киришима целует

      Бакуго злится, а Киришима смеётся — улыбается, скалит все тридцать острых акульих зубов и хохочет, как маленький ребёнок, успешно провернувший шалость, и уши у них горят. У Киришимы горят от холода, а у Бакуго — от Киришимы. Горят приятно и тепло, потому что ну это же Киришима и Бакуго его любит.       Любит не так, как горы и пробирающий до костей ветер — не так легкомысленно и тщедушно, скорее наоборот: любит до хруста в костях и жгучей тахикардии.       Любит не так, как маму с папой — не так платонически и давно; любит, как никогда никого ещё не любил — любит до тошноты, до бабочек с хрустальными крылышками, бьющимися о стенки его желудка, отчего ломает каждый раз наизнанку — так приятно, так трепетно, так хорошо.       Киришима бьёт исподтишка, шакалит, как чёрт — с двумя пакетами, до краёв набитыми подарками чуть ли не всей академии, и размашистой лыбой звонко чмокает его в щёку и тут же отпрыгивает назад, щурясь от падающего прямо в глаза снега.       А Бакуго не смешно, он шипит и жмурится, орёт на него благим матом, а где-то внутри всё так по-скотски сжимается в дотошной мольбе об ещё хотя бы одном поцелуе, из-за чего он хмурится ещё сильнее и отворачивается в сторону, провожая взглядом прохожих.       Бакуго никогда не понимал, что есть такого особенного в покупке новогодних подарков, и, кажется, никогда впредь не поймёт, но видя, как Киришима вальяжно расхаживает вдоль длинных полок, обставленных кружками, выбирая лучшую надпись для Денки, он знал, что особенным в этом процессе являлся сам Киришима — со всем его напускным умным видом при выборе лучшей подушки для Яомомо и шмыгающим от холода носом, укутанным в карминово-красный шарф.       Киришима светил ярче любого фонаря, смеялся над неправильно произнесёнными словами и ждал новогоднего чуда — он сам ему об этом сказал.       Кацуки же розовел с каждой секундой, по-лисьи фыркал и, кажется, ждал всю жизнь, когда в ней наконец появится Киришима.       Киришима снова целует его — опять на улице, зараза, бьёт по намеченному, точно в яблочко. Люди непонимающе косятся и быстро проходят мимо, а он всё ещё улыбается, и ему дела нет до других, и глаза его — яркие и весёлые — говорят ему, что он только его, и Кацуки прощает его за это опять.       Крупные снежные хлопья падают на землю, и Бакуго ещё раз для себя подчёркивает, но теперь уже жирным курсивом — я люблю Киришиму Эйджиро, и в голове бегущей строкой летят строчки новогодних мелодий, целующих его душу также нежно, как делает это с ним Киришима.       В общажной гостиной на удивление пусто, и почему-то именно под лестничным пролётом Киришима вручает Бакуго свой подарок — криво обёрнутый огненно-рыжей бумагой, и Кацуки беззлобно шепчет, что оторвёт ему обе руки, раз девать некуда, и Эйджиро уже не обижается на это и просто тихо смеётся, пошатываясь из стороны в сторону и заглядывая через руку своего парня.       Когда Бакуго вытягивает из коробки пару чёрных вязаных перчаток с огромными вырвиглазно-апельсиновыми буквами ди на тыльной стороне ладони, он кривит рожу в недоумении и не знает, что должен сказать, а Киришима трётся у стенки и теребит пальцами подол красной выгоревшей футболки, и Кацуки понимает, что любит этого идиота даже сильнее, чем думал, и неслышно смеётся, а Эйджиро всё понимает без слов, и веточка омелы, предательски нависшая прямиком над ними, говорит сама за себя.       Пять красных бусин вместо живых ягод — поскупились, черти — отливают рубином под светом коридорной лампы, пока Бакуго целует Эйджиро — теперь уже по-настоящему, не по-детски, не играючи, и Киришима податлив, как пластилин, тянется за поцелуями снова и снова, зарывается всей пятернёй в чужой блонд, что не оттащить, и затаившиеся на кухне одноклассники и шагу ступить не смеют — огребут ведь по полной.       Киришима целует безбожно смело, у всех на виду целует — кричит, что оно моё! Помечено! И Бакуго даже не против, лишь бы этот придурок продолжал суматошно носиться по магазинам в последний момент, прятаться от него в ванной с пряжей в попытках связать тому пару тёплых перчаток — непременно мужественных и классных! — и выть по-шакальи с несмешных шуток Соевой морды.       Большего Бакуго и не нужно.