенные чуть ниже. Магазин для гиков #1. Она уже знала, что сейчас будет. Легко могла представить, как вспыхивают глаза Марси, в кои-то веки оторвавшейся от смартфона; как у Энн вытягивается рот в сочетании улыбки и удивлённого выдоха, и она набирает побольше воздуха в грудь, чтобы заголосить: — Девчонки! Глядите! Саша, разумеется, не ошиблась. Уже через секунду смуглые пальцы Энн теребили рукав её фирменной толстовки. — Саш, Саш, мы зайдём на пару минут? Там должно быть так интересно! — Слушай, у этих ребят, возможно, есть коллекционка моей любимой игры, — голос Марси мог показаться почти спокойным; но Саша хорошо знала, что это не так. — Вон, видишь? Саша, проследив взглядом за её рукой, наткнулась на красочный плакат с фигуристой девицей; её доспехи, вопиюще открытые и отчего-то с одним наплечником, смутно напомнили о картинках из учебников истории. Древние римляне? Спартанцы? Вроде кто-то из них носил подобное; впрочем, едва ли у тех тоже так откровенно торчала из кирасы немаленьких размеров грудь. — Саш, ну пожалуйста, пожалуйста! Когда мы ещё попадём сюда, а?.. Разумеется, ясно было, чем кончится. Пара минут превратится в пару часов, за которые Марси обзаведётся какой-нибудь заумной дребеденью, о которой будет болтать до конца дня, а Энн — выкинет кучу денег на броские побрякушки, про которые потом и не вспомнит. И Саша, конечно, не на такие развлечения рассчитывала, когда предложила подругам рвануть на выходные в соседний город. Но ведь и правда — когда они ещё сюда попадут?.. — Ладно, ладно. Идите. Только я вас подожду здесь. И недолго, хорошо?.. Последний вопрос совершенно не имел смысла — равно как и утвердительные на него ответы, брошенные уже второпях и через плечо. Саша разместилась на скамеечке, будто специально стоявшей у входа для нормальных людей, приведших на прогулку своих ручных гиков; кинула чуть неприязненный взгляд на девицу с плаката — и уткнулась в смартфон. Но что-то было не так. Ощущение было… странное; что-то слабо, но постоянно мешало, не давало сосредоточиться, невнятно раздражая. Саша не сразу осознала, что дело не в обычном уличном шуме; но уловила боковым зрением непривычное мельтешение — и подняла взгляд. Конструкция гордо стояла в самом центре витрины; здоровущая, с метр высотой, она состояла из разноцветных окружностей и нанизанных на них шариков. Окружности беспрестанно двигались, поворачиваясь и качаясь, а шарики кочевали по ним, описывая лихие дуги, горя хромированными боками под ярким солнцем. Ну. Это было красиво, вообще говоря. На какое-то время Саша откровенно залипла, любуясь тем, как окружности ритмично сменяют друг друга, как шарики снуют по ним, бликуя и вертясь. Походя она заметила, что штука не одна — рядом были такие же, поменьше; но те были одноцветными, золотистыми или серебристыми, и стояли неподвижно. «Вечный двигатель на вашем столе!» — радостно возвещала табличка за стеклом. Ну да ладно. Поглазели и хватит. Самое время запостить парочку свежих фоток… Обычно, узнав, что именно мелькает в боковом зрении или тормошит слух, Саша легко переключала внимание — и больше не думала про раздражитель. Но сейчас… всё отчего-то оказалось иначе. Кто знает — возможно, в радужных переливах был зашифрован какой-нибудь тайный сигнал; возможно, магазин и вовсе привлекал таким образом новых клиентов. Но Саша по-прежнему видела; всё время, что выкладывала фотки, и листала ленту, и отвечала на чужие посты, — видела прекрасно; и постоянно помнила, что оно там. Будто смотрит на неё. Подмигивает. Смеётся. И стоит перестать себя сдерживать — мигом поглотит всё внимание, заставив снова бессмысленно за собой наблюдать. Это бесило. Реально. Она могла бы пересесть на торец скамьи или пойти прогуляться; но — это означало бы сдаться, признать превосходство над собой какой-то дебильной цацки. Так что нет — Саша сидела до победного; упрямо клацала ногтями по экрану смартфона, скашивая глаза, мысленно проклиная все тупые гиковские агрегаты. Снова глянуть врагу в лицо она себе позволила, лишь когда рядом — спустя вечность — наконец нарисовалась Марси. — О, ну наконец-то! А я тут вот сижу, в компании этих, — Саша скривилась, кивнув в направлении витрины, — ваших штучек. Марси хмыкнула едва слышно. Краем уха Саша уловила шуршание целлофана; та распечатывала покупки — и на все остальные штучки ей было уже наплевать. — Кстати, слушай, он хоть когда-нибудь остановится? Мне казалось, или, — перед друзьями можно было не делать вид, что на уроках физики тебя интересует лишь задница молодого препода, — все вечные двигатели на самом деле совсем не вечные? Закон сохранения энергии, трение, всё такое? — Хм, не знаю, — Марси коротко вскинула голову от новенькой колоды карт. И добавила то, что невольно кольнуло Сашу досадой; то, до чего она легко могла бы додуматься и сама: — Вообще остановится, конечно. Но думаю, не очень скоро. Полагаю, что он на батарейках.

***

Воспоминание — отчётливо-резкое, точно кто-то выкрутил яркость и контраст на максимум, — приходит невовремя. Очень. Саша ревёт — отчаянно и зло. Хотя ещё полгода назад она бы сказала — картинно и пошло, как брутальные герои в дешёвых блокбастерах. Лезвие клинка хищно вспыхивает на солнце — прежде чем распороть надвое грубую конструкцию из тряпья и палок, раскрашенную в знакомые цвета. Саша ревёт снова. Вонзает с размаху меч в землю. Память честно пытается её защитить, вымарать из картины неугодный момент, точно фигуру бывшего — с удачной фотографии всей компании. Но бесполезно — Саша помнит; слишком хорошо помнит, что во время этой реплики Марси была не одна, что с ней рядом стояла Энн, что в руках её было три здоровенных пакета с эмблемой магазина, а на лице блуждала счастливая, одурелая улыбка, и у Саши, когда она на неё смотрела, внутри просыпались раздражение, умиление и странное тепло одновременно. Теперь осталась только злость. Хотя когда взгляд проскальзывает по обломкам очередного чучела, раскрашенного в те цвета, — где-то внутри предательским призраком мелькает ещё чувство вины; но Саша тут же, усилием воли его гасит, убивает в зародыше. Это всего лишь чучело; совершенно нормально так выплёскивать эмоции; даже в их родном, куда более гуманном мире кое-где подобное практикуют, разве нет?.. А когда ты вышла против неё с мечом — тоже выплёскивала эмоции, да?..

Ха. Да можно подумать, у меня был выбор. Я сражалась за Башню, за свою честь, за своё слово. И за наше возвращение, между прочим!.. Она бы одумалась!

Ты уверена? Саша с тихим рассерженным стоном опускается на один из тренировочных снарядов, прикрывая глаза и пряча в лицо в ладони. Чёрт. Опять. Это началось сразу, с того дня. Ну, того дня, когда она наконец нашла Энн, когда все планы рухнули за каких-то пару часов, когда она проиграла бой всей своей жизни, когда взлетела на воздух Жабья Башня… словом, да — с Того Дня. Иначе Саша его не называет. В голове будто обосновался такой же псевдовечный двигатель на нескончаемых батарейках; и постоянно, чем бы ни занималась, — она ведёт теперь невидимый спор, рассуждая, спрашивая и отвечая, пытаясь понять и разобраться, что случилось, чья была вина и что делать дальше. И всё перемежается картинками-образами из Того Дня — мимолётными, но болезненно яркими; а ещё — уколами-вспышками то вины, то обиды, то гнева; а ещё — это ни черта, ни черта не помогает. А ещё она не знает, как это остановить. Оно — внутри, и фоново она постоянно ощущает, что оно там, — как видела когда-то краем глаза разноцветные блики от гиковской цацки. Она может вести с собой этот спор сознательно и вдумчиво; но даже когда отвлекается — невольно, какой-то частью разума продолжает его всё равно. Ты же понимаешь, что всё, что случилось, — исключительно твоя вина?.. Вот. Примерно так. А она — всего-то кинула взгляд на старую мельницу, на простые снаряды для тренировок, и мимолётно вспомнила, как хорошо было в Башне.

Правда?.. Моя вина, что наивные простачки-лягушата берут с собой, как оказалось, взрывчатку на вечеринки?

А чей был план касательно вечеринки? И не угадаешь ещё, куда этот спор свернёт, чем именно она истерзает себя на этот раз; помнится, утром, так же задумавшись о своей вине, — она тут же чётко, будто в HD, припомнила весь бой, и не меньше получаса пыталась понять, где именно допустила ошибки. Так старательно, будто не разбирала эти чёртовы ошибки уже не меньше десятка раз. Сейчас — почему-то важнее другое.

Я просто предложила! Я не так давно в этом мире, и если Грайм так плохо знает своих лягушек…

О, тебе не кажется, что Грайм уже получил сполна — в том числе и за твои ошибки?.. Станешь ещё его винить?

Вообще-то стану. Это он затеял тот поединок. Он просто хотел надо мной посмеяться, посмотреть, на что я способна; а после — всё равно бы сделал, что собирался.

Посмеяться? Серьёзно?.. Или просто хотел избежать бойни? Что ты, что Энн — вскоре бы покинули этот мир; а он после массовой смерти невинных — мог и не вернуть былого влияния. Думаешь, восстание бы не повторилось?..

Так или иначе, всё уничтожил именно взрыв! И я едва ли могла его предвидеть!

Уверена? А что, если своих дружков подначила как раз Энн, пересмотрев сериалов? Быть может, ты просто не смогла на неё вовремя повлиять?..

Хватит!

Саша резким, отчаянным рывком выдёргивает меч из земли. И изрубает половину чучела на много, много, много бессильно-пёстрых обломков.

***

Впрочем, одну-единственную вещь эта разноцветная карусель в мозгу всё же помогла ей уяснить. И вещь далеко не самую приятную. Однажды, в который по счёту долбаный раз спросив себя, зачем она отпустила руку Энн там, на крыше Башни, — Саша внезапно, резко, зло будто крикнула мысленно:

Да потому что я знала, что он меня спасёт!

И замерла. Это было… сравнительно новой мыслью — что было, вообще говоря, совсем несвойственно для этой карусели. И это… довольно-таки походило на правду. Последнего Саше оказалось достаточно; признаться, она до сих пор не знает до конца, правда ли это на самом деле, — но проще думать, что так оно и есть. Слишком уж было… страшно — не понимать причин своего поступка; подозревать, что быть может, и вправду, она на эмоциях — и поди ещё разбери, каких, — едва не подписала себя на смерть ради красивого жеста. Или ещё ради чего-то?

Заткнись!

А когда она приняла свою внезапную версию за правду — страшно быть перестало. Стало стыдно. И мерзко. Очень. Вина, тягучая, вязкая, совершенно для неё непривычная, расползлась по горлу холодной склизью, точно мокрота. Саше не впервой использовать других. Совершенно. И если бы в школе у Саши была какая-нибудь падающая башня, и если бы она летела оттуда вниз с приличной высоты — из желающих её спасти выстроилась бы небольшая очередь; и в этом не было бы ничего, ровным счётом ничего плохого. Саше впервой — подводить других. Становиться причиной краха чьих-нибудь планов. Карьеры. Благополучной жизни. Кто-то, может, не поверил бы — но там, в родном мире, у неё не бывало подобной практики. Иногда — редко — она подводила себя. Но не других. Так потому ты и отпустила её руку? Ты же её не просто подвела её — ты её предала, верно?..

Да ёб твою мать…

И тогда, в Тот День, она уверена была, что Грайм будет в ярости. Будет орать на неё до хрипоты. Костерить последними словами. Велит немедленно исправить всё, что она натворила, — либо сразу выгонит из гарнизона на все четыре стороны; и она бы прекрасно, прекрасно его поняла. Но потом она взглянула ему в глаза — и нашла там лишь усталое, омертвелое безразличие. И это был, наверное, худший из возможных вариантов.

***

Она стоит в дверях и смотрит на него, просто смотрит, опершись рукой о деревянный косяк. Воздух в этом домишке под мельницей, давно не проветренном, заваленном объедками и обёртками от дешёвой жратвы, — совершенно спёртый, духотой пропитан так, что тяжело дышать; и Саша впивается ногтями в дерево, и грудину до ключиц затапливает злостью. Грайм лежит, развалившись, перед бочкой, на которой стоит её смартфон, выпятив огромное пожирневшее брюхо, и слизывает с него мясистым языком рыжих от соуса личинок; и у Саши — в который бы раз она ни наблюдала уже эту картину — где-то в горле телепается тошнота, когда она скользит взглядом по давним, глубоко въевшимся, ржавого цвета пятнам на его бороде и одежде. Она говорит ему что-то о том, как важно тренироваться; о том, что не сегодня-завтра кто-нибудь придёт за его головой; о том, что дела сейчас, конечно, на редкость, просто чертовски плохи — и не будем обсуждать, чья это вина, — но это только вдвойне, втройне значит, что не время сдаваться. Или — чёрт возьми! — ладно, хорошо, давай даже обсудим, чья вина, — если хоть это поможет тебе вернуться.

Только не смей быть таким.

Не смей мне этим показывать, насколько я виновата, не смей, слышишь?!

Не смей корчить из себя жертву, не смей делать вид, что ты тут совсем ни при чём, что тебе действительно сейчас — можно — сдаться…

Он отвечает коротко, односложно, совсем неохотно, будто бы давясь зевком; Саша прекрасно знает — из той, полузабытой жизни — так отвечают, когда сериал на экране много интереснее вопроса, и ставить на паузу неохота, и боишься не расслышать хоть что-то из звуковой дорожки — так что говорить стараешься как можно меньше. И будешь крайне признателен, если собеседник поступит так же — либо вовсе провалит ко всем чертям. Она шумно вдыхает, пытаясь не сорваться, и глубоко-глубоко вонзает ногти в косяк. На шершаво-занозистой, не видавшей лака древесине остаётся ещё четыре засечки. Их, впрочем, и так там уже много — как чёрточек-рисок на стене тюремной камеры. Очень. Очень много.

***

Хорошо, ладно, эта идея тоже была её. И тоже была дерьмо. Неудивительно, правда? Просто… им реально это помогало. Марси, когда она проиграла на городском чемпионате по своему компьютерному мочилову. Энн, когда её бросил первый парень. Ей самой, когда на посту капитана чирлидеров её потеснила Марайя Джонс, эта жирная нескладная задавака. Ты просто выпадаешь на пару дней из мира, пялишься в экран до рыже-синих звёздочек перед глазами, до полного отрицания реальности, до ощущения, что все твои великие драмы были тысячу лет назад, — а после возвращаешься в строй; что могло пойти не так, верно? Шёл четвёртый день после Того Дня; подобно Жабьей Башне, на куски разлеталась вся их прежняя жизнь; солдаты разбегались, каменных стен больше не было, а ньютопийцы вот-вот должны были узнать обо всём. Саша устала видеть его пустые глаза, слушать безразличные ко всему ответы. Она не привыкла. Ей казалось, что всё не так, что так быть не может и что это долго не продлится. Вместо злости внутри пока что клокотало отчаяние, да ещё что-то нехорошо похожее на страх; она не давала этому воли — твердила себе, что всё временно и вот-вот пройдёт; и чёрт возьми, если правда в это поверить, то какие-то пару дней — ну, ещё пару дней — казались малой ценой за то, чтобы всё исправить. Идея была дерьмо. Чёрт её дёрнул, конечно. И так вовремя ещё — нескончаемый заряд смартфона, полученный от тех электрических тварей; и все сезоны «Острова Подозрительных», закачанные на SD-карту — на школьный вай-фай вечно ставили кучу фильтров, а скрасить чем-то особо унылые уроки было необходимо. Хотя сначала казалось — всё неплохо, и более чем. Раньше, задолго ещё до Того Дня, Грайм косился на её смартфон с ощутимым недоверием, даже презрением, как на какую-то дурацкую иномирную игрушку. Она бесилась иногда, и показывала даже, рискуя фатально повлиять на развитие технологий в Амфибии, как удобно делать заметки, снимать фото, рисовать карты, но… всё без толку — Грайм надменно щурил глаз да усмехался краем зубастого рта. А тут — на его лице впервые появился интерес; а тут — он, с Того Дня ещё безразличный ко всему, после первой серии попросил поставить вторую; и да, ей правда, правда казалось, что скоро всё пойдёт на лад… Настолько, что в ту, первую ночь, она даже сидела с ним рядом, и тоже смотрела первый сезон — пересмотренный до этого уже раза три, не меньше. Ей не было скучно, нет; ей было занятно, по-своему весело наблюдать, как на жабьем лице, с его непривычными для человека чертами, с которого даже она не всегда ещё могла точно считать эмоции, — проявляется то смех, то недоумение, то тревога, так живо и ярко — будто перед ней был не взрослый вояка, закалённый в сражениях и прочем дерьме, а какой-нибудь ровесник-мальчишка. Резануло её на финале первого сезона — ну, том самом, с якобы внезапной развязкой, к которой не подводили будто бы, всячески намекая, ещё серий пять до этого. Грайм ухмылялся во весь рот, и глаз его сверкал так, как не сверкал уже давненько, с Того Дня — уж точно; а Саша… Саша отчего-то отвлеклась от радостных мыслей о том, что вот-вот его отпустит, и кое-что вспомнила. Слишком ярко вспомнила. Тогда она видела этот сериал впервые — как, впрочем, и Энн, и Марси; они жадно ждали появления каждой серии, и смотрели их непременно вместе, собравшись у кого-нибудь дома. Тогда, во время финала, сидели у Энн. Её комната была подчёркнуто милой, немножко детской; всё было выполнено в нежных, пастельно-розово-лиловых тонах, и ясно ощущалось — это не следствие того, что у скромно живущей семьи нет денег на ремонт комнаты, просто хозяйке действительно так нравится. И всё — покрывала, простыни, мягкие игрушки — неуловимо пахло Энн, так будто бы мягко, корично-молочно, но в то же время — с ощутимыми, острыми, даже жгучими нотками каких-то тайских специй. Так же пахла и сама Энн — смуглая, коротковолосая, в беззаботной пижаме с принтом улыбчивых мультяшек. — Я не понимаю, не понимаю, как Джонни мог так поступить! — возмущалась она, резко клацая на «паузу», и кудрявая шоколадная прядь спадала на щёку, розовевшую гневным румянцем. — Они с Эллиот знали друг друга с детства, они лучшие друзья! Как он мог предать её и поверить Крису, с которым знаком всего ничего? Странно, но Саша отчего-то не помнила точно, чем всё закончилось, — и вспомнила заново, сидя рядом с Граймом перед экраном своего смартфона. Джонни не ошибся, Эллиот сама собиралась предать его, а вот Крис помог выбраться из передряги и обелить своё лицо перед остальными; да, такой эффектный поворот… Саша сама не знала, как могла забыть. Грайму понравилось. Впервые с Того Дня она увидела, чтобы ему что-то нравилось. Впрочем, дело шло уже к рассвету, и вскоре он всё-таки заснул, откинувшись на сеновал и склонив голову набок; что было, впрочем, и немудрено — начало второго сезона было ужасающе скучным и затянутым, в этом мнении сходились практически все фанаты. Выждав какое-то время, убедившись, что он спит, Саша очень тихо, почти бесшумно, на цыпочках, встала, забрала смартфон и выползла в редеющую тьму. Она сидела долго-долго под блекнущей багряной луной — и медленно, методично, одно за одним удаляла все фото, на которых была запечатлена Энн. И было одновременно и горько до дрожи — и в то же время почти спокойно; будто бы она отчего-то была уверена в том, что всё делает правильно. И отчего-то — именно в тот момент — ей казалось, что всё ещё наладится. Во всяком случае, у них. В башне. Ну, то есть… в том, что от башни осталось.

***

Ладно, ладно, ну ладно; она готова признать, что и эта идея была не очень. Нет, не такое дерьмо, конечно, как та, что с сериалом; но рассчитывать, что это сработает… было наивно. И даже чуточку пошло — точно в дурацком ситкоме. Дело не в этом. Просто в какой-то момент — злость на его лице проступила вроде бы явная, жгучая, почти такая же, какой была и прежде; и в этот момент — Саша почти позволила себе поверить, что сработало; и после… Они смеются втроём, заливисто и искренне; грозный некогда военачальник — и двое его самых бездарных солдат, которых он раньше крыл последними словами; которым настолько безынтересно их будущее — что и сейчас они не сбежали ещё оттуда, где ловить уже откровенно нечего, и даже напротив, оставаться опасно. Иллюзий по поводу их лояльности у Саши нет. Совсем. Пожалуй, по поводу кое-чего ещё — ей стоило бы также иметь поменьше иллюзий. Внешне по ней, наверное, не скажешь — но ярость затапливает разум, застит глаза воспалённо-чёрным. Саша выталкивает Перси и Брэддок прочь — едва ли не волоком; с Граймом говорит неприятно, жаляще, зло — но ему абсолютно плевать, как, впрочем, уже давно. И сейчас, быть может, самый момент, чтобы и его тоже выволочь наружу почти силой — раз уж иначе не получается; но Саша слишком хорошо ощущает боковым зрением — боковым сознанием, скорее, — это разноцветное, гадкое мельтешение, которое с каждой секундой будто крепчает, больше не давая ни о чём думать. Она захлопывает дверь — бьёт ею о запятнанный засечками косяк — вываливается наружу на свежий, молочно-тёплый летний воздух — из деревянной духоты, пропитанной запахом жирной пищи и давно не мытого тела. Огибает домик, и там, сзади, где уж точно никто не увидит, падает спиной на бревенчатую стену — и колотит по ней кулаками отчаянно, до отрезвляющей боли, лижущей кисти, достающей до локтя, — и выдыхает шумно, будто весь воздух выпускает из себя без остатка, — и прикрывает глаза. И отдаётся разноцветной, гогочущей карусели, заполняющей сознание быстро и жадно.

Слушай. Это непросто принять, но вероятно, ты не сделаешь здесь уже… ничего. Смирись.

Да какое тут, к ёбаной матери, смириться? Это ведь, выходит, сделала я! Я превратила его в эту… тряпку!

Не перегибай. Это был его выбор. Каждый сам решает, как воспринимать то, что с ним происходит.

Если бы я тогда быстро победила Энн — всё было бы иначе. А если бы и вовсе не придумала этой грёбаной вечеринки…

Ты облажалась. И тем не менее. Он мог бы просто вышвырнуть тебя из гарнизона. Мог казнить. Но он выбрал сдаться — и это не твоя вина.

Она вспоминает — отчётливо, пугающе ярко, — каким он был раньше. Когда они… впервые познакомились, если это можно так назвать. Ну, то есть — когда его ребята повязали её прежде, чем она успела хоть что-то понять; когда она сидела в темнице, и он приходил и орал на неё, угрожая расправой, а она отчего-то почти не боялась — то ли чуяла в этих криках явственные нотки бессилия, то ли просто… не могла, не позволяла себе бояться, понимая, что так будет только хуже. Когда они… познакомились по-настоящему. Когда она стала его лейтенантом — и он смотрел на неё поначалу с недоверием, явной опаской, и будто постоянно её испытывал; а она разглядывала исподтишка его руки, грузные, толстопалые, покрытые паутиной шрамов, и отстранённо размышляла о том, сколько крови на этих руках, — и становилось страшнее, много страшнее, чем тогда, когда она сидела в темнице. Когда он орал на своих солдат — а она успокаивала его, и раз за разом терпеливо объясняла, почему иное отношение может дать больше; и думала о том, как нелепо, по-варварски смотрится его явственная, ничем не скрытая агрессия. Когда она наблюдала за тем, как он кормит мухоловку ещё живыми почти, ещё дрожащими будто бы жучьими лапами; это настораживало, пугало, ужасало даже — а теперь она ловит себя на мысли, что в той первобытной, грубой ярости он был… по-своему органичен. В этом было даже… что-то красивое, быть может. Он сразу объявил, что ей недостаёт боевых навыков; и тренировал её сам, и не жалел никогда, ни секунды. Гонял и выматывал так, что она сама не знала, как держалась на ногах. Бил так, что она понимала: не увернётся — пострадает; и пару раз — не уворачивалась, и получала травмы, и валялась в лазарете, и не видела ни капли сожаления в его глазах. И уже через несколько месяцев — никто из солдат Башни не мог победить её в битве. Услышав о Хоп-Попе, она изложила первый пришедший ей в голову план; он был, наверное, — наверняка, — слишком… не в стиле Амфибии; слишком… из её родного мира; слишком… не то, как здесь было принято расправляться с непокорными. Но он взглянул на неё внимательно и цепко, и на его лице, освещённом единственным зрячим глазом, мелькнул интерес, и даже, кажется… что-то вроде уважения. В последнее время ей казалось так всё чаще.

Видишь, верно? Ты же всё понимаешь и сама. Вы просто обсуждали. Ты просто предложила. И не твоя вина, что он решил…

Хватит!

Она сжимает кулаки — и колотит ими в стену опять, уже не замечая боли; и с той же силой — сжимается, забивая горло ватой, будто бы чья-то невидимая рука вокруг шеи. Ты в своём уме? Истерику ещё устрой. Нет, по-хорошему, да, это во многом и правда твоя вина; но всё это ещё не причина…

Хватит!

Она вдыхает отчаянно, раз за разом, полной грудью, с трудом усмиряя скверное телепание внутри.

Хватит.

Свежий, летний, тёплый воздух — кажется теперь ничем не лучше того, деревянно-душного.

Да мне насрать, мне уже давно, блядь, насрать, чья это вина!

Неужели не ясно?..

***

Она могла бы уйти, разумеется. И ложью было бы сказать, что она никогда об этом не думала. Напротив — думать начала почти сразу; едва только всё произошло, едва стало ясно, что Жабьей Башни больше нет и не будет, а из гарнизона дали дёру первые солдаты — она глазела им вслед, и в душу склизкой, призрачной ещё змейкой заползла эта чёртова мысль. Змейка стала осязаемой — когда Саша взглянула в глаза Грайма; не в первый раз — но во второй, третий, десятый. Когда он завис над «Островом Подозрительных» — змейка стала ёбаной анакондой. И в то же время — они сосуществовали с ней почти мирно. Мирнее, чем можно было ожидать. Саша понимала, что свалить с её стороны — было бы более чем разумно. Ловить здесь было больше нечего. Армия, которая должна была помочь ей найти способ вернуться домой, — трусливо разбегалась на все четыре стороны. Парень, что обещал ей влияние и власть, — сидел и омертвело пялился в стену, так, что даже следить за тем, чтобы бравая солдатня не спёрла напоследок остатки провианта, ей приходилось в одиночку. Хотя, конечно, это было бы бессовестно и мерзко; в какой-то степени — как бы странно такое слово ни звучало здесь — даже неблагодарно. Она была всё же, так или иначе, немало виновата в том, что произошло, — пускай и не могла толком понять, насколько. Она вообще почти ничего не могла тогда понять; внутри орал какой-то бешеный хаос, а моменты из прошедшей битвы всплывали в мозгу отчётливо и резко, будто скримеры; она ощущала только ебучую, леденящую, лезвийно-острыми корнями уходящую в сердце растерянность. Но дело было даже не в этом. Просто эту мысль — о том, чтобы свалить, — как бы ни была она резонна, как бы ни сжимала грузной анакондой шею, — Саша почему-то не рассматривала всерьёз. Совсем. Это было… чем-то вроде шальной, полубезумной идеи, пролетающей мимо сознания по касательной, — вроде того, чтобы столкнуть прохожего под колёса проезжающей мимо машины. Она просто знала, что так не сделает. Не то чтобы у неё были силы и желание разбираться, почему. Она остаётся — она просто молчаливо приняла это; она остаётся — это стало первым огнеупорным кирпичиком в жарком мареве хаоса, лютовавшем внутри. Она остаётся. И всё начиналось с этого. Там, где раньше стояла Башня, задерживаться было нельзя — ясно было, что первым делом ньютопийцы придут именно сюда. Они с Граймом пустились в бега вместе с вялыми остатками гарнизона, тихо редевшими, пока они ночевали под открытым небом да в каких-то заброшенных халупах. К тому времени, как обнаружилась мельница, с ними остались уже только Перси и Брэддок; но мельница обнаружилась — и это было самое главное. Место было очень даже неплохим. Удачным. Никто любопытный не заходил сюда, не проверял, кто здесь живёт; кажется, о домишке и вовсе ходили слухи, что здесь обитает призрак мельника или вроде того, — что, конечно же, было только на руку. Используя Перси и Брэддок как рабочих, Саша привела в порядок и обустроила домик. Снарядила ребят в ближайший городишко — раздобыть плащи, неброскую одежду и прочие штуки для маскировки, — а после направилась туда сама. Разжилась жратвой да ещё парочкой полезных вещей, отчаянно экономя деньги. Обустроила во дворе площадку для тренировок. Разработала план отступления на случай, если их обнаружат, — и, недрогнувшей рукой отняв смартфон, повторила его Грайму раз пять, не меньше. Он не то чтобы слушал — но это было хоть что-то. Кирпичики ложились один за одним, выстраивались в стену — а быть может, даже в что-то и покрупнее; и тот отчаянно орущий хаос внутри — постепенно стихал, смирнея, превращаясь в утомительный спор — беспрерывный, дурацкий, но не лишённый логики. Где ты проглядела Энн? Почему она так себя повела?..

Что ты намерена теперь делать? Защищаться? Прятаться вечно? Тайком искать Марси?

Да есть ли смысл вообще искать Марси? Что, если и она тебя оттолкнёт?

Грайм который день уже залипает на эту дешёвую дрянь, ты хоть что-нибудь предпримешь?

Или, может, они и не нуждались в твоей заботе? Может, им просто было с тобой плохо?..

За его башкой придут первоклассные воины, и из вас четверых — только ты сейчас сможешь дать отпор, понимаешь?

Слушай, а если бы Энн не попала по тупой случайности в семью этого мятежника — она поступила бы так же?.. Вопросов было много; она трепала прошлое упрямо, остервенело, будто надеясь, что оно рассыпется в прах; но всё равно — ни разу — всерьёз не думала о том, чтобы уйти. Она просто знала, что так не сделает. Не то чтобы у неё были силы и желание разбираться, почему. Если честно, в таком состоянии хоть что-нибудь просто знать — было уже неплохо.

***

Адреналин шарашит по мозгам — откровенно, наповал, почти что парализуя; и — это бесконечно глупо, но — пока гневные крики той ньютопийской девки гаснут где-то вдали, смешиваясь с шумом реки, Саше кажется, будто весь мир прорисовывается заново. Как в какой-нибудь дурацкой игрушке — в которые она играла иногда за компанию с Марси, — когда перегружается сервер. Пьяняще-свежий, пробирающий до какой-то потаённой дрожи, ошеломительно летний прозрачный воздух; бравурно-зелёная трава — такие цвета, неразбавленные, яркие, бывают, кажется, только в «Пэйнте»; умиротворяющий шорох реки, сплетённый со стрекотом птиц где-то неподалёку, — такое, кажется, тоже бывает лишь на аудиодорожках для всяких нервных ребят, под заголовками вроде «звуки природы». Адреналин шарашит по мозгам, и мир вокруг настолько хорош, что будто ненастоящий, и в то же время — такой прекрасный, каким вообще едва ли мог быть. И сказанное недавно — возможно, сгоряча, возможно, напрасно — тает на языке жгучим перцем, оставляя едва ощутимые следы. Саша, признаться, даже точных слов не смогла бы уже вспомнить; и оттого вдвойне странно — что эти слова и кажутся совсем неважными, что их, кажется, и не так уж нужно вспоминать. То мерцание, разноцветное, непрестанное, не затихает, нет — но смазывается в тени, невидное и неслышное. Её бьёт нервной, искусственной, и чертовски нездоровой, чего уж там, эйфорией; она кричит в звенящий воздух всякие глупости, и в кои-то веки — способна вообще ни о чём не думать. Хотя всё равно понимает, что это временно. Ужасно временно. И на самом деле — ничего хорошего нет; и на самом деле — положа руку на сердце — они в редкостной жопе. Девку унесёт отсюда километров на десяток от силы — а там течение ослабнет, и она выберется без труда; и какое-то время убьёт на то, чтобы у здешних кузнецов, далеко не корифеев, починить свои когти, — но после неизбежно явится снова. Она не из тех, кто возвращается живым и побеждённым, — это Саша знает наверняка; и чем-то это даже и хорошо: по меньшей мере, пока она, одна, здесь, на задании — к ним не пришлют толпу солдат, противостоять которым будет куда сложнее. На этом, впрочем, всё «хорошо» кончается — и начинается жопа, жопа, жопа, жопа. И сейчас, в этих очарованных, застывших секундах, ей настолько плевать — что становится даже стыдно. Когда она смотрит на Грайма — на миг ей кажется, что его тоже перерисовали; поняли, что одного из персонажей случайно заменили совсем другим — и в первом же патче всё исправили. И не верится — абсолютно не верится, — что эта знакомая хищная усмешка принадлежит тому, кто час назад ещё лежал на сеновале, отупело пялясь в которую по счёту серию дурацкого шоу. Саша исподтишка любуется им; ей чуть-чуть даже кажется, что и осталась она во многом для того, чтобы ещё хоть раз увидеть его таким, — но она мигом отгоняет все эти ненужные мысли. Они теперь ещё долго — долго, долго, долго-долго-долго — не будут говорить вслух о чувствах. Ни о каких. Вообще. Ей уже по уши хватило этого сопливого дерьма. И Грайм — будто поняв её без слов — буквально тут же, всё так же знакомо ухмыляясь, озвучивает что-то до одури амбициозное — и столь же невыполнимое. Что-то о том, чтобы послать всех к чёрту и самим захватить этот ёбаный мир — и звучит это так пафосно, эффектно и глупо, будто речь суперзлодея в каком-то боевичке. Сейчас у них — всеми покинутых, вынужденных скрываться, точно крысы, — нет, конечно, никаких, абсолютно никаких предпосылок к тому, чтобы всё это удалось. Кроме его торжествующей ухмылки, исполненной прежней силой и азартом. И, быть может, чем-то ещё; но об этом Саша, разумеется, тоже запрещает себе думать. Как и о том, что у них исчезающе мало шансов; и о том, что она и так была без понятия, что им теперь делать; и о том, что они в жопе, в жопе, в жопе, и никакая амбициозность планов — не меняет глубины в эту жопу погружения. И о том, почему она с ним соглашается, смеясь счастливо, задорно и громко — так, что смех её эхом отражается в прозрачном, будто бы заново прорисованном воздухе. Она не знает, на что рассчитывает. Совсем. Но адреналин шарашит по мозгам — и пока что этого достаточно.

***

Она не знает пока ещё и кое-чего другого. Того, что уже совсем вечером, когда они все вчетвером досмотрят чёртов сезон «Острова Подозрительных» — и она, сидя на сеновале, почти даже не будет вспоминать, как смотрела когда-то то же самое, развалившись на мягких дорогих подушках, — они с Граймом выйдут на тренировку вдвоём. Он к тому времени приведёт себя в порядок, соизволит наконец принять душ и подровнять чёртову бороду; доспехи, конечно, окажутся ему маловаты — но, с разогнутыми скобами кое-где, сядут всё же терпимо. Настолько, чтобы он — не без усилий, ну да не суть — был способен достаточно быстро двигаться. Осознание того, что он наконец-то на неё смотрит, — внезапно, согреет и даже опалит не хуже, чем та больная давнишняя эйфория. Саша будет в ударе; Саша будет подпрыгивать высоко и упруго, описывая в воздухе кувырки, и рассекать на лету верёвки, и бить мечом точно в цель; и лишь однажды, приземлившись с размаху на узкий неустойчивый пенёк, — предательски пошатнётся, силясь удержать равновесие. И Грайм в один-единственный миг — она не успеет даже уловить глазами, как, — окажется рядом и схватит её за руку, не давая упасть. Она воспользуется этим быстро и привычно — совсем не впервой, они ведь сколько сражались плечом к плечу; вот только потом, когда спрыгнет на землю, — не поспешит высвобождать руку. Напротив, его кисть — чешуйчато-грузную, толстопалую — коротко стиснет в своей, не глядя ему в лицо, рассматривая только бравурно-зелёную, до воспалённого яркую траву; уверенно стоя, погрузив в эту траву сапоги, ни в какой поддержке уже не нуждаясь, и в глубине души чуть-чуть подозревая, что это нехорошо похоже на то самое сопливое дерьмо. Совсем чуть-чуть. И Грайм ответит тем же — сожмёт её руку, почти на мгновение, но резко и с силой, так, что в костяшках его движение откликнется даже смутной, почти приятной болью. Саша, конечно, едва ли сможет поручиться, что это был именно тот момент, потому как что в него, что немногим позже думать будет совершенно о других вещах; но спустя какое-то — да порядочное, что уж там, — время наконец заметит, что того цветастого мельтешения на краю сознания — больше нет. Что в голове — в кои-то веки — пусто и спокойно; и продлится это, кажется, ещё долго. По крайней мере — ей захочется так думать.