In your hands

      Изуку поглощён тьмой.       Второй час он методично избивает боксёрскую грушу голыми руками — это должно было быть тренировкой, но в итоге стало выбросом чистейшего концентрированного гнева. На неудачный маршрут патрулирования, на взорвавших торговый центр злодеев, а самое главное — на самого себя.       Ведь это он слишком поздно отреагировал, это он не успел вытащить тех людей из-под падающей на них многотонной каменной плиты, это он не смог потушить пламя до того, как оно добралось до второго этажа, где ещё оставались пострадавшие...       Это он не спас.       Каждая мысль сопровождается новым ударом по груше. Кожа давно растрескалась, глубоко, до мяса, но эта боль не отрезвляет. Тем людям было больнее. И Изуку не сумел им помочь.       Удар, удар, удар.       На темной обивке отвратительные кровавые подтеки, а он все лупит и лупит по ней, добавляя новые, ненавидя себя, свою медлительность, свою бесполезность.       Тьма в груди сгущается, давит рёбра, мешая дышать. Старые голоса из прошлого насмехаются над ним, говорят, что он ни на что не годен, и сейчас они правы как никогда.       Удар, удар, удар.       На место боли начинает приходить онемение. На полу теперь тоже тошнотворные багровые мазки; несколько капель попадают Изуку на лицо, когда он отводит кровоточащий кулак назад и с силой бьёт в последний раз.       Стрекочет зелёная молния, и груша слетает с крепежа, впечатываясь в противоположную стену рядом с проходом в зал. В проходе стоит Шото.       Он рассматривает распотрошённый на песок и тряпки боксерский мешок и переводит взгляд на Изуку. Тот обессиленно опускает руки. В застывшем молчании слышно звуки капель, падающих с его кулаков на деревянный пол.       Стук, стук, стук. Гораздо тише, чем удары по груше, но всё ещё оглушает в такой тишине.       Изуку ждет... чего угодно. Осуждения, может быть, даже ругани — что опять не бережёт себя, что ведет себя глупо, что крушит их тренировочный зал, в конце концов. Но Шото молчит, и его взгляд не осуждающий, не тяжелый и в нем нет жалости. Он спокоен. Спокойно подходит к Изуку, спокойно берёт его за руку, осторожно поддевая под окровавленные опухшие пальцы прохладной ладонью, и подводит к лавке. Тёплая рука ложится на плечо, и Изуку садится на автомате, принимая всё, что ему негласно прикажут сделать эти нежные прикосновения.       Шото ставит рядом аптечку — большой чемоданчик, почти портативная больница: столько всего полезного они успели запасти в нём с их-то опытом самолечения травм — и присаживается перед Изуку на колени.       Он всё ещё молчит, но, бережно приподняв искалеченные руки своего парня перед собой, ненадолго поднимает лицо, чтобы заглянуть ему в глаза.       Тягучий, страшный для Мидории момент — он не хочет, чтобы любовь всей его жизни видела его таким; он знает, что в нём сидит отчаяние и тьма, и что это не то, как должен выглядеть нынешний герой номер один, новый Символ Мира.       Но он никогда не умел скрываться — только не от Шото, только не с тех пор, как они поклялись друг перед другом всегда быть честными во всём — и Изуку вновь ждет. Осуждения, жалости, гнева, всего того, что добавит новый голосок в голове, который скажет ему, насколько же он никчемен.       Но Шото смотрит с любовью — теплой, всеобъемлющей, — и внезапно все голоса в голове разом замолкают.       Изуку с трудом сглатывает.       — Я... — сиплый голос едва пробивается через пересохшее горло и затихает. Изуку знает, что он хочет сказать, но не знает как.       — Я понимаю, — тихо отвечает Шото, и внезапные слёзы прорываются наружу, размывая Изуку зрение. Он всхлипывает, мелко дрожа всем телом, закусывает губу, опуская лицо, и слёзы капают на его подставленные руки. Розовые капли стекают с кожи на светло-синие джинсы Шото, оставляя после себя тёмные следы.       Тот не предпринимает попыток успокоить, просто берёт из аптечки всё необходимое и принимается обрабатывать раны, короткими росчерками усеивающие багрово-фиолетовые костяшки.       Это по-прежнему очень больно, — не только физически — но Изуку не шевелится, так и продолжая капать слезами на свои руки и руки того, кто всегда был рядом, чтобы утешить его в худшие из дней. Тьма по-прежнему шевелится в нём, но больше не мешает дышать, и Изуку, чувствуя, что переполнен любовью так же, как и горечью, и это слишком много для него сейчас, начинает плакать ещё сильнее, утыкаясь лицом в плечо Шото. Тепло и пахнет жасмином.       Когда поток слёз истощается, Шото как раз заканчивает с его руками и убирает антисептик обратно в чемоданчик. Щёлкает крышка, и мягкие прикосновения поднимают ладони Изуку на уровень разноцветных глаз. Критично осмотрев свою работу, Шото вновь переводит взгляд на Изуку, и тот наконец способен выдержать его, не боясь, что может разочаровать своим видом самого дорогого ему человека.       Ведь Шото всё понимает.       — Я знал, что нам стоило купить запасную грушу.       Изуку пару секунд моргает, а затем прыскает смехом. Шото не смеётся с ним, и, вероятно, это даже не было его попыткой развеселить Изуку, но он ласково улыбается и прижимает мягкий поцелуй к разбитым костяшкам.       — Я закажу новую на и-бей, — всхлипнув, бормочет Изуку, потираясь лицом о надёжное плечо и отдаваясь утягивающим его в объятия рукам.       — Закажи две, — бормочет в ответ Шото.       Изуку снова смеётся и прижимается к губам Шото мокрым, солёным от слёз поцелуем.       Тьма отступает.