Похмелье, то, что было до, и паразитирующий дух Рождества

Ту-дум, blyad'! Сверхновая взрывается прямо внутри черепа, пылающие ошметки — термоядерное вещество — облепляют пульсирующий мозг, шипя. На языке хрустит ржавый привкус спирта, а перед глазами — марево с алыми разводами. Расфокусировка по всем статьям. Что он, мать вашу, такое пил вчера? Илья с трудом отрывает чугунную голову от подушки, сдергивает одеяло и размыкает ссохшиеся губы, чтобы озадаченно выдохнуть. — Ebat' kolotit'… Полупрозрачный росчерк на животе, стягивающий кожу. Зудящий постфактум член, недобитый болевыми раскатами в башке утренний стояк. Непростительная и слабо объяснимая разоблаченность. Засада. Мутный взгляд потерянно блуждает вокруг, выцепляет аккуратно сложенные на кресле шмотки. Очень интересно. И кто же такой добрый позаботился об этом? И кое о чем другом, судя по всему. Илья опускает руку на вздыбленный член и передергивает. Нет, не пойдёт, звон в ушах нестерпимо громкий, гарантирующий долгий и мучительный путь к разрядке. Черт с ним, спадет само, тем более, он, похоже, уже получил свое прошлой ночью. Короткие ногти лениво скребут застывшую на животе сперму. Не помешает освежиться, решает Илья и сваливается в черную бездну. Вестибулярный аппарат значительно выведен из строя. Пальцы зачерпывают густой воздух, нащупывая опору, с облегчением натыкаются на кровать. Надо же, он все ещё в этой вселенной и даже в своём номере отеля. С кряхтением обретя вертикальное положение, Илья заключает, что стоит передвигаться с меньшей прытью. На полусогнутых он упрямо движется к фаянсовому спасению. Выворачивает только желчью. Хотя состояние паршивее некуда, все равно не помешает поблагодарить космический расклад за то, что все внутренности остались на месте и не выпрыгнули в слив через глотку. Непослушные пальцы развинчивают подачу холодной воды. Илья блаженно подставляет затылок под осуждающе гудящий поток и протяжно стонет. Утренний или уже дневной стояк соглашается с ним и сникает от перепада температур. В голове проясняется достаточно, чтобы заползти в душ целиком. Так гораздо лучше. Ночные похождения печальными слизнями перекручиваются в мозгу, вызывая злой стыд. Образы ещё не слишком чёткие, чтобы основательно утвердиться — это не дурной пьяный сон, а гребаная реальность. Илья вздыхает, вырубает воду и шлепает босиком навстречу новому дню, обещающему стать одним из самых неловких в его жизни. *** Ушлый араб вертится вокруг, тычет в лицо бокалом с какой-то мутной белой дрянью. Ассоциации соответствующие, и не сказать, что Илья горит желанием отведать это пойло. Завернутый в сто покрывал говнюк не отстает, щебечет что-то высокотональное на ломаном английском, призывая выпить за здоровье и дружбу народов. Что ж, разве что за здоровье и дружбу. Огненная вода обжигает трахею, заполняя собой ничего не подозревающий желудок. Стоило чего-нибудь поесть перед алкогольными подвигами, но в суете светского приёма не до прихотей капризного организма, да и скудными канапе никак не удастся утолить богатырский голод. Илью ведёт, и он проклинает себя за непредусмотрительность. Араб же уже протягивает ему новую порцию, зловеще перебирая сухими тонкими пальцами черную нитку мочального вида бородки, достающей прямо до кадыка. Это движение зачаровывает. Конечно, ни разу не коварный жест злого волшебника из треклятых сказок. Черт, и с чего он повелся на глупые уговоры этого чересчур настырного типа? Илью начинает мутить. Жар растекается по сосудам, опаляет виски, и в голове динамитная шашка вовсю дышит перегаром. Кровь бурлит в такт, будто запаянная в кальянную колбу, и хочется хохотать, и хочется умереть… Какой вздор! — Извините, мне нужно отлучиться, — хочет сказать Илья, но фраза выходит почти такая же корявая, как и все речи подсунувшего ему странную выпивку подлеца, чью руку с мутной отравой он решительно отводит подальше от себя. От одного запаха становится ещё дурнее, а его состояние и так оставляет желать лучшего. В уборной пусто, но нет сил даже порадоваться такой удаче. Илья с остервенением трет лицо, зачерпнув полные ладони холодной воды. Сжимает виски заледеневшими пальцами, давит, и не чувствует этого давления. Дверь позади закрывается с тихим хлопком, и по спине холодком крадется чье-то присутствие. Илья с трудом поднимает взгляд. В зеркале дрожит его отражение, усеянное блестящими каплями воды, а на заднем плане не так уж сложно различить мужской силуэт. — Опять ищешь с кем развлечься в туалете, а, большевик? Итальянских мальчиков не хватило? — насмешливо интересуется фигура в дорогом костюме, подходя ближе. Вопрос ставит в тупик, вынуждая нахмуриться. Американец замечает его заминку, вырастает прямо за плечом, слишком близко. Можно даже почувствовать дыхание на шее, и Илья вздрагивает, перекашивая лицо гримасой мертвяка, которого поразило разрядом тока. Чужая рука тяжёлым грузом оседает на его плече, разворачивая. И он послушно плывёт в воздухе по инерции движения, пока не встречается взглядом с Соло. — Что с тобой, Илья? Выглядишь паршиво. Надо ответить, но внимание сползает вниз по лицу, фокус сосредотачивается на губах американца, с которых слетают немые слова. Звуки с трудом пробиваются через вакуумную преграду, достигая не слишком адекватного теперь сознания. А губы всё-таки красивые, думает Илья, прежде чем вернуться к глазам собеседника. — Да там, это, — язык заплетается, и он не совсем уверен, что все ещё говорит по-английски, — болтливый араб… Соло выглядит обеспокоенным, и это отчего-то будит клокочущую ярость, осиным роем прорывающуюся сквозь грудину. Заносчивый suchonok, которому на все наплевать, вдруг беспокоится за него, вы только гляньте! Какая глупость. — Только не говори, что ты пил из фляжки этого араба? — Нет! — громко и уверенно протестует Илья, но тут же обмякает, осознавая свою оплошность. И взвинченность, успевшая скопиться в грудной клетке, сконфуженно рассеивается. — Нет… Он в стакан налил. Теперь Соло выглядит расстроенным, а Илья чувствует себя до нелепого виноватым. Он только не готов ответить, в чем. — Сути это не меняет, — американец разочарованно вздыхает, подталкивает к выходу из уборной. — Скоро тебя совсем размажет, пора уходить. Илья не двигается с места. Ноги застряли в гранитной опоре, и он думает. Хочется что-то спросить. Например, откуда ковбой такой умный взялся. С чего вообще взял, что его размажет. А главное — с какого такого khrena Илья должен с ним куда-то идти. Он хочет спросить об этом вслух, но получается только жалкое птичье щебетание. Ладно, может его уже мажет. Слюна густая, цементирует речевой аппарат. А Соло рябит перед глазами, пульсирует, то придвигаясь ближе, то оказываясь совсем далеко. Непорядок. От этого мельтешения укачивает. Илья выставляет руку вперёд, рассекая пространство, пока не удаётся укротить изменяющееся расстояние. Пальцы утыкаются в гладко выбритую щеку. Ещё ближе. И он мажет всей ладонью по лицу, задевая губы. Надо же, какие мягкие. — Так, спокойно, — ровно произносит Соло и перехватывает его запястье. — Пойдем отсюда, тебе надо проспаться. Илья трясёт головой, пытаясь уцепить ускользающее сознание. Тяжело. Становится только хуже. Приложив значительное усилие, он делает шаг, прочь из каменной статичности. И чувствует, как тело начинает заваливаться набок, опадая безвольным мякишем. — Тише-тише, обопрись на меня, — раздаётся прямо над ухом, и крепкие объятия не дают ему рухнуть на кафельную гладь. Пальцы стискивают так вовремя подставленное плечо, и Илья перебирает ногами в заданном направлении, увязая в густой сметане. Перед глазами туманная дымка. Кажется, они преодолевают лестничный пролёт. Сложно делать какие-то конкретные выводы, пока каждый шаг требует от него полной концентрации. Обратить внимание на происходящее получается только когда Илью ласково усаживают куда-то, аккуратно прислонив к стене. Он неуверенно моргает, оглядываясь по сторонам. Похоже на фойе. В больших окнах шумит город, брызги ночной жизни разбиваются о стекло. Пляшут искры фонарей. Или это просто у него все плывёт перед глазами, перетекая в сюрреалистическую галлюцинацию. — Посиди здесь, большевик, ладно? Я пока организую нам транспорт до отеля. Илья механически кивает. Голова тяжёлая, её сносит в сторону, и затылок с глухим стуком упирается в стену. Он так и замирает, вперив взгляд в удаляющуюся задницу американца. Она смазанная, слегка двоится, но все равно красивая, как и губы. И Илья хотел бы дотронуться, просто чтобы узнать, такая ли она мягкая, какими неожиданно оказались на ощупь губы Соло. Он ощущает, как от этой мысли на его лице сама по себе растягивается блаженная улыбка непроходимого идиота. *** Хвойное безумие заполоняет своим недержанием весь отель. А ещё, между прочим, целый месяц до праздников, так что все эти феерические украшения, встречающиеся на пути, выглядят как бесполезный мусор. По крайней мере, по мнению Ильи. Для всех остальных это всего лишь милый атрибут приближающейся рождественской суматохи. Вот же цветная дрянь. Висящая в укромном уголке коридора омела и вовсе способна довести до бешенства. Конечно, идеальная ловушка для не умеющих контролировать себя влюблённых идиотов. От этой мысли сводит зубы, и Илья искренне надеется, что пунцовый взрыв не разукрасил его щеки, выдавая с потрохами. Кто бы сомневался: Соло и Теллер уже успели занять удачно расположенный столик и наслаждались первым блюдом, будто и не заметив его отсутствия. Хотя Габи выглядит по-настоящему взволнованной, когда он наконец соизволяет к ним присоединиться. На американца Илья старается не смотреть. — Ты в порядке? Проспал завтрак. Соло сказал не будить тебя. Что вчера случилось? Пожав плечами, Илья утыкается в меню. Габи давит тревожным взглядом, от которого немеет переносица, а сбоку жжёт чем-то необъяснимым, но он продолжает упрямо игнорировать Соло. Невыносимо. — Не помню. Быстрый взгляд исподлобья. На лице американца нечитаемое выражение. Рад или расстроен? Разочарован или выдохнул с облегчением? Чёрт его разберёт. По крайней мере, когда он открывает рот, голос звучит бодро и непринуждённо: — Его опоили. Безобидный арак, но в процессе приготовления в напиток намешали столько наркотической дряни, что оказалось достаточно даже для того, чтобы подействовало и на нашего несокрушимого большевика. Завершает речь издевкой. Усмехается, suka. Илья медленно выпускает воздух из лёгких, чувствует, как ноздри раздражённо расширяются. Пальцы, вцепившиеся в хрустящие страницы меню, звенят напряжением. — Откуда ты знаешь? — из Габи лезет безобидное светское любопытство, но этого достаточно, чтобы заполнить молчаливую пустоту. Да и, откровенно говоря, Илье тоже интересно, почему Соло, в каждой бочке затычка, был осведомлён о содержимом подозрительной фляги этого мерзкого отродья арабского разлива. — Встречался с подобным. Да и за этим дельцом закреплена определенная репутация, так что я изначально ожидал чего-то такого. Вот же предусмотрительный засранец. Илье и в голову не пришло, что настойчивость со стороны чрезмерно воодушевленного араба может обернуться такой потерей контроля. И ради чего? — Но зачем ему это нужно? Стоит поблагодарить Габи за такие точные и своевременные вопросы, пока он сам способен только с досадой клацать зубами и теряться взглядом в бессмысленных строчках злосчастного меню. — В обычной ситуации это помогает ему проворачивать свои махинации. А сейчас, полагаю, просто для веселья. На таком приёме в чужой стране грех не развлечься, — сделав существенный акцент на последнем слове, Соло придвигается ближе, прорывая картонную оборону проявлением дружеского участия. — Суп из лосося просто роскошный, рекомендую. Прикрытие теряет свой смысл. Илья откладывает потрепанное меню в сторону, едва сдерживая порыв стукнуть им Соло по лбу за то, что тот ведёт себя так обходительно вызывающе и все ещё находится слишком близко. — Это многое объясняет, — скептически произносит Илья, выбивая нервными тактами по столу похоронный марш. — Что-то после этой дряни совсем нет аппетита. Зря я вообще спустился к вам. Пойду, пожалуй. Да, это однозначное бегство. То, как он вскакивает, вынуждая американца растерянно отпрянуть, сложно трактовать иначе, но зато дышать становится легче. Впрочем, есть в самом деле совсем не хочется, а убраться подальше и затеряться в недрах своего номера — ещё как. Даже скребущая наждаком осуждения, физически ощутимая обида Теллер его нисколечко не трогает. Что уж говорить о недоуменном взгляде Соло, который смотрит на него нелепо приоткрыв рот. Blyadskie губы. Мягкие, как Илье уже хорошо известно. Прочь. Немедленно. Бегом. В коридоре удаётся наконец унять участившееся сердцебиение. Заданный темп покалеченный арабской бурдой организм воспринимает без особого энтузиазма. Именно на свое не сошедшее до конца похмелье Илья может списать то, что, когда кто-то неожиданно хлопает его по плечу сзади, он несколько секунд тормозит, отупело раздумывая вместо того, чтобы перекинуть преследователя через себя, выламывая руку, или хотя бы сразу обернуться. — Что? — злобно бурчит Илья, обнаруживая за спиной причину, заставившую его спешно покинуть ресторан. — Ты совсем ничего не помнишь? — спокойно спрашивает Соло, но в его тоне прорываются странные нотки, режущие слух. — Совсем ничего. Илья не колеблется ни секунды, прежде чем соврать. Трусливая стратегия. И, да, он просто трусливый пьянчуга, но какие у него есть варианты? Признаться, что ли? Абсурд. — Я так и думал. Соло кивает и, резво развернувшись на каблуках, удаляется прочь. А Илья зависает, глядя ему вслед. Упирается взглядом в спину, ниже. Цокает языком и не может сдержаться. Прикрывает на секунду глаза и облизывает губы, давя в голове взбудораженных слизней неловких воспоминаний. Ему точно не помешает вернуться в номер и всё хорошенько обдумать в уединении. И, может, принять ещё раз холодный душ. Фигура американца исчезает с горизонта, и больше нет поводов воздерживаться от возобновления прежнего курса. Взгляд Ильи бесцельно блуждает по периметру коридора, пока не врезается в дурацкую ветку, усеянную мелкими красными ягодами, гадюкой сползающую с потолка. Из груди вырывается очередной матерный полустон. Надо же, всего пару шагов не дошли. Пришлось бы целоваться. *** Шаг, ещё шаг. Столкновение. Колени подкашиваются, и Илья падает в пустоту. Пустота мягко пружинит, наводя на мысль, что приземлился он на диван. Рядом раздаётся запыхавшийся голос американца, заставляя отвлечься от ощупывания шершавой поверхности обивки непривычно горячими пальцами. Его лихорадит? — Только не засыпай сразу, мы почти у цели, — выравнивающийся шёпот и лёгкое, ободряющее похлопывание по щеке, призванное, вероятно, привести в чувство. — Скоро доберёмся до кровати. Кровать — это хорошо, думает Илья, перехватывая чужую руку у своего лица и зарываясь в неё носом. Пахнет терпко, мужским лимонным парфюмом, и он дуреет ещё сильнее. Прижимается губами, исследуя ребро ладони, спускаясь к вене на запястье влажным поцелуем. — Черт, большевик, что ты творишь? — изумленный вскрик где-то совсем близко. Добычу пытаются вырвать, и приходится вцепиться сильнее. Присосаться к тёплой коже, протестующе мыча. — Илья, прекрати, пожалуйста. Давай, поднимайся. Руку подло вырывают. Уводят прямо из-под носа, и остаётся лишь слепо тыкаться в пространстве, с проворностью безголового жонглера пытаясь возобновить хватку. Бесполезно. Илью снова тянут наверх, вынося в открытое море из густой сметаны, где его тут же неведомая сила начинает штормить и утягивать на дно. Или собственные подкашивающиеся ноги. Млея в кольце дрожащего объятия, которое влечёт его в новую неизвестность, Илья бредет в вязкой массе, умудряясь даже не терять равновесие. Почти. Очередное падение с обрыва в пропасть удачно завершается мягкой посадкой. Надо же, и правда кровать. Не обманул, glupiy amerikanets. Приземлившийся на задницу и каком-то чудом сумевший не завалиться до конца Илья довольно хмыкает. Упирается руками в матрас и жмурится в попытке утихомирить пляшущие перед глазами круги. Ловкие пальцы настырными, щекочущими муравьями ощупывают его тело. Первое желание — расхохотаться и оттолкнуть. Но оно моментально сменяется готовностью сотрудничать, когда до Ильи доходит, что его просто раздевают. Очень хорошо, одежда явно лишняя на этом празднике жизни. Как же быстро всё происходит. И главный вопрос: почему сам Соло всё ещё одет? Несправедливо. Это недоразумение следует непременно исправить. Как можно скорее. Мысль не расходится с делом, и Илья переваливается вперёд, барахтаясь в плотном пространстве, пока не цепляется руками за чужие бедра. Предварительная беглая разведка позволяет быстро сориентироваться и добраться до пункта назначения. Он крепко обхватывает ладонями задницу американца, удовлетворенно отмечая, что и на ощупь она крайне приятная, не только на внешний вид. Объятия с пятой точкой увлекают ближе, заставляя упереться лицом в живот Соло, уткнуться носом в ткань и почувствовать, как наливаются каменным оцепенением мышцы торса даже под всеми этими излишними слоями материи. — Что ты делаешь? — раздается напряжённый голос, но, откровенно говоря, Илья не улавливает сути вопроса. Он очень занят тем, что разводит полы мешающегося пиджака, добираясь до тонкой, пахнущей свежестью рубашки, и кусает слишком разговорчивого Соло через неё. Такой надменно безразличный в рабочие будни amerikanskiy govnuk надрывно вскрикивает, дергаясь от неожиданности. То-то же, думает Илья, насмешливо фыркая во влажное от собственной слюны место укуса. И снова прихватывает зубами аппетитный бок, вызывая матерный шёпот и провоцируя Соло зарыться пальцами в его волосы. Неужели наивно надеется так остановить происходящее? Размечтался. К смутному удивлению Ильи, вместо сопротивления, скованное прежде напряжением тело покорно обмякает в стальной хватке. Он чует скорую победу, удваивая усердие, мусолит несчастную ткань в не слишком успешной попытке прогрызть, чтобы добраться до голой кожи. — Илья, завтра тебе не понравится то, что сейчас происходит. Я более чем уверен. Так что, пожалуйста, перестань, — снова подаёт голос Соло, и его рассудительный тон врача никак не вяжется с ласковыми поглаживаниями, которыми он одаривает налившийся тёплым вдохновением затылок, и уж тем более никак не соотносится с ощутимым бугром в районе ширинки, который можно почувствовать подбородком через брюки. Поэтому, полностью его проигнорировав, Илья продолжает. Впрочем, он уже убедился, что зубами никак не справиться с дурацкой рубашкой. Приходит время сменить тактику и подключить не слишком послушные руки. И если вытащить ткань из-за пояса брюк ему все же удаётся довольно споро, то вот одолеть коварные мелкие пуговицы так сразу не выходит. Упрямство берет свое, и с маниакальной настойчивостью Илья выдирает гадкие кругляши из узких прорезей, пока не разделывается со всеми до единой. Едва последняя помеха оказывается преодолена, Соло вдруг отступает с резким выдохом. Позорно сдаётся, не выстояв, и лишает своим маневром Илью опоры. Ухватиться теперь не за что, и он падает назад, на постель, проваливаясь в звенящую неопределённость. Спешно вертится в попытке подняться, пока этот idiot не сбежал. Жмурится яростно, загоняя плывущий перед глазами полумрак в рамки, чтобы затем неизбежно свести фокус на цели. Везёт. Соло всё ещё здесь. Просто стоит, очевидно, пребывая в сомнениях, как поступить дальше. Илья переливается на бок, упирается локтем в постель, чтобы приподняться и протянуть руку вперёд. Зацепить, удержать, придумать что-то расплавленным рассудком, чтобы вернуть всё на место. Заставить передумать и заполучить в свое распоряжение. — Останься, — надо же, удается что-то произнести, хотя язык еле ворочается. — Ne uhodi. Khochu tebya. Усилие не проходит незаметно для ослабленного, захмелевшего организма. У него определённо ещё сильнее плывёт перед глазами, и, чтобы удержать сосредоточенность, приходится часто моргать. Судя по всему, он делает это слишком медленно. Иначе, как объяснить, что вот он прикрыл глаза, а когда открыл — Соло уже на шаг ближе к нему? Илья моргает снова, секунда — а американец успел избавиться от своего пиджака. Ещё разок — и без того потрепанная его же стараниями рубашка исчезает в неизвестности. Просто растворяется в воздухе. Фокус, да и только. Иллюзия? Он зажмуривается нарочно, откидывается назад, парит целую вечность, пока не стыкуется затылком с пружинистой поверхностью постели, растягивая время непроницаемой, кружащей салютами перед закрытыми веками темнотой. Ощущает, как под чужим весом прогибается рядом матрас. Скрип. Возня долбит в забитые ватой ушные раковины. Сверху наваливается теплое, большое, крепкое. Как и было задумано. Хочется прижаться, сладко вздыхая, но скользящие по подбородку пальцы отвлекают. И наконец — поцелуй. Илья отвечает немедля, шарит налившимися тяжестью руками, обнимая и прижимая теснее. Так, что трудно дышать, уже почти невозможно, и где-то в легких что-то тянет, горит, жжёт, норовя ускориться, выплескиваясь пламенем в онемевшие конечности. Подстегивает двигаться, не дает отключиться, провалившись в хмельные грёзы. Губы отстраняются. Всё снова замирает, а распаленный дракон желания недовольно мечется внутри грудной клетки, крыльями переламывая ребра, заставляя разочарованно стонать, мол: вернись обратно! ну что же ты? — Я определенно потом об этом пожалею… — едва различимый шёпот, в котором угадывается благоговейное самобичевание, — мазком угрозы прямо по щеке. Почти подлая пощечина, но неподъемный груз для окончательно разомлевшего восприятия. Илья напрягается, тщетно ища последние крупицы трезвой рациональности в своем уплывшем, таком размазанном рассудке. И ему почти удается осознать смысл сказанного, но оно вдруг снова теряет свою значимость. Потому что разрастается жар, и крутящее возбуждение сбивает с толку, вынуждая вскидывать бедра, мычать умоляюще в новый поцелуй и перебирать жадными пальцами по чужой обнажённой коже. В этом изобилии непонятно уже ничего. Только одно неоспоримо — ему слишком хорошо, чтобы думать. Слишком хорошо, чтобы остановиться. *** Иногда откровенно паршивое настроение не спрятать даже за всеми масками, которые за годы притворства, казалось бы, должны были уже намертво срастись с лицом. Наполеон терпел откровенное фиаско в вопросе сокрытия своего огорчения по поводу непреодолимых жизненных обстоятельств. И, к сожалению, — хотя, может, и к счастью, — рядом находились люди, которым было не совсем плевать. В команде работалось крайне напряженно, и если Курякин — главная причина его раздражения и душевного расстройства, держал дистанцию, то вот Теллер униматься не собиралась и не раз за последние несколько недель успела выразить свое беспокойство. — Я в порядке, — предельно учтиво, но уже едва скрывая неудовольствие, тянул он на все вопросы Габи относительно своего состояния. Девушка не велась, надувала обиженно губы, но на пару дней отставала, оставляя Соло в покое, позволяя и дальше с мазохистским упрямством барахтаться в водовороте неутешительных мыслей. Близилось Рождество, но праздничным воодушевлением даже не пахло. Хотя вокруг настойчиво воняло созревшей, сочной людской радостью, хвойными охапками и имбирно-пряничными чудесами, обещавшими растаять во рту. Только Наполеону было слишком тухло среди этого всплеска красочного единения, которое за месяц до начала принялось яростно растравливать душу. На самом деле с каждым днём он все больше замыкался в себе, то и дело обращаясь к тому самому переломному моменту, когда все окончательно полетело к чертям. До того рокового вечера как-то удавалось держаться в рамках, потому что казалось очевидным — это всего лишь надуманное, вероятнее всего временное, мимолетное впечатление, которое вот-вот рассеется, не найдя ответного влечения. Иссохнет внутри, сгниет, погребенное в невзаимности. Но не срослось. После того, как было дозволено приблизиться, попробовать, коснуться, где и как хотелось — всё, невозможно было и далее беспечно притворяться, что ничего нет, что всё это его глупые выдумки, которые однажды выветрятся из головы и видимо, как бы абсурдно ни звучало, из сердца. Ну, подумаешь, подрочили друг другу! Чего такого? Всякое случается. И похлеще бывало. Но он отчего-то продолжает хандрить и, словно сентиментальная девчонка, смакует подробности, прокручивая сумрачные образы одного такого желанного и такого кривого момента. Хорошо, что хоть след от зубов Ильи на боку сошел на нет довольно быстро, ибо первое время он только и делал, что пялился на этот багровый отпечаток, подтверждавший реальность случившегося. Пялился, проводил пальцами, обреченно усмехался, восстанавливая в памяти мельчайшие детали сумбурного контакта с объектом своих мокрых снов, возвращающих в постыдный пубертатный период. То, что он совершенно увяз, бескомпромиссно втюхавшись в своего напарника, Наполеон понял довольно давно. Пусть дошло и не сразу, но зато как пришло осознание — прошибло знатно: долбануло молотом по затылку, серпом узорчато провело по внутренностям и по яйцам, холодными клещами безнадежности пересчитало позвонки. Надежду на взаимность он отмел сразу. Это же гребаный большевик! Красная угроза с каменной физиономией, недостроенными эмоциональными текстурами и несгибаемой линией поведения, внедренной в ДНК заботливой партией. Мало того, что мужчина, так еще и тщательно отлаженный робот советского производства, в коде которого никак не могло быть каких-либо порочных установок. Каково же было его удивление, когда этот самый русский робот начал ни с того ни с сего с упоением целовать его запястье, вылизывая и покусывая. Вот это точно шло вразрез со всем, что тот же Соло знал об СССР, и что успел узнать о самом Курякине за время сотрудничества. В первую секунду даже недоверчиво убеждал себя, что почудилось. Может, ему тоже подлили или подсыпали какой-нибудь дряни, вызывающей такие сказочно притягательные видения. А потом как ледяной водой окатило — всё происходит на самом деле. И тут же на контрасте прошибло жаром в самых интимных местах. Но тот факт, что Илья явно слабо соображал, что творит под воздействием наркотического напитка, омрачал приятное развитие событий. Конечно, безумно льстило, что в задурманенный разум большевика пришли именно такие желания, но все же Соло еще не пал настолько низко, чтобы этим воспользоваться. С тяжёлым вздохом Наполеон собрал в кулак всё своё самообладание, намереваясь быть джентльменом в данной ситуации и просто уложить русского спать, уйти в свой номер и там тихо-грустно подрочить в одиночестве, вызывая в воображении всякую похабщину с участием неприступного в обычной жизни Курякина. Коту под хвост все его благородные намерения! И святой бы не удержался, столкнувшись с подобным напором. Кто мог предположить, что наступит день, когда этот запретный прежде плод окажется настолько близко. Причем сам будет откровенно лапать Соло за задницу, впиваться зубами в низ живота, елозить своим дурацким подбородком по выпуклости в районе ширинки, а затем еще и примется раздевать с танковым упрямством. Смешно, но даже чувствуя себя последним идиотом, добровольно отказывающимся от свалившегося на голову счастья, Наполеон наскрёб в себе силу воли, которой позавидовали бы и крылатые небесные ублюдки. Отрыл из запыленных закромов поистине ангельское благоразумие, не поддался соблазну и сделал решительный шаг назад. Только бесполезно. Русский недотрога переиграл бывалого обольстителя. Вид фривольно развалившегося на постели, растрепанного КГБшника с томным надрывом просящего остаться, говорящего на своем варварском, но таком прекрасном языке, что хочет его — Наполеона, просто не оставил выбора. Тёмное, горячечное, неукротимое желание заставило мгновенно сорваться с места, стаскивая одежду прямо на ходу, лишь бы поскорее оказаться ближе. Завалиться сверху, придавить собой, и поймать наконец этот рот, позволяющий себе произносить такие провокационные вещи в присутствии Соло. Они целовались как-то глупо, влажно, хаотично, то притормаживая до по-рыбьи ленивого обмена слюной, то снова вступая в яростную схватку языками. Илья явно уплывал, штормил в бок, промахивался, пытаясь тереться о Наполеона пахом. И никак не собирался содействовать, увлекшись поцелуями. Пришлось самостоятельно стаскивать с него штаны. Впрочем, он определенно не был против, только глупо лягался своими длиннющими ногами, уверенный, что помогает. Преград становилось все меньше, а Илья практически подвывал от нетерпения, вскидывая бедра. И Соло вело от этого, как же чертовски его вело, словно он сам обдолбался чем-то категорически лишающим контроля. И он с готовностью обхватил член Курякина, едва до него удалось добраться, расправившись с его же безумно активными конечностями. Они так и не прекращали целоваться, а Илья в какой-то нервной лихорадке толкался в его кулак, и это было до удивительного здорово. Хватило всего пары минут, чтобы он внезапно кончил, обильно запачкав спермой руку Наполеона и собственный живот. Явно измученный происходящим, Илья откинулся назад, давая понять всем своим видом, что готов отрубиться. Тем не менее, его пальцы неряшливо пошарили по животу и паху Соло, кое-как возвращая благодарность. Хватка была откровенно слабая, а ритм рваный до утробного крика, и пришлось обхватить его руку поверх, чтобы направить попытки истинного энтузиазма в нужное русло. А также задать темп лишенной ориентиров, но готовой на все ладони русского. Так или иначе, незамысловатая тактика старого как мир движения вверх-вниз сработала и совсем скоро подвела к черте. Пальцы Ильи уже сдались окончательно и теперь только лишь мягко покоились где-то на выпуклости его тазовой кости, случайными сокращениями мышц добавляя своей интриги в процесс, когда Наполеон наконец довел себя до разрядки. С коротким стоном откинув голову, он зажмурился изо всех, не уверенный в полной мере, что произошедшее — не продукт его слишком богатого воображения. Но сладкое сопение русского и никуда не девшиеся с его кожи чужие пальцы были способны быстро убедить в обратном. Черт возьми, это случилось. Случилось на самом деле. Соло позволил себе замереть в этом мгновении на какое-то время. Полежать вот так в задумчивости, впитывая памятью, как губкой, каждое остаточное ощущение, каждый звук, каждое непреднамеренное касание шершавых холодных подушечек пальцев далекого от сознательности Ильи. Этот драгоценный подарок обстоятельств стоило зафиксировать хорошенько, отлить хотя бы в метафорическом гипсе, чтобы вытаскивать после в самые отчаянные времена и разглядывать со всех сторон крошащиеся, смазанные очертания сделанного на скорую руку слепка. В конце концов, оттягивать неизбежное до бесконечности перестало казаться такой уже замечательной идеей. Сперма засохла на пальцах и частично на животе, неприятно стягивая кожу и вызывая зуд. Курякин окончательно отдался власти мертвецкого сна, так что ни один мускул в его теле не собирался лишний раз напрягаться, и лишь отчетливое дыхание куда-то на ухо Наполеону подтверждало наличие жизни. Разбитый, практически разлетевшийся на кусочки, Соло на пробу поднял руку, завороженно отслеживая движения опустошенной, занемевшей кисти. Шевелиться казалось чем-то за гранью возможного, но усилием воли он всё же заставил себя оторваться от спящего Ильи, застегнуть брюки и подняться на ноги. С тихим вздохом потрясения, споро натягивая рубашку, он внимательно разглядывал представшее перед ним зрелище. Курякин, впервые такой трогательно беспечный, распластался поперек кровати, раскинув нелепо свои конечности, которые застыли в самой неудобной позе из возможных, обещавшей не самые комфортные ощущения при пробуждении. Нет, оставлять его в таком виде было просто бесчеловечно. Медленно проведя ладонью по своим волосам в жесте неизбежной обреченности, Наполеон уверенно вернулся к искушению, избавляя и без того довольно обнаженного русского от последних материальных препятствий. Обхватил безоговорочным объятием торс Ильи и приложил все усилия, укладывая в постель должным образом пока светлая, интенсивно готовящаяся к уничижающему похмелью голова не оказалась на мягкой подушке. Так-то лучше. Дело за малым: позаботиться о разбросанной возле кровати одежде Ильи, аккуратно её сложить. Привести в порядок самого себя, разгладив складки кое-как ранее отброшенного в сторону дорого пиджака. Захлебнуться еще раз видом безмятежного русского, прежде чем все же найти в себе силы просто уйти, предусмотрительно заперев за собой дверь. Остаток ночи мучает бессонницей. Лишь какой-то урывок часовой дрёмы позволяет в назначенный час спуститься в ресторан отеля, не вызвав ни у кого лишних подозрений своим потрепанным внешним видом. Укрывшись фальшивыми отговорками Наполеон тактично запрещает Габи будить Илью, выигрывая несколько часов до обеда, пока сам большевик не соизволяет почтить их своим присутствием. Соло впечатывается в него напряженным взглядом то и дело, как только угроза быть разоблаченным Теллер провисает на горизонте, когда её внимание оказывается неизбежно отвлечено хмурым лицом Курякина или собственными, нервно комкающими салфетку руками. Илья ведёт себя, как… Илья. Да, в пальцах, стискивающих картонку меню, определенно скопилось напряжение. Челюсть налилась тяжестью, в глазах растерянность и непонятный запал. Вот только ничего из этого не дает конкретного ответа на вопрос: а что большевик вообще помнит? Даже случайный смутный образ произошедшего, ощущаемый кратким впечатлением из сна, вполне мог вогнать русского в такое суетливое состояние. Наполеон давно не сталкивался с подобной неопределенностью в своей жизни. Какая-то неловкая русская рулетка (да-да, именно так, именно русская и именно рулетка), где случайностями забита вся обойма полностью. Пистолет, приставленный к виску, где с равной вероятностью может выскочить одна та самая необходимая пуля «он помнит», но скорее всего весь оставшийся магазин размозжит цель непреклонным фактом «он не помнит ничего». Это ожидаемо. Это, черт подери, закономерно. Смешно подумать, что он тайно рассчитывал на что-то другое. И всё равно, не сумев вовремя остановить себя, Наполеон быстрым шагом нагоняет в пустынном коридоре напряженную даже под неизменной коричневой курткой, монолитную спину Ильи, чтобы получить ответ. «Совсем ничего». Официально «совсем ничего». Тот самый предсказуемый финальный выстрел в мозговую мякоть, ставящий безоговорочную точку. Что ж, остается только уйти, сохраняя хотя бы нелепое подобие достоинства, и крутить-крутить до последнего эту грязную тайну в своей голове, пачкая безнадежно все мысли, нечаянно связанные с работой. Потрошить себе душу этим сладко-горьким загнавшим в сексуальную ловушку воспоминанием на одного. *** Так что, достаточно невежливо винить Наполеона Соло в том, что у него чрезвычайно паршивое настроение. Даже если оно длится неделями. Не на это он подписывался со всем этим групповым шпионажем. Хорошо, он понятия не имеет, на что подписывался, но пристальное внимание той же Габи давно и чрезвычайно выходит за всякие рамки приличий. Да, он виртуозно всячески старался урезать контакт с Ильей, лишь бы избавить их обоих от неловкости, но Габи, со всей своей нездоровой дерзкой любознательностью, словно задалась целью испытать его стоическое терпение на прочность. Каждый случайный разговор всё больше становился похож на допрос, во время которого в Наполеона разряжалась новая обойма искренней заботы и далеких от реальности предположений о причинах отсутствия даже натянутой вежливой улыбки. С другой стороны, проводить время в компании немки было куда приятнее, чем упиваться своими неутешительными мыслями в гордом одиночестве. Сама того не осознавая, Габи создавала отвлекающий белый шум, который иногда все же довольно метко добирался до сердцевины его душевных терзаний, успешно превращая тоску в куда более простое по своей эмоциональной гамме глухое раздражение. В один из таких дней, практически перед самым Рождеством, Наполеон сдался и на очередной шквал вопросов замученно протянул: — Я влюблен. Глаза девушки удивленно расширились. — Надо же, всё оказалось так просто, — выдохнула она с недоверием. — Когда хоть что-то в нашей жизни было просто? — изогнув бровь, поинтересовался Соло, одним выражением лица давая понять, что такая реакция его обижает. — Да, разумеется, — тут же исправилась Габи, на этот раз вздохнув с грустным согласием. Она помолчала немного, прежде чем решила вернуться к непринужденному тону. — И кто же эта роковая обольстительница? Наполеон нахмурился и медленно поднял на девушку взгляд. Упоминание «роковой обольстительницы» стало неожиданным ведром отрезвляюще холодной воды, безжалостно выплеснутым на голову. В самом деле, это у него в мыслях сплошной Илья, а для Габи он неизменный дамский угодник. Что ж, настал момент истины. — Это не она, — произносит Соло, невольно делая напряженные паузы между словами. — Это он. Габи замерла на мгновение, явно удивленная таким развитием событий. Несколько раз приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но не находя подходящих слов. Недоверчиво покачала головой и прищурилась, выискивая на его лице хотя бы намек на то, что она ослышалась или что это какая-то дурная шутка. Этот этап давно завершен, точка невозврата пройдена. Наполеону не до шуток, так что адамантовая серьезность его выражения лица так или иначе вынуждает девушку принять сказанное в качестве неизбежной реальности. — Я думала, тебе нравятся женщины, — отметила она осторожно, прощупывая границы дозволенного. — Мне и нравятся женщины, но влюбился я в мужчину, — выдохнул Соло, ощущая вновь нарастающее раздражение, которое столько лет удавалось чрезвычайно успешно скрывать за плодотворными гримасами учтивого равнодушия. Впрочем, если кто и мог пробить его отточенную временем невозмутимость, то, конечно же, их невозможный русский коллега, и для этого ему даже не обязательно было находиться в той же комнате. Габи облизнула губы, примиряясь с его ответом. Кивнула задумчиво сама себе и, судя по всему, пришла к мысли, что не стоит реагировать на его заявление, как на нечто особенное и выбивающее почву из-под ног своей полярностью. — В кого же? Я его знаю? — поинтересовалась она, возвращая тону прежнюю лёгкость, даже немного переходящую в игривость. Словно они две добрые подруги, сплетничающие о делах сердечных. Наполеон уставился на нее испытывающим взглядом, заставляющим немку поежиться и выдать целую серию эмоций, определенно выражающих сомнение в верности выбранного курса беседы. Что ж, а вот и еще один блокпост, после которого точно не будет пути назад. Пальцы бегло потёрли переносицу, пока он собирался с духом. — Ты знаешь его даже слишком хорошо. Мы работаем бок о бок уже полгода. Всё, последний мост недосказанности догорает, стремительно обращаясь в пепел. Подсказку очевиднее дать просто невозможно. — Что? Ты имеешь в виду… — на лице девушки медленно проступал шок осознания. — Серьёзно? Ты влюблен в нашего Илью?! Под пристальным вниманием расширенных зрачков Соло обреченно кивнул. — Надо же, — прошептала Теллер с едва скрываемым трепетом в голосе, словно у нее разом отказали голосовые связки. — Вот это засада. А он? — А что он? — переспросил Наполеон холодным снисходительным тоном. А что он, в самом деле? Он не помнит. Ему незачем помнить. — Он даже не знает? — от её слов сквозит недоверием и даже осуждением, которые сдавливают гортань и щекочут слезные железы. Нет уж, до этой грани Соло доходить не собирался. — Габи, ему ничего и не надо знать, — голос звучит суше и злее, чем следовало бы, но Наполеону нет до этого никакого дела. — Давай реально смотреть на вещи. Я не рассчитываю на взаимность. Я так-то вообще ни на что не рассчитываю, так что, пожалуйста, не сыпь мне соль на рану. Девушка снова взяла паузу, осматривая его внимательно с нечитаемым выражением лица. Потом всё же вздохнула изо всех сил своих миниатюрных лёгких, прежде чем с усилием подняться на ноги. Подошла к местному мини-бару и решительно открыла дверцу. Молча достала бутылку чего-то крайне горячительного. А вот это уже другой разговор. А вот это уже беседа, в которой, так и быть, Наполеон готов поучаствовать. *** Годы светских приёмов, натянутых улыбок и обязательного атрибута в виде бокала, полного неприлично дорогого и тем более кощунственно крепкого напитка, лишь бы занять руку, дают о себе знать. Наполеон задумчиво болтает оставшуюся на дне выпивку, глядя на мерно посапывающую на диване в его номере немку, и со вздохом и легким отвращением делает последний глоток. Кончики пальцев слабо пульсируют, выдавая воздействие алкоголя, но в голове по-прежнему сумрачно и противно и трезвее не бывает. Медленно покачав головой в такт собственным навязчивым мыслям, он решает, что стоит сходить проветриться, прежде чем предпринять стратегическую попытку уснуть этой ночью. Свет в коридоре отеля непростительно яркий для такого позднего времени суток — всё для удобства гостей. Наполеон щурится, моргает остервенело, привыкая к такому буйству ламп после скудного мягкого торшера в его номере. Лестничный пролёт преодолевается споро, не требуя взаимодействия с лифтом, раз уж его заселили на второй этаж в этот раз. На пути не встречается ни одного постояльца. Кругом пусто и тихо, нарушает покой лишь мерное гудение электричества, едва уловимое человеческому уху. Как и ожидалась, кивает Наполеон безмолвно самому себе, приближаясь к последним ступенькам. Но подняв наконец взгляд, непроизвольно вздрагивает, потому что проход в фойе внезапно загораживает чья-то фигура. Хватает пары секунд, чтобы глупые образы, раздражающие мозг своей регулярностью, трусливо отступили, отдав бразды правления сознанию, призванному разбираться с непредвиденной реальностью. Что он тут забыл? Зачем здесь стоит? Прямо под дурацкой веткой омелы, словно издеваясь, насмехаясь зло над чувствами Соло. Вряд ли русский знает, что этот символ Рождества означает и для чего так приметно расположился именно в непросматриваемом со стороны холла проходе. — Ты чего здесь делаешь? — спрашивает Наполеон, тут же подобравшись и вернувшись к своей привычной бесстрастной личине. — Стою, — задумчиво выдает Илья, склонив голову с нечитаемым выражением на лице. И это что-то новенькое. Обычно хватает одного беглого взгляда на Курякина, чтобы тут же установить причину его недовольства или радости. Пусть, чаще это и недовольство. Но сейчас что-то загадочное блуждает по его лицу, вырываясь на поверхность лишь незначительным изломом в уголках губ и подозрительным блеском пронзительных голубых глаз. — Есть какая-то причина, по которой ты здесь стоишь? — интересуется Соло с напускным снисхождением, застигнутый врасплох невозможностью расшифровать, какие эмоции кроются за этой непривычно таинственной мимикой. — Жду тебя, — еще более загадочно отвечает Илья, и Наполеону кажется, что он успевает засечь едва уловимую и вполне себе самодовольную усмешку. — Может, подойдешь? Мысли мечутся, презренная неуверенность нарастает по спирали. С чего он вообще взял, что Наполеон сюда придет? Откуда знал? Хотя, вряд ли бывалому агенту так уж затруднительно провести пару часов, напрасно слоняясь по коридору отеля, учитывая, что не раз и не два даже за время их совместной работы слежка затягивалась не просто на часы, а на дни, требуя непреклонного терпения. Значит, он мог и не знать. Главный вопрос не этот. Главный вопрос: зачем Илья его ждал? Хочется спросить. Хочется как-то сбросить усиливающееся напряжение и ответить что-нибудь резкое, язвительное, стирающее это неимоверное выражение с лица Курякина. Вернуть контроль, и рассудок, и понимание происходящего. Зачем Илья стоит под чёртовой омелой на выходе в фойе и ждет его? Ждет Наполеона, даже не зная точно, что он появится. Подходящие слова так и не рождаются в его разуме, а всё остальное удачно вязнет на кончике языка, не находя выхода изо рта. Поэтому, словно под гипнозом, как послушная марионетка, Соло делает то, что от него так внезапно потребовали. Нет, поправляет он себя, не потребовали, попросили, потому что тон Ильи ни в коей мере не звучит настойчиво. Его пригласили, и он мог отказаться, конечно. Мог вывернуть ситуацию иначе, но он решает поддаться. Он решает просто взять и подойти, как ни в чем не бывало, словно в столкновении с Ильей в столь поздний час без всякой на то причины нет ни толики дичайшей странности. Словно нет ничего странного, что Курякин вообще стоит здесь и ждет его и просит подойти ближе. Взвизги зачатков подозрительности, завязанных на инстинкте самосохранения, он безжалостно затыкает в силу их бессмысленности и противоестественности. Наполеон не мог сопротивляться и тогда, когда Илья явно страдал от последствий ядовитой невменяемости, собранной в напитке ушлого араба с извращенным чувством юмора. Как он мог сопротивляться сейчас? Мозговая деятельность онемела после ударной дозы бурбона, а на лице русского помимо всех этих неразборчивых эмоций отчетливо читается полная вменяемость. Шаг. Ещё шаг. Остановиться на расстоянии вытянутой руки и посмотреть выжидающе. Илья слегка качает головой. Недостаточно. Ещё шаг. Ещё немножко нерешительности, пока несгибаемая выдержка русского не иссякает. Оставшиеся полшага делаются сами собой, по наитию, следуя за безжалостной хваткой вцепившихся в его пиджак пальцев. Наполеон едва успевает сделать жизненно необходимый вдох прежде, чем на него обрушивается бескомпромиссный русский вал. Илья обхватывает своей мощной ладонью его затылок и целует. Целует так, что нет ни возможности, ни сил осмыслить этот факт. Остается только смириться и ответить. Илья целует его по собственной невообразимой инициативе и делает это так уверенно, так здорово и знакомо, что сложно не опешить. В движениях и напористости чужих губ никак не нащупывается новизна. Как будто для них это не в первый раз. Конечно, Наполеон знает, что это не в первый раз, но Илья… Чёртов Илья. Убийственно невозможный русский, который слишком хорошо разыграл беспамятный спектакль своим обычно вдоль и поперек читаемым лицом. Разумеется, он помнит, доходит до Соло в процессе. Илья помнил всё это время, но соврал. Значит, не хотел, проскальзывает в сосредоточенных на поцелуе мыслях. Не хотел тогда. Но захотел сейчас? Почему? Поцелуй разрывается из-за нехватки дыхания у обоих. Наполеон уверен, что выглядит до неприличного растерянным, но никак не может собрать свою обычную непробиваемую броню равнодушия. Лишь выдыхает с едва слышимым стоном, не отрывая взгляда от Ильи, чья рука всё ещё покоится на его затылке, словно там ей самое место. Что происходит, хочется спросить, но он не смеет открыть рот. Не собирается произнести и звука первым после такого. Илья это начал. Он и должен отвечать. — Так значит, ты влюблен в меня? — произносит наконец Курякин, и самодовольная, до этого тщательно скрываемая в чертах улыбка явственно разрастается на его лице. Влюблен? Откуда он знает? Здравый смысл вклинивается в борьбу с шоком, давая единственный адекватный ответ. Ну, конечно. Русские, эти их продвинутые технологии и внезапные места, куда их можно спрятать… — И давно у меня в номере жучок? — спрашивает он с улыбкой и напускной лёгкостью. Хотя, может лёгкость и не такая напускная, когда все самые изматывающие сомнения и угнетающие мысли в одно мгновение рассеялись, оставив лишь покалывание на губах. — Не было ни одного момента, когда бы его там не было. На лице Ильи продолжает играть загадочная усмешка, но на этот раз она ни капельки не раздражает. — Значит, ты помнил всё это время? — интересуется Наполеон, поражаясь тому факту, что не обижен даже в малейшей степени. Облегчение разносится по его скованному напряжением столько времени телу, и этого достаточно, чтобы отпустить. У них обоих всегда было достаточно причин притворяться, но то, что они сейчас стоят под глупой «веткой любви», не в силах оторвать конечности друг от друга, говорит само за себя. Илья кивает размеренно, не отрывая взгляда. В его глазах продолжают плескаться эмоции, которые Наполеону только предстоит расшифровать. — Но соврал? — всё же уточняет Соло, не сумев совсем уж заткнуть возмущенное эго. — Не был уверен, что тебе это нужно, — почти шёпотом произносит Курякин, и как же оказывается приятно осознать, что они оба ощущают себя уязвимыми и неуверенными, несмотря на всю браваду, маски, личины, ухмылки. Неизбежность настигает и бьёт под дых. В замутненном рассудке проносится сумбурная вереница роковой ночи, которая в итоге привела их в этот самый момент. Илья, вылизывающий его запястье и вгрызающийся в несчастную рубашку. Илья, во всём своём великолепии развалившийся на белых простынях огромной кровати, шепчущий, что хочет его. Он фокусируется на Илье, который стоит перед ним сейчас. Который помнит это всё. Который только что поцеловал его, как в последний раз. И уж точно нельзя допустить, чтобы этот раз действительно стал последним. — Мне это нужно, не сомневайся, — уверенно произносит Наполеон, накрывая руку Ильи своей и надавливая так, чтобы они снова оказались как можно ближе друг к другу. Чтобы обмениваться дыханием и не суметь воспротивиться желанию снова соприкоснуться губами. Чёрт с ним, может в этом поганом, лезущем из всех щелей Рождестве и есть что-то хорошее. И никто никогда не сможет ответить, была ли эта дурацкая ветка омелы настолько красная с самого начала или приобрела этот выдающийся оттенок после того, что ей довелось лицезреть.